Тень, ставшая явью. И явь, обернувшаяся в тень.

...Телемах напряжённо молчал. Он чувствовал этот тяжёлый, липкий взгляд на себе. Антиной стоял слишком близко. Всегда слишком близко в последнее время. Телемах поймал себя на том, что его глаза снова ищут пути отступления. Дверь слишком далеко, а Антиной к тому же загораживает проход. Окно было глупым решением, – слишком высоко. Да и что потом? Бежать по дворцу, чтобы все увидели, как царевич спасается бегством от одного из женихов? Это было до невозможности глупо. Глупо, учитывая, что вместе с Антиноем, в последние несколько дней, они проводят уж слишком много времени. И остальные, конечно же, начинают это замечать. Мысль о том, что этот человек вообще называется союзником, вдруг показалась чудовищной. А ведь Телемах и впрямь почти забыл. Эти дни, проведённые вместе, эти разговоры, эти планы... Антиной умел быть обаятельным, когда хотел. Умел казаться почти другом, почти наставником, почти... почти человеком. Телемах ловил себя на том, что запоминает каждое его слово, что ждёт новых встреч, что его мысли всё чаще возвращаются к этому человеку. Но сейчас, глядя в эти холодные, расчётливые глаза, пробирающие до дрожи каким-то тёмным, собственническим огнём, – Телемах вдруг отрезвел. Будто кто-то плеснул ледяной водой в лицо. – Ты всё ещё не понимаешь, – низко и вкрадчиво произнёс Антиной. Он даже говорил так, словно старался убедить в чём-то маленького ребёнка. Настроить его мировоззрение так, чтоб их взгляды были направлены в одну, общую сторону. В ту сторону, на которую укажет Антиной. Ведь права на собственное мнение Телемах не имел. Ни раньше, ни сейчас. Телемах откинулся спиной к каменной стене, потому что дальше было попросту некуда. Антиной сделал шаг, нависая над ним, заполняя собой всё пространство. – Когда я взял тебя под свою защиту, когда вложил в тебя время и знание – это перестало быть сделкой. И стало правом. Правом. Внутри у Телемаха что-то оборвалось. Весь тот туман, в котором он существовал последние дни, развеялся в одно мгновение. Он смотрел на Антиноя и видел не наставника, не союзника, не того, с кем они вместе тренировались и строили планы. Он видел опасность. Видел того, кто всё это время просто ждал момента, чтобы предъявить права на «собственную добычу». Антиной поднял руку, и его пальцы легли на виски Телемаха. Прикосновение было почти нежным – и от этого особенно отвратительным. Пальцы скользнули по влажной от напряжения коже, по виску, к скуле, останавливаясь к линии челюсти. – Я открыл в тебе то, чего другие не видели, – продолжал Антиной, и его голос обволакивал, душил, проникал под кожу. – Я разжёг огонь, который они приняли бы за слабость. Он приподнял лицо Телемаха за подбородок, сдавливая с такой силой, чтоб лишить возможности отвернуться. Заставил смотреть в глаза. – И теперь, когда пламя наконец занялось, ты думаешь, я позволю другому греться около него? Позволю чужому голосу звучать в голове, которую я формировал? Взгляд Антиноя изменился. Тот холодный расчёт, который Телемах привык в нём видеть, куда-то исчез, уступив место чему-то первобытному. Жадности. Собственничеству. Чистая, неразбавленная одержимость человека, который привык получать всё, что захочет. И сейчас он хотел Телемаха. Конечно, такая жажда обладать царевичем не укрылась и от него самого. Телемах видел это и прекрасно всё понимал ещё с самого начала. Он всегда оставался лишь методом достижения определённой цели, и не важно, какой именно она была. Трон? Достичь его можно через Телемаха, как считали остальные женихи, и, конечно же – Антиной. Власть, состояние, статус? Всё, до чего никогда не мог добраться сам Телемах, благодаря нему же становилось лёгким путём в их борьбе за первенство. Как глупо и иронично. Вот только Антиною нужно было не совсем это. Точнее – ему нужно было всё сразу, но так, чтоб Телемах сам вложил это ему в руки. Телемах смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри закипает злость. На всё происходящее, на Антиноя. На себя. Но злость сейчас была правильным чувством. Злость не даст забыться. – Ты уже мой, Телемах. – шёпот Антиноя стал густым, как смола. – Каждой своей мыслью, рождённой в наших беседах. Каждым своим шагом, который стал твёрже после моих уроков. Я не делюсь своим. Никогда. И не начну с тебя. Телемах смотрел, как взгляд Антиноя медленно опускается с его глаз на губы. И в этом взгляде не было ничего, кроме жадности. Голой, неприкрытой жажды обладания. Его губы дрогнули сами собой. Он почувствовал, как пересохло во рту, как сжалось горло, как прерывистое дыхание вырывается из груди. Потом губы сжались в тонкую линию. Антиной наклонился. Медленно, смакуя каждое мгновение. Их лица оказались на одном уровне, расстояние между ними измерялось теперь только теплом выдыхаемого воздуха. Антиной вдохнул жадно, глубоко, будто пробуя его на вкус за мгновение до того, как коснуться. А потом он разрушил оставшееся между ними расстояние. Его губы коснулись губ Телемаха. Рука, упиравшаяся в стену, переместилась на шею, пальцы впились в кожу у основания черепа, фиксируя голову, не давая отстраниться. В этом поцелуе не было ничего, кроме присвоения. Антиной целовал его так, будто ставил клеймо. Будто хотел оставить след не на губах, а в самой глубине сознания. Пробраться в мысли. Под кожу. Телемах позволил этому случиться. Позволил, потому что борьба сейчас означала бы проигрыш. Потому что любой намёк на сопротивление Антиной воспринял бы как вызов – и кто знает, чем бы это кончилось. Потому что иногда единственный способ выиграть – это сделать вид, что ты сдаёшься. Но внутри него не было ни капли согласия. Ни капли тепла. Ни капли того тумана, в котором он пребывал все эти дни. Телемах напрягся до едва ощутимой дрожи, но не отталкивал Антиноя. Его губы оставались неподвижными под губами Антиноя, холодными и податливыми, всё ещё сжатыми в тугую линию. Он стоял и терпел. Это было единственное, что он мог сделать сейчас. Терпеть и ждать, пока это закончится. Потому что любое сопротивление Антиной использует против него. Превратит в ещё один аргумент, ещё один крючок, ещё одну ниточку, которой опутает его по рукам и ногам. Но Антиною этого пассивного принятия оказалось недостаточно. Его поцелуй стал требовательнее, настойчивее. А затем его рука, лежавшая на шее Телемаха, сместилась. Большой палец и указательный сомкнулись на его челюсти, прямо под скулами, сжимая кожу до боли. Сила, с которой он сжал, заставила челюсти Телемаха невольно разомкнуться под