корми демонов по расписанию

      — Как же я сильно скучаю.       Когда-то здесь цвела вечная весна, вилась гладкая короткая трава, сквозь которую просачивался солнечный сок, его хотелось пропускать сквозь пальцы, собирать в ладони и пить-пить-пить. Утопать в нем, чтоб в сердце цвела любовь, а под кожей — васильки да незабудки.       Сейчас под подошвой массивных ботинок противно чавкает грязь, они скользят по ней, и ничего не стоит свалиться в лужу, вымокнуть насквозь, если бы только здесь шел дождь. Одна лишь липкая грязь, утопать в ней, чтобы наконец захлебнуться.       Потому что находиться здесь подобно пытке.       Пытки бывают разного толка — можно разодрать себе грудь голыми руками, но из этого мира никуда не деться.       Можно исполосовать кожу сеточкой шрамов, но перед глазами все равно останется грязь.       Грязь и проржавелые ворота.       На ветру те жалобно поют что-то о доброте, что навевает тошноту.       Тропинка, пересекающая ничего не ограждающие ворота, закономерно ведет к каменным плитам, испещренным несказанными когда-то словами, бесполезными молитвами и горечью потери.       Ограждать здесь нечего, за грязью прячется выжженная мертвая земля, оголенное до неприличия ничто, за которым лишь рваные мотки когда-то целых, казалось, стальных нервов. Постройка, когда-то являющаяся домиком смотрителя кладбища, смотрит на нее осуждающе провалами пустых глазниц, хочется зябко поежиться, но по-настоящему пробирает дрожью именно в тот момент, когда взгляд цепляет сначала улыбку, затем взгляд, а после — лицо целиком, слишком детское, чтобы быть настоящим.       Чтобы быть тут, врезанным в мрамор.       В последний раз ей тут делать было совсем нечего, ручейки молитвы сплетались в колокольный звон, лившийся совсем мимо нее, потому что Таиса в тот момент была занята тем, что       захлебывалась в слезах.       На самом деле, она мало тогда понимала происходящее, это была ее первая осознанная смерть, и в голове бились только сотни тысяч бесконечных «почему», на которые никто не в силах ответить.       В сладкие шестнадцать ты не ожидаешь, что место для романтических встреч, будоражащих душу, вдруг станет вечным его пристанищем, правда?       Теперь их свидания всегда на кладбище — жизнь та еще сука.       Таиса тормозит у нужного надгробия, все же проваливаясь в грязь с противным чавкающим звуком, и если в шестнадцать это были бы драные кеды, то сейчас, к счастью, удобные ботильоны на устойчивом каблуке.       У этих хотя бы есть шанс не вымокнуть насквозь вместе с носками.       Да уж, в не очень-то сладкие двадцать пять романтика сменяется практичностью.       И ей бы двинуться дальше, сесть на витую металлическую скамью, но ботинки в грязь врастают намертво, и виновата в этом совсем не рыхлая почва.       Скамейка занята, и именно слова, сорвавшиеся с когда-то знакомых губ, ее и останавливают:       — Как же я сильно скучаю.       Морщинки в уголках губ и солнечные лучики в уголках глаз, бледная кожа с просвечивающими сквозь нее венами, россыпь рыжеватых веснушек, у которых совсем мало шансов в этом холодном городе, но все же вот они — кружатся созвездиями на щеках, лбу, тонких запястьях, стискивающих ткань тренча.       И волосы.       Все такие же кудрявые и отливающие на солнце золотом.       Наташа будто совсем не изменилась — отражение своего брата на надгробии.       Ей уже двадцать четыре, а Леше так и останется вечно семнадцать.       У него, в отличие от носков Таисы, шансов не было.       Она знала, что Лешка употреблял, ну, буквально, знала, что именно он употреблял и у кого покупал, знала причины, знала последствия — благодаря школьным дням здоровья — но никогда не могла бы представить, что       сейчас будет стоять вросшая в землю на практически заброшенном кладбище и смотреть на повзрослевшую Наташу Воробьеву.       Наташу Воробьеву, что назвала ее сукой в тот день.       Вообще-то…       — Привет, — решается она дать о себе знать.       — Чт… ты… Таиса? Что ты здесь… как тебе только хватило наглости…       …совершенно не зря.       Хотя бы потому что покупал Лешка у нее.       У встреч на кладбище была не только романтическая подоплека.       И, наверное, оттого еще более тошно — быть здесь, чувствуя, как в виски ввинчивается заунывный вой ворот, грудную клетку раздирает виной и сожалением, а злой, воспаленный взор Наташи пронзает насквозь.       