давлением. И вот тогда что-то внутри Телемаха щёлкнуло. Ладони с силой упёрлись в грудь Антиноя, а после он уверенно надавил, заставляя того отстраниться. Телемах отшатнулся в сторону, пока его грудь вздымалась от прерывистых, хриплых вдохов. Он резко вытер рот тыльной стороной ладони, скривившись. Губы горели от омерзения. Во рту был привкус чужой слюны, чужой власти, чужой одержимости, и его тошнило сразу от всего этого физически. Его глаза, широкие и блестящие от адреналина и ярости, метались по комнате, не находя покоя. Он не мог смотреть на Антиноя. Не мог заставить себя задержать на нём взгляд дольше чем на мгновение. Потому что если он посмотрит – либо ударит снова, либо сломается. А ни того, ни другого нельзя было допустить. – Что… что ты творишь? – выдохнул он, и голос прозвучал так, будто его душат. Хрипло, сорванно, с отвращением, которое невозможно было скрыть. – Что это было? Антиной выпрямился. Медленно, слишком медленно, поправил складки на своей тунике там, где ладони Телемаха оставили небольшие неровности. Спокойный. Уверенный в себе. Будто ничего особенного не произошло. – Я утверждал то, о чём только что говорил, – ответил он ровным голосом. – Кажется, моё послание было недостаточно ясным. Пришлось подчеркнуть. – Это не «послание»! – Телемах сжал кулаки, но не сделал и шага вперёд. Сила, с которой он начал это говорить, испугала его самого – голос сорвался на крик, и пришлось сделать усилие, чтобы вернуть ему подобие контроля. – Это… это безумие! Ты говоришь об Амфиноме, об угрозах, о контроле… а сам делаешь это? Ты что, с ума сошёл? – Напротив, – Антиной сделал ленивый шаг в сторону, отрезая путь к двери самим своим присутствием. – Это единственное, в чём есть смысл в этом абсурдном дворце. Вся эта возня за трон, за твою мать, за власть… она пуста. Шум пустоголовых детей. Он снова посмотрел на Телемаха, и в его взгляде было что-то новое. Не только жадность обладания, но и странное, извращённое..восхищение? Восхищение этой вспышкой сопротивления. Телемах невольно вздрогнул, заметив этот взгляд. Антиною определённо нравилось то, что он лепил из Телемаха. Точнее – что пытался слепить. – А вот ты – довольно настоящий. Гнев твой настоящий. Страх твой настоящий. И сила, с которой ты совершаешь все свои поступки… она тоже настоящая. Я её в тебя вложил. И я не позволю ей тратиться на кого-то другого. Слова Антиноя были такими гладкими, такими правильными, такими… лживыми. Он говорил о силе, о контроле, о том, что сделал Телемаха сильным. Но на самом деле он просто хотел им владеть. Присвоить. Сделать своей вещью. Антиной снова приблизился, но остановился в двух шагах, держа дистанцию. –Я сделал тебя сильным, Телемах. И сильным ты будешь только со мной. Потому что я – единственный, кто не боится этой силы. Кто хочет её видеть. Кто требует её. Все остальные – или сломают тебя, или заставят тебя сделать это самостоятельно. Выбирай. Телемах стоял, прислонившись к стене, как будто она одна удерживала его на ногах. Отвращение и ярость на его лице боролись слишком заметно и отчётливо. Он чувствовал, как слова Антиноя проникают сквозь кожу, пытаясь отравить разум. Как они ищут слабые места, щели, в которые можно вползти и обосноваться там. Но он не позволял. Цеплялся за свою злость, как за единственное спасение. Удар был стремительным и жёстким. Кулак со всей силы врезался Антиною в скулу. Телемах даже не подумал – просто тело сработало быстрее, чем разум. Та самая мышечная память, которую Антиной же в него и вложил на своих проклятых тренировках. – Лжец! – выкрикнул он сорванно. – Такой же лжец, как и все они! Ты хочешь того же, чего и остальные, только твой способ грязнее. Антиной отшатнулся от удара, пошатываясь. По его коже поползло алое пятно. Но он не разозлился. Не набросился в ответ. Он смотрел на Телемаха с каким-то диким, ненасытным интересом. Искажённая улыбка тронула его окровавленную губу. – Наконец-то, – прошипел он. – Я уж думал, ты совсем свой нрав растерял. Телемах ударил снова. И ещё. И ещё. Он не думал, не выбирал цели, просто бил, куда придётся, пока Антиной парировал, ловил, сковывал его движения. Они сшиблись, сбивая со стола кувшины, спотыкаясь о шкуры на полу. Антиной не пытался нанести ответный удар. Он только сдерживал и изматывал, как на тренировке. И постепенно рывки Телемаха становились слабее, дыхание превратилось в судорожные всхлипы, силы таяли с каждой секундой. Ярость выгорела, оставив после себя пустоту. И в этой пустоте начал проступать страх. Антиной обхватил Телемаха сзади, его руки сомкнулись вокруг его груди и живота, прижимая спину к своей груди. Телемах замер. Дрожь, сотрясавшая всё тело, не прекратилась, но сил сопротивляться больше не было. Он обвис в этих железных объятиях, голова бессильно упала назад, на плечо Антиноя. И в этот момент он попытался думать. Не получалось. Мысли путались и разбегались, не формируясь во что-то конкретное. В ушах шумела кровь, сердце колотилось где-то в горле, каждое слово Антиноя отдавалось дрожью в позвоночнике. Телемах напоминал себе, что должен собраться. Что он не может сдаться так просто, и, уж тем более – не сейчас. Не тогда, когда он подобрался к Антиною настолько близко. Тихо, прямо в ухо, донёсся хриплый от драки голос Антиноя: – Видишь? Вот что происходит, когда ты выходишь из-под контроля. Когда твоя сила не направлена, она бьёт наугад. Себе же во вред. Он сжал сильнее, заставив Телемаха коротко вдохнуть. – В этом нет ничего плохого. Как и в твоей ярости. Но эту ярость… нужно отдать в руки того, кто знает, как ею пользоваться. Телемах слушал и чувствовал, как внутри, под слоем страха и отвращения, начинает вызревать что-то холодное и твёрдое. Кристаллик здравого смысла. Мысль. Антиной думает, что он сдаётся. Что у него получилось сломать Телемаха, заставить поверить ему. Это хорошо. Пусть думает так и впредь. Антиной ослабил хватку, позволив перевести дух. Телемах чувствовал, насколько внимательный взгляд Антиноя направлен на него, а потому со всех сил старался успокоить собственное бешено колотящееся сердце и сбившееся дыхание. Нельзя было позволить Антиною думать, что в Телемахе ещё осталась жажда к борьбе. К отстаиванию своих границ и идеалов. Раз уж тот решил, что смог подчинить его себе – это было к лучшему. И могло сыграть на руку. – Дай мне этот контроль, Телемах. Добровольно. И ты никогда не будешь так потерян и слаб, как сейчас. Я буду твоим гневом. Твоим клинком. Твоей волей. А ты… ты будешь силой, которой я буду управлять. И вместе мы сметём всех, кто стоит у нас на пути. Телемах выдохнул. Длинно, шумно, почти по-звериному. Он неловко, как ребёнок, уткнулся лицом в скомканную ткань туники Антиноя на его груди, закрыв глаза. Не потому, что хотел близости. Не потому, что искал утешения. Потому что так было нужно. Потому что если Антиной увидит его глаза сейчас – он поймёт. Поймёт, что никакого согласия нет. Что внутри только холодный, расчётливый страх и одна-единственная мысль, пульсирующая в такт ударам сердца: Телемах сможет пережить это. Сможет переиграть его. А после заставит его заплатить за каждую секунду этого унижения. Но не сейчас. Не сейчас. Сейчас нужно просто выжить. Просто продержаться и не сломаться. Он стоял в чужих руках, прижимаясь лицом к чужой груди, и позволял Антиною думать, что тот победил. Потому что иногда единственный способ выиграть – это сделать вид, что ты проиграл. Наверное, что-то надломилось в нём в этот проклятый день. Тогда, целуя Телемаха, Антиной, вероятно, был уверен в том, что он смог подчинить его себе. Изменить. Исправить под себя. Он ведь всегда старался сделать именно это. Слепить из Телемаха что-то, подвластное лишь ему одному, а после гордиться своим творением. Вот только всё, что получилось сделать в итоге – вызвать в душе Телемаха бурю эмоций. И ни одна из них не предвещала ничего хорошего. Тяжёлые, чужие руки Антиноя на своих плечах, почему-то не вызывающие того отторжения, которое должно было бы возникнуть. Антиной прижал его к себе, и Телемах выдохнул. Выдохнул так, как выдыхают перед прыжком в пропасть. Со стороны это наверняка выглядело как расслабление. Как принятие или согласие. Антиной точно счёл это подобным образом. На деле же он в тот момент лишь сжал зубы покрепче. Крепче, чем когда-либо в жизни. До боли в челюсти, до звона в ушах. Потому что если бы он позволил себе хоть на мгновение поверить, что это не игра, не расчёт, не очередной ход в чужой нелепой войне, – он бы просто не выдержал. Сломался бы. Расплакался, как ребёнок. Или снова ударил. Или сделал бы ещё какую-нибудь глупость, которая стоила бы им обоим всего. Поэтому он сжал зубы и стал думать. Он думал о предательстве. Оно жило в нём задолго до этого дня. С тех пор, как он понял, что никто не придёт на помощь. С тех пор, как он осознал, что чтобы выжить, нужно стать таким же, как они. Или хуже. Каждый день своего существования Телемах думал о всём том, про что неустанно напоминал Антиной. Ему придётся предать свою наивность, свою веру в справедливость, свои детские представления о том, что добро всегда побеждает. Он думал о том, как переступит через себя, если понадобится. Как будет лгать, изворачиваться, играть чужими жизнями. Но после поцелуя он задумался лишь сильнее. Потому что раньше всё было просто. Был враг в лице женихов. Был дом, который нужно защищать. Была мать, которую нужно спасти. Были правила, пусть жестокие, но понятные. А теперь появился Антиной. Человек, который не был другом. Который никогда им не станет. Который в любой момент мог перерезать ему глотку, если это окажется выгоднее, чем держать его рядом. Телемах знал это. Понимал каждым нервом, каждой клеткой своего тела, привыкшего ждать удара со всех сторон. Что связывало их теперь? Этим вопросом Телемах задавался вновь и вновь, перебирая варианты. Жажда власти? У Антиноя она была. У Телемаха была скорее жажда вернуть то, что принадлежит ему по праву. Не совсем одно и то же. Но было и что-то ещё. Что-то, что Телемах не мог объяснить словами, но чувствовал кожей. Одержимость. Он видел её в глазах Антиноя. Тот смотрел на него не как на союзника и даже не как на пешку в большой игре. Он смотрел на него как на вещь. Как на личный трофей, который нужно завоевать, присвоить, подчинить. Антиной хотел владеть им –не телом, нет, с телом всё было проще. Он хотел владеть его волей. Его решениями. Его душой, в конце концов. И это было одновременно отвратительно и... полезно. Потому что одержимость – это слабость. Это нить, за которую можно дёрнуть. Антиной думал, что охотится на Телемаха. Он не замечал, что оставляет слишком много следов. Слишком часто смотрит. Слишком много позволяет. Слишком явно выделяет царевича среди всех прочих пешек на доске. Телемах видел это. Видел и запоминал. Откладывал в памяти каждую заминку, каждый лишний взгляд, каждую странную интонацию, с которой Антиной произносил его имя. Телемах вышел из покоев Антиноя и сразу же прислонился спиной к стене коридора. Ноги не держали. Руки тряслись. Он смотрел на свои пальцы, которые дрожали мелкой, противной дрожью, и он не мог это остановить. Сколько ни сжимал кулаки, сколько ни пытался взять себя в руки – все попытки оставались бесполезными. Тело жило своей жизнью, напуганное до самого нутра, и отказывалось подчиняться. Телемах глубоко вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Прислонился затылком к холодному камню и закрыл глаза. В голове был хаос. Он прокручивал случившееся бесчисленное количество раз, навязчиво, не в силах остановиться. Поцелуй. Удар. Драка. Эти руки, сжимающие его, прижимающие к себе. Голос, шепчущий в ухо про контроль и силу. И его собственное тело, обмякшее в этих руках. Прижавшееся к чужой груди. Закрывшее глаза. Стыд жег изнутри, хуже любого пламени. Собственные убеждения в том, что он сможет вынести всё это становились слабым, но единственным глотком воздуха среди бескрайнего моря проблем. Телемаху, кроме себя самого, просто не на кого было больше положиться. И не от кого было ждать поддержки или понимания. Он успокаивал себя мыслью, что рано или поздно сможет поквитаться с ним. Но как? Как переиграть того, кто знает тебя лучше, чем ты сам? Кто видел тебя слабым, сломленным, трясущимся в его руках? Кто держал твоё лицо у своей груди и чувствовал, как бьётся твоё сердце? Телемах не знал ответа. И это было страшнее всего. Он открыл глаза и уставился в пустоту коридора. Факелы горели тускло, отбрасывая длинные тени на каменные стены. Где-то вдалеке слышались голоса пирующих женихов, которые всё ещё не расходились. Их пьяный смех долетал сюда приглушённым эхом, напоминая о том, что мир продолжается. Что для них ничего не изменилось. Для Телемаха изменилось всё. Он думал о том, что делать дальше. Идти к себе? Запереться и проваляться до утра, пытаясь забыть этот вечер? Или, наоборот, вернуться к Антиною и сделать вид, что ничего не случилось? Продолжать игру, в которой он только что так позорно проиграл раунд? Мысли путались, цеплялись одна за другую, рождая только новые вопросы и ни одного ответа. – Телемах? Голос за спиной прозвучал так неожиданно, что Телемах вздрогнул всем телом, резко обернулся и замер. Амфином. Он стоял в трёх шагах, чуть в тени, но Телемах сразу узнал его. Этот человек всегда держался особняком, даже среди женихов. Не пил лишнего, не участвовал в их пьяных разборках, не домогался служанок. Просто сидел в углу, наблюдал, улыбался своей спокойной, немного печальной улыбкой и ждал. Чего именно ждал – никто не знал. Но Телемах всегда чувствовал, что Амфином самый опасный из них. Не мог объяснить себе этого, но был уверен почти полностью. – Ты в порядке? – Амфином сделал шаг вперёд, и свет факела упал на его лицо. Обычное лицо, ничем не примечательное. Такое бывает у людей, которые умеют быть незаметными, когда хотят. – Ты выглядишь... взволнованным. Телемах сглотнул. Попытался убрать руки за спину, чтобы скрыть дрожь, но получилось как-то неловко, по-детски. – Всё хорошо, – ответил он предательски дрогнувшим голосом. – Просто… поздно уже. Устал. Амфином кивнул, будто принимая объяснение. Но в его глазах мелькнуло что-то странное. Понимание? Сочувствие? Телемах не мог разобрать. – Понимаю, – тихо сказал Амфином. Он приблизился ещё на шаг, оказавшись почти рядом. От него пахло вином и ещё чем-то – можжевельником, кажется. Дорогие благовония. – Эти вечера… они выматывают. Постоянно быть на виду, постоянно ждать подвоха. Я знаю, каково это. Телемах промолчал. Он не понимал, к чему клонит Амфином, но интуиция кричала об опасности. Всё, что связано с этим человеком – опасно. – Ты держишься молодцом, – продолжил Амфином, и его голос звучал мягко, почти по-отечески. – Честно. Я наблюдаю за тобой, знаешь ли. Давно уже. И вижу, что ты не такой, как они думают. Ты сильнее. Он сделал паузу, будто давая Телемаху возможность осмыслить услышанное. – Знаешь, если тебе когда-нибудь понадобится помощь… – Амфином пожал плечами, изображая небрежность. – Я рядом. Всегда. Не стесняйся обратиться. Телемах напрягся. Слишком добрый. Слишком мягкий. Слишком правильный. Такие люди просто так помощь не предлагают. – С чего вдруг? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты же один из женихов. Амфином усмехнулся. Не обиженно, а как-то грустно, будто Телемах сказал что-то наивное. – Жених, – повторил он. – Да. Но это не значит, что я желаю тебе зла. Понимаешь, есть разница между тем, чтобы добиваться своего, и тем, чтобы топить других. Я предпочитаю первое. Он посмотрел на Телемаха долгим, внимательным взглядом. – А ты, кажется, сейчас тонешь. Я ошибаюсь? Телемах сглотнул. Комок в горле стоял такой, что дышать было трудно. Этот человек видел слишком много. Или просто угадал? Или знает что-то? – Я не тону, – выдавил он. – Хорошо, – легко согласился Амфином. – Значит, просто устал. Тогда иди отдыхай. – он кивнул в сторону коридора, ведущего к покоям Телемаха. – Но запомни мои слова. Если что – я готов тебе помочь и быть рядом в трудную минуту. Не с ними, не с кем-то ещё. Просто рядом. Тебе ведь всегда не хватало опоры, да? Он сделал ударение на последних словах, и от упоминания «опоры» у Телемаха по спине пробежали мурашки. – Спокойной ночи, царевич. Амфином развернулся и медленно пошёл прочь, в сторону пиршественного зала. Его шаги звучали ровно, спокойно, уверенно. Он не обернулся. Телемах остался стоять в коридоре, глядя ему вслед. Руки всё ещё тряслись. В голове всё ещё был хаос. Но к хаосу этому добавилось ещё кое-что. Новый вопрос, тяжёлый и липкий, как смола: «Что ему на самом деле нужно?»

***

Следующий день прошёл как в тумане. Телемах поднялся с рассветом, – если он вообще спал этой ночью, – несколько часов ворочался на жёстком ложе, глядя в потолок, и прокручивал в голове события минувшего вечера. Каждый раз, закрывая глаза, он чувствовал на своей шее чужие пальцы, слышал голос Антиноя, шепчущий про контроль и силу, ощущал прикосновение губ, от которого до сих пор сводило скулы. Он вставал, пил воду, ложился снова. Бесполезно. К утру тело существовало отдельно от сознания. Телемах оделся, вышел во двор, сделал несколько кругов – тренировка, заученная до автоматизма. Руки двигались сами, ноги сами знали, куда ступать, а мысли были где-то далеко. Он вновь и вновь возвращался к тому моменту, когда обмяк в руках Антиноя, прижался лицом к его груди, закрыл глаза. Он неустанно повторял себе, что не сломался. Что эта ситуация не стала критической, и никак на него не повлияла. Повлияла, конечно, однако он пытался убедить себя хотя бы в том, что смог остаться в здравом рассудке и не уйти в переживания с головой. Что просто сделал то, что было нужно и не более того. Но легче не становилось. Потому что где-то в глубине души, в самой тёмной её части, зарождалось сомнение. А действительно ли он выжидал? Действительно ли это была игра, или он просто нашёл оправдание собственной слабости? Он гнал эту мысль прочь, но она возвращалась вновь и вновь, как назойливая мошка. День тянулся бесконечно. Телемах делал всё, что положено – принимал нескольких просителей, которых удалось отогнать от матери, перебросился парой слов со старыми стражами, даже пообедал в компании слуг, потому что в пиршественном зале находиться после ссоры Антиноя и Амфинома не мог. Еда не лезла в горло, вино казалось кислым, люди раздражали. Он искал взглядом Антиноя. И боялся, что найдёт. Но Антиной не появлялся. То ли сам избегал встречи, то ли был занят своими делами – Телемах не знал. И не знал, радоваться этому или тревожиться. Ближе к вечеру он понял, что ему нужно побыть одному. Действительно одному, а не в окружении стен, за которыми кто-то ходит, дышит, подслушивает. Он вышел во внутренний двор, где росли старые оливы, и сел на каменную скамью, глядя на закат. Небо горело алым и золотым. Где-то кричали птицы, готовясь ко сну. В городе за стенами дворца зажигались первые огни. Телемах смотрел на всё это и чувствовал себя чужим. Он думал об Антиное. Об Амфиноме. Об отце, которого никогда не знал. О матери, запертой в своих покоях, ткущей погребальный саван, чтобы оттянуть неизбежное. О женихах, которые пируют в его доме, пьют его вино, жрут его мясо и ждут, когда можно будет разорвать его семью на части. Он думал о том, что вчера Антиной поцеловал его, объявляя права собственности. Он думал о том, что сегодня ночью в коридоре Амфином предложил ему помощь. Слишком мягко, слишком вовремя, слишком правильно. И он не знал, кому из них можно верить. И можно ли вообще. – Красивый закат, правда? Телемах вздрогнул и резко обернулся. Сердце подпрыгнуло к горлу, руки машинально сжались в кулаки. Амфином стоял в трёх шагах, чуть в тени оливы, и улыбался всё той же спокойной, немного печальной улыбкой. В руках он держал две глиняные кружки. – Прости, не хотел пугать, – сказал он, делая шаг вперёд. – Увидел тебя здесь, подумал – может, составишь компанию? Вино хорошее, из моих запасов. Не то кислятина, которой нас поят в зале. Он протянул одну кружку Телемаху. Тот помедлил, но взял. Просто чтобы занять руки, чтобы было что делать. – Откуда ты знал, что я здесь? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Не знал, – пожал плечами Амфином, усаживаясь на другой конец скамьи. – Шёл мимо, увидел. Решил подойти. Если хочешь побыть один – я уйду. Скажи только. Он не смотрел на Телемаха, смотрел на закат. И это было… правильно. Не давил, не лез в душу, просто сидел рядом. На секунду даже показалось, словно он действительно не ждёт ничего взамен. Телемах сделал глоток. Вино и правда оказалось хорошим – терпким, чуть сладковатым, с привкусом трав. – Нет, – сказал он после паузы, вздохнув. Амфином уже нарушил его покой, так что не было смысла теперь прогонять его, лишая тем самым себя возможности узнать, чего тот на самом деле хочет. – Оставайся. Они сидели молча, глядя, как солнце медленно опускается за горизонт. Телемах мысленно всё искал хотя бы одну тему, за которую можно зацепиться, чтоб начать расспрашивать Амфинома издалека. Он бесконечно устал от того, что ему постоянно приходилось усердно думать, прежде чем сказать или спросить хоть слово. С Амфиномом, Антиноем, другими – не важно. Каждое сказанное слово должно было быть продумано наперёд, чтоб не оказаться в проигрышной позиции. – Ты вчера не ответил на моё предложение, – нарушил молчание Амфином. Голос его звучал мягко, без нажима. – Я понимаю. Ты мне не доверяешь и это правильно. Тот, кто доверяет слишком быстро, – долго не живёт. Телемах покосился на него. – А ты предлагаешь себя в качестве исключения? Амфином усмехнулся. – Я не предлагаю себя в качестве кого бы то ни было. Я просто говорю: если тебе понадобится помощь, я рядом. Без условий, без обязательств. Просто потому что… – он запнулся, будто подбирая слова. – Потому что я вижу, как тебе тяжело. И не хочу, чтобы ты сломался. – С чего ты взял, что я могу сломаться? – резко спросил Телемах. Амфином посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. В сумерках его глаза казались почти чёрными, и в них не было ни насмешки, ни жалости. Только странное, спокойное понимание. – Потому что я вижу, как ты сжимаешь кулаки, когда думаешь, что никто не смотрит. Потому что я слышал вчера твой голос – ты сказал, что устал, но усталость так не звучит. – он помолчал, вздохнув. – И потому что я знаю, что такое, когда весь мир против тебя. Когда те, кто должен защищать, оказываются врагами. Когда единственный, кому можно верить – это ты сам, но и себе верить страшно. Слова падали в тишину, как камни в воду. Каждое находило цель. Телемах молчал, боясь, что голос выдаст его. Потому что Амфином говорил о том, что он чувствовал каждый день последние годы. О том, о чём он никогда никому не рассказывал. – Я не прошу слепо верить мне, – продолжил Амфином. – Я прошу только об одном: если дойдёт до крайности, если некуда будет идти – вспомни, что я здесь. – Почему? – выдохнул Телемах. – Почему ты это делаешь? Ты же один из них. Ты хочешь жениться на моей матери, хочешь власти, хочешь… – Хочу, – перебил Амфином спокойно. – Да, хочу. Но есть вещи важнее власти. Например, справедливость. Телемах фыркнул. – Справедливость? Во дворце, где женихи разоряют мой дом уже несколько лет? Где никто пальцем не пошевелил, чтобы помочь? Ты говоришь о справедливости? – А ты думаешь, я не пытался? – в голосе Амфинома впервые прорезалась горечь. – Думаешь, я не говорил им, что так нельзя? Не уговаривал остановиться? Я говорил. Много раз. Меня никто не слушал. Он отставил кружку и повернулся к Телемаху, глядя прямо в глаза. – Я не могу остановить их всех. Но я могу не дать им уничтожить тебя окончательно. Это единственное, что в моих силах, если ты не поможешь мне. И я делаю это. Телемах смотрел на него и пытался найти ложь. Фальшь. Игру. Хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы понять, что этот человек врёт. Не находил. – Допустим, я поверю тебе, – сказал он медленно. – Допустим, я приму твою помощь. Что дальше? Амфином пожал плечами. – Дальше – посмотрим. Может быть, тебе понадобится защита. Может быть, совет. Может быть, просто кто-то, кто выслушает и не осудит. Ты слишком...одинок. Он поднялся со скамьи, поправил хитон. – Подумай, Телемах. Не торопись. Взвесь всё сам. И знай, что моё предложение не сгорит завтра на рассвете. Оно будет действовать столько, сколько нужно. Он уже собрался уходить, но задержался на мгновение. – И ещё… будь осторожен с теми, кто слишком быстро стал тебе близок. Иногда заботой прикрываются те, кто хочет только одного – владеть. – он посмотрел на Телемаха с каким-то странным выражением. – Ты понимаешь, о ком я. И ушёл, не дожидаясь ответа. Телемах остался сидеть на скамье, глядя в темнеющее небо. Слова Амфинома въедались в мозг, как кислота. «Заботой прикрываются те, кто хочет только одного – владеть». Он говорил об Антиное. О ком же ещё. Телемах сжал кружку так, что пальцы побелели. Слишком много голосов. Слишком много советов. Слишком много желающих ему «помочь». Кому верить? Где правда? Он думал об Антиное. О его руках на своей шее, о его голосе, о его поцелуе. О том, как он сказал: «Ты уже мой». Вчера это вызвало только ярость. Сегодня, после разговора с Амфиномом, к ярости примешалось сомнение. А если Амфином прав? Если Антиной действительно только притворяется союзником, а на самом деле просто хочет присвоить его, как вещь? Как трофей, который он выиграл в этой безумной игре? И, когда этот трофей наскучит – он избавиться от него, как от надоевшей игрушки. Или это Амфином играет с ним, пытаясь поссорить с единственным человеком, который действительно что-то делает, а не просто говорит красивые слова? Телемах закрыл глаза. Голова раскалывалась. Мысли путались. Он чувствовал себя щепкой в бушующем море, где не было ни одного твёрдого берега, к которому можно пристать. Одно он знал точно: расслабляться нельзя. Ни с тем, ни с другим. Потому что каждый из них в любой момент может оказаться врагом. И если он позволит себе поверить кому-то из них слишком сильно – это станет концом. Он допил вино, поставил кружку на скамью и медленно побрёл к дворцу.

***

Он стоял в темноте коридора, прислонившись плечом к холодному камню арки, и смотрел, как Антиной пытается открыть его дверь. Телемах вернулся во дворец около часа назад. После разговора с Амфиномом он не мог находиться в своей комнате – стены давили, воздух казался спёртым, мысли не давали покоя. Он вышел побродить по дворам, подышал ночным воздухом, попытался успокоиться. Не помогло. Слова Амфинома застряли в голове, как заноза. «Заботой прикрываются те, кто хочет только одного – владеть». И этот взгляд, полный странного понимания. Будто он знал. Будто он видел то, чего видеть не мог. Телемах думал об этом весь вечер. О том, как Антиной смотрит на него. О том, как говорит о нём – «мой», «принадлежит», «я вложил в тебя силу». О том, что за всеми этими словами стоит не желание помочь, а желание владеть. Он не знал, верить ли Амфиному. Но одно знал точно: после вчерашнего он имел полное право сомневаться в Антиное. И вот теперь он стоял в темноте и наблюдал, как его «союзник» пытается проникнуть в его комнату. Интересно, что бы он делал, если бы дверь открылась? Ждал бы внутри? Обыскивал? Или просто сидел бы в темноте, поджидая свою «собственность»? От этой мысли внутри всё сжалось. Телемах не подал виду. Он выждал ещё несколько мгновений, наслаждаясь тем, как Антиной дёргает ручку, как в его безупречной броне появляется крошечная трещина раздражения. Мелочь, но было приятно, что даже своим отсутствием он способен вызвать в Антиное раздражение. А потом он заговорил. – Что же так понадобилось тебе, Антиной, в царской комнате? Голос прозвучал ровно, с лёгкой, едва уловимой насмешкой. Телемах даже сам удивился, насколько спокойно он звучит. Внутри бушевала буря, но наружу выходил только холодный, колючий лёд. Антиной обернулся. – Или ты не просто так говорил о кражах всё утро, – продолжил Телемах, делая шаг вперёд, выходя из тени. – А готовился украсть что-то в действительности? Антиной приблизился. Телемах позволил ему это сделать. Позволил подойти вплотную, вдохнуть его воздух, нависнуть сверху – потому что это была игра. И в этой игре он только что сделал первый ход. – В твоей комнате, – бархатным голосом произнёс Антиной. – Разве есть что-то ценнее тебя? Разве мне нужно красть то, что уже принадлежит мне? Телемах сощурился. Слова Амфинома вспыхнули в памяти ярче факела в чистом виде. Никакой заботы, никакого союзничества – только право собственности, которое Антиной уже успел себе присвоить. Он не отступил. Не опустил взгляд. Вместо этого чуть откинул голову, глядя на Антиноя снизу вверх, и позволил себе то, чего обычно боялся – открытую дерзость. – Ты так уверен в этом? – спросил он, и шёпот его прозвучал остро, как лезвие. – В том, что я принадлежу тебе? – Несомненно, – парировал Антиной без малейшей задержки. – Ты и сам уверен в этом. И вот здесь внутри Телемаха что-то щёлкнуло. Он не уверен. Он никогда не был уверен. Каждый день он просыпался с мыслью: кто я? Что я делаю? Кому могу верить? И каждый день находил всё новые причины сомневаться. Антиной говорил о нём так, будто знал его лучше, чем он сам. Будто имел право решать, что Телемах чувствует, что думает, в чём уверен. Это было невыносимо. Челюсти сжались сами собой, скулы напряглись до боли. Телемах чувствовал, как внутри закипает ярость, которую Антиной так любил в нём воспитывать. Но он не дал ей выхода. Не сейчас. Не здесь. Вместо этого он сделал то, чего Антиной явно не ожидал. Телемах резко развернулся и уверенно направился в тёмный коридор. Он шёл мимо Антиноя, в сторону жилых покоев, туда, где находились комнаты женихов и комната самого Антиноя. Шаг был твёрдым, целенаправленным. Он не оборачивался и не замедлялся. – Куда ты? – удивлённо спросил Антиной. Телемах пожал плечами, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, почти безразлично: – К тебе. Ты ведь хотел поговорить? Говорить у меня мы не будем, даже не надейся. В коридоре тем более. Остаётся только этот вариант. Он шёл в темноту и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие – идти в логово зверя по собственной воле, после всего, что случилось вчера. После того, как он поклялся себе, что не даст Антиною больше власти над собой. Но именно поэтому он это делал. Потому что если Антиной думает, что он сломлен – пусть думает дальше. Если Амфином прав и все вокруг только и ждут, чтобы прибрать его к рукам – значит, нужно играть по их правилам. Антиной хочет владеть? Пусть думает, что владеет. Телемах шёл в его комнату, и в голове его было пусто и холодно, как в зимнем море. Он не знал, что скажет. Не знал, что сделает. Не знал, чем кончится эта ночь. Но одно знал точно: он больше не будет жертвой. Ничьей. Даже если для этого придётся притворяться, лгать, изворачиваться – он будет делать это до конца. Шаги Антиноя за спиной звучали ровно, спокойно, уверенно. Он шёл следом, как хищник, который думает, что добыча сама идёт в его логово. Телемах усмехнулся в темноте. Пусть думает. Они подошли к двери покоев Антиноя. Тот отпер её, откинул тяжёлый засов и пропустил Телемаха вперёд. Телемах вошёл без колебаний. Ни единой заминки, ни взгляда на дверь позади, только спокойный, безразличный шаг вглубь комнаты. Он окинул помещение беглым взглядом: стены с оружием, стол с остатками вчерашней трапезы, смятые шкуры на ложе. Всё то же самое. Ничего не изменилось. Изменился только он сам. Телемах прошёл к центру комнаты, туда, где ковёр из шкур смягчал шаги, и остановился. Повернулся, скрестив руки на груди, и уставился на Антиноя в упор. Спокойно, внимательно, изучающе. Он словно готовился к схватке, прикидывая его слабые места. Внутри всё дрожало. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли, хотя он старательно прятал их в скрещённых руках. Каждая клетка тела кричала, о том, что ему нужно бежать отсюда. Что пришло время прекратить всё затеянное и оставить и его, и себя в покое. Однако проблема заключалась в том, что покой этот для Телемаха не был досягаем. Больше – нет. И потому он заставил себя стоять на месте. Потому что если сейчас отступить, если показать страх – всё рухнет. Антиной снова почувствует себя хозяином положения, и тогда… тогда вчерашняя ночь повторится. Только хуже. Он приказал себе думать, как Антиной. Холодно, расчётливо, без эмоций. Он ждёт от него страха? Не стоит его показывать. Он ждёт покорности? Не давать её. Он ждёт чего угодно, только не этого спокойного, дерзкого взгляда? Значит, это и будет оружием. Антиной закрыл дверь. Его пальцы задержались на холодном металле замка всего на мгновение, но Телемах заметил эту заминку. И мысленно поставил себе галочку, что Антиной удивлён. Он не знает, как реагировать. Это было хорошим знаком. Антиной обернулся. Телемах стоял всё так же неподвижно, со скрещёнными руками, и смотрел прямо на него. Ни вздрагивания, ни попытки отступить к выходу. Только спокойное, изучающее наблюдение. Антиной оторвался от двери и направился к нему. Шаги бесшумные, плавные, хищные. Телемах заставил себя не двигаться с места. – Я думал, – начал Антиной, и голос его звучал тихо, с нотками искреннего недоумения, – После недавнего… ты станешь бояться меня сильнее. Избегать. Носить с собой нож, может быть. Телемах вздохнул. Наблюдал, как Антиной приближается, сокращая дистанцию, и не отступил ни на дюйм. Потом склонил голову набок, рассматривая его. – Мне стоило бояться тебя, – сказал он чётко, чеканя каждое слово. – До того, как я пришёл к тебе за предложением союза. Тогда, когда ты был просто самым опасным из женихов. Антиной замер в двух шагах. Телемах видел, как в его глазах мелькнуло удивление. И от этого внутри разлилось тепло. Маленькая победа. Крошечная, но важная. Задел. Теперь главное – не переборщить. Слишком много напыщенной смелости и он заподозрит неладное. Слишком мало – и он решит, что это просто случайная вспышка. Нужно дозировать. Как яд. Антиной что-то говорил – Телемах слушал вполуха, краем сознания, потому что основная его часть была занята другим: наблюдением. Он смотрел на руки Антиноя, на их движение, на то, как напрягаются мышцы на шее, когда тот злится, на то, как меняется интонация, когда он пытается быть убедительным. Всё это записывалось куда-то вглубь памяти, складировалось, раскладывалось по полочкам. Информация – оружие. Антиной сам его этому научил. – Ты – проблема, – произнёс Антиной, делая шаг вперёд. – Интересная, сложная, многослойная. Проблема, которую я создал себе сам. И которую теперь намерен решить. – Решить? – Телемах приподнял подбородок. – Как? Сломав меня окончательно? Или найдя новый способ запереть в клетке, где я буду вести себя предсказуемо? Антиной говорил что-то ещё – про то, что Телемах показал всем свою волю, что теперь он мишень, что без защиты ему не выжить. Слова лились, красивые, гладкие, убедительные. Телемах слушал и кивал в нужных местах, изображая внимание. На самом деле он думал о том, что Антиной прав. Телемах показал им всем, что в нём есть что-то. И теперь они придут. Амфином уже пришёл. Антиной здесь. Рано или поздно это заметят и остальные. Но признавать правоту Антиноя – не значит соглашаться на его условия. Это значит – понимать его игру. А понимая, можно играть в свою. – Старик предложит тебе честь и славные подвиги. Евримах – практическую выгоду и безопасность в обмен на покорность. А что предложу я? Телемах замер. Это был ключевой момент. Сейчас Антиной скажет то, ради чего всё затеял. Нужно слушать очень внимательно. – Что? – выдохнул он, и в этом выдохе было ровно столько искреннего интереса, сколько нужно. Не больше. – Я предложу тебе правду, Телемах. Грязную, неудобную, кровавую правду о том, кто они и кто ты. И я предложу тебе себя. Не как защитника или покровителя, а как единственного человека в этом проклятом дворце, который видит в тебе не мальчика, не тень отца, а силу, достойную того, чтобы её либо сломать, либо… разделить с ней власть. Телемах смотрел на него и думал, что Антиной верит в то, что говорит. Хотя бы отчасти. Это не чистая ложь. Значит, у него есть уязвимость – его собственное представление о себе. Тот образ, который он создал. Если Телемах сможет сыграть на этом... Антиной отошёл к столу, налил вино в два кубка. Телемах принял один, чувствуя, как холодная медь обжигает пальцы. – Я согласен, – тихо произнёс Телемах. – Но с одним условием. Антиной замер. На его лице явно проявилось удивление и острый, хищный интерес. Телемах видел это и ликовал внутри. Это ломало сценарий, который Антиной выстроил у себя в голове. – Первая правда, – сказал он, глядя прямо в глаза Антиною. – Которую я хочу услышать… должна быть о тебе. О тебе самом, Антиной. Антиной замер всего на мгновение, но Телемах увидел, как дрогнули его глаза, как на долю секунды исчезла с лица привычная маска. А потом появился азарт. «Попался» – подумал Телемах с холодным торжеством. Антиной не ожидал, что Телеиах выберет именно это. Наверняка он надеялся, что придётся раскрывать других и готовился именно к этому, а теперь придётся говорить о себе. Телемах впервые за долгое время смог подгадать момент, когда Антиной, может, и не совсем искренне, однако будет говорить на эмоциях. Потому что у него не было продуманного плана. Все прошлые сценарии рушились сейчас самим Телемахом, и тому приходилось подстраиваться. Антиной говорил долго. Про скуку, про презрение к людям, про то, что вся эта возня за власть – примитивна и пошла. Про то, что Телемах для него – неожиданность. Телемах слушал и кивал. Им движет скука. Не жадность, не честолюбие. Скука. Это и делает его опасным и уязвимым. Потому что от скуки люди делают глупости. Потому что скучающий человек ищет острых ощущений и может ошибиться. Антиной закончил. Повисла тишина. Телемах сделал глоток вина – самый маленький, едва смочив губы. Потом посмотрел на Антиноя долгим, внимательным взглядом. – Скука, – повторил он. – Вот что движет тобой. Не алчность. Не честолюбие. Скука. Он покачал головой, изображая понимание, хотя на самом деле внутри бушевала буря. Он признался сам. Эту ниточку можно потянуть. Если ему скучно, значит, ему нужно постоянно что-то новое. Значит, если Телемах будет непредсказуемым, он будет заинтересован. А заинтересованный человек – управляем. – И чтобы развеять её, ты готов погубить мой дом. Мою семью. Меня. – Не погубить, – мягко поправил Антиной. – Преобразить. Сделать… интереснее. – Для кого? – Телемах позволил себе вспышку гнева – ровно столько, сколько нужно, чтобы Антиной поверил в искренность. – Для себя? Ты считаешь, что у тебя есть право ради своей забавы перекраивать чужие судьбы? Антиной ответил что-то про силу и право. Телемах слушал краем уха, потому что в голове уже выстраивался новый план. Сила у него есть. Это факт. Но сила без цели – это просто инструмент. Его цель – развлечение. Цель Телемаха – выживание и месть. Можно ли совместить эти цели? Можно ли заставить его думать, что они движутся в одном направлении, а на самом деле двигаться в собственном? – Так что… каков твой ответ, Телемах? – Антиной смотрел на него в упор. – Принимаешь ли ты первую правду? И готов ли услышать вторую? О тех, кто тебя окружает. О том, что они на самом деле замышляют. Начиная с твоего верного Амфинома. Амфином. Опять Амфином. Телемах почувствовал, как внутри всё сжалось. Эти двое – как два паука в одной банке. И оба хотят использовать его в своей игре. – Да, я согласен, – выдохнул он, позволяя голосу звучать устало и покорно. – Я согласен услышать твою вторую «правду». Должен же я оказать честь тому, кто видит во мне интересную проблему? Антиной довольно улыбнулся, забирая из пальцев Телемаха кубок. Тот позволил легко, без сопротивления. Пальцы их на мгновение соприкоснулись, и по коже пробежали мурашки. Телемах не знал, что это было – отвращение, страх или что-то другое. Но он знал одно: это чувство можно использовать. Антиной слишком остро реагирует на его близость. Слишком много позволяет себе. Слишком явно показывает, что Телемах для него сейчас основная задача. Антиной думал, что владеет им. А на самом деле это Телемах начинал подчинять себе Антиноя. Каждый раз, когда он смотрит на него слишком долго, каждый раз, когда голос становится мягче, чем нужно – Антиной отдаёт кусочек своей силы. И свободы, которой так не хватало Телемаху. Антиной поставил кубки на стол и повернулся к нему. В глазах его горел тот самый огонь – собственнический, жадный, опасный. – Тогда слушай, – сказал он. – Я расскажу тебе об Амфиноме то, чего ты не знаешь. Телемах кивнул, изображая готовность слушать. Но краем сознания он уже прокручивал следующий ход. Антиной говорил. Слова лились ровным, уверенным потоком – про Амфинома, про его связи, про то, какие нити тот плетёт в тени, про долги и тайные договорённости. Телемах слушал, кивал в нужных местах, изредка задавал вопросы – ровно столько, чтобы Антиной не заподозрил, что его мысли сейчас далеко. Он устал. Боги, как же он устал. Устал притворяться. Устал играть. Устал каждую секунду помнить, кто он, где он, с кем он, что можно сказать, а что нельзя, какой взгляд бросить, а какой спрятать. Устал чувствовать на себе этот тяжёлый, липкий взгляд Антиноя, который раздевал его, оценивал, присваивал. Устал быть сильным. Он смотрел на Антиноя – тот стоял у окна, жестикулировал, рассказывал что-то про тайные встречи Амфинома с купцами с Закинфа, – и чувствовал только глухую, тягучую неприязнь. Грязную. Липкую. Тошнотворную. Неприязнь к тому, как Антиной двигался – плавно, хищно, уверенно, будто весь мир принадлежал ему по праву. К тому, как он говорил – мягко, вкрадчиво, каждым словом вползая под кожу. К тому, как смотрел – долго, пристально, будто видел насквозь всё, что Телемах пытался спрятать. Неприязнь к тому, что этот человек знал его слабости. Видел его сломленным. Неприязнь к тому, что где-то в самой глубине души, в самом тёмном её углу, Телемах боялся не только Антиноя, но и себя. Потому что одержимость заразительна. Потому что когда на тебя так смотрят так долго, ты начинаешь невольно искать этот взгляд. Когда о тебе так думают, ты начинаешь думать в ответ. А он не хотел думать об Антиное. Совсем. Ни секунды. Но думал. Постоянно. И от этого становилось ещё более тошно. Он думал о том, как странно устроен мир. Вчера он ненавидел Антиноя лютой, жгучей ненавистью. Сегодня он стоит в его комнате, пьёт с ним вино, слушает его планы и делает вид, что согласен. А завтра? Что будет завтра? Он не знал. И это было хуже всего. Он запутался. В голове перемешалось всё: Антиной с его одержимостью, Амфином с его сладкими речами, мать, запертая в своих покоях, отец, которого нет и, наверное, никогда не было, женихи, которые пируют в его доме и ждут, когда можно будет разорвать его семью на части. Слишком много голосов. Слишком много желающих ему «помочь». Слишком много тех, кто хочет использовать. Антиной снова что-то говорил – про то, как Амфином собирает сеть влияния, про старые долги, про рычаги давления. Телемах слушал и отмечал про себя: полезно. Это всё полезно. Когда-нибудь пригодится. Когда-нибудь. Если он доживёт до этого «когда-нибудь». Мысль о смерти мелькнула и погасла, не задержавшись. Он слишком устал, чтобы бояться смерти. Сейчас он боялся только одного: сломаться. По-настоящему. Окончательно. Перестать бороться и просто… плыть по течению, куда вынесет. Антиной хотел именно этого. Хотел, чтобы Телемах перестал сопротивляться, принял его «заботу», его контроль, его одержимость. Хотел сделать из него удобную, послушную вещь. Телемах сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он скорее умрёт, чем станет чьей-то вещью. Чьей угодно – Антиноя, Амфинома, любого из этих стервятников, что кружат над его домом. Он выживет. Он вернёт свой дом, свою честь, свою жизнь. Но сейчас, в этот самый момент, стоя посреди комнаты Антиноя, слушая его голос и чувствуя на себе его взгляд, он позволил себе маленькую слабость. Всего на мгновение. Он устал. Он запутался. Он не знал, что делать дальше. И ему было бесконечно тошно от того, что единственный человек, который сейчас был рядом, – это Антиной. Внутри него что-то умирало. Маленькая, хрупкая часть, которая ещё верила, что можно оставаться чистым в этой грязной игре. Но другой, расчётливой части, было всё равно. Чистота – роскошь для тех, у кого есть выбор. У него выбора не было. Он поднял глаза на Антиноя и улыбнулся. Той самой улыбкой, которую от него ждали. Тёплой, благодарной, почти нежной. Он ненавидел его. И был готов использовать его, как только представится такая возможность. А потом, когда всё закончится, он бы вырвал из собственной памяти каждое мгновение, проведённое вместе. И наконец станет свободным.