Тая толк в пытках знает.       Потому что пытает себя вот уже девять лет.       — М-м… привет? — слова глупые и невпопад, ведь какое «привет» сестре того, кого ты собственноручно убила? — Не думала, что пересекусь в этот раз с тобой.       Таиса замирает криво, рвано, неправильной кляксой на пейзаже этого выгоревшего дотла, заброшенного, одинокого места. Всего пара ухоженных могил, за кладбищем даже никто не смотрит — некому.       Не в городе-призраке, окруженном известными и именитыми, в которые всем бы уехать, всем бы сбежать и Таиса, Таиса, конечно, бежала тоже.       От себя и совсем-совсем давно.       Но это липкое мерзкое чувство всегда ее догоняло — вина.       И вот сейчас оно бьет в спину, прямо по хребту, ломая позвоночник.       — В это раз? — не сразу реагирует Наташа, все такая же хорошенькая и аккуратная, будто бы кукольная, совсем с витрины — волосок к волоску, поджатые обычно улыбчивые губы, тонкие нахмуренные брови, идеальный тонкий ровный нос.       В школе у нее поклонников было… пока в двери не постучалась смерть.       И ее предвестником была Тая.       Она неловко покачивается — с пятки на носок, с носка на пятку, снова и снова, будто каблук совсем устойчивый, а ей здесь есть место.       Она тоже морщится и хмурится, в жесте отчаяния чуть дергает головой.       — Ладно, я… я пойду, не хотела мешать… — в обратную сторону путь ничуть не легче, первые три шага — как в трясине, хуже чем в наивных подростковых кедах, когда Лешкин смех звенел в ушах, а мир казался сахарно-розовым, несмотря, а вопреки.       Пальцы жгут идиотские незабудки — такие ей дарил Лешка, такие должны были у него на выпускном.       Но не было ни Лешки, ни выпускного, а сейчас нет и Таисы, она тает призраком, изъеденные чувством вины останки, случайно переваливающиеся по земле, отличное дополнение к интерьеру заброшенного кладбища в городе-призраке.       И вот — Наташа, отражение своего брата, еще один удар под дых, отчетливое напоминание — ты, ты, ты должна быть изъедена червями, ты должна быть там, четыре метра до земли и бесконечность до жизни.       И все же там, в деревянном гробу Таиса будто была бы живее, чем сейчас, будто —       — Стой, — окликает ее тихо и ломко обычно звонкий Наташин голос. Таким он был — когда-то в не случившемся прошлом.       — тогда у ее останков был бы смысл. Труп не должен ходить по земле, волочь за собой колкие кости, труп не должен говорить, не должен что-то чувствовать, не должен что-то помнить.       — Может… по чашечке кофе? — спрашивает Наташа, когда она осторожно разворачивается.       Но Таиса говорит, чувствует и делает.       Труп не должен соглашаться пить кофе с человеком, которого расколол на части.       — Может… чт… хорошо, давай, — выдыхает Тая едва слышно.       Но Таиса соглашается.       Какие бы мотивы Наташа ни преследовала — этому разговору стоило произойти еще девять лет назад, когда Наташа перестала быть младшей сестрой ее парня, а Таиса еще не переехала учиться как можно дальше отсюда, от воспоминаний, от призрачных прикосновений прошлого, встревающего в ее жизнь тут и там, случайно и совершенно специально, от липкой едкой ненависти, пропитавшей ее окружение, не все, не всех.       Родители не понимали, куда она так бежит.       Даже Воробьевы — родители Лешки — не понимали.       Знали только Наташа и клочки когда-то ее совсем друзей, а теперь — таких же призраков из прошлого, о которых даже не приходят уведомления в социальных сетях, потому что у Таи от этого города только прошлое.       Города-то больше и нет.       Гниющие памятники культуры на отшибе Ленинградской области, червоточины на фоне сияюще-блескучей культурной столицы и соседнего прянично-карамельного Выборга.       Когда-то совсем что-то цельное, а теперь — совсем ничто, хранящееся в пыльных фоторамках и обрывках воспоминаний.       От этого Тая и бежала, от этого ее и тошнит.       Но один из призраков прошлого протягивает ей ладонь — и, будучи живым трупом, Таиса тянется в ответ.       — Тогда я закажу такси? — спрашивает Наташа, которой двигает что-то, чему у нее нет названия и четкого определения, такому не учат на филфаке какого угодно университета и не рассказывают родители, вот она прожигает ее насквозь взглядом, а вот — предлагает пообщаться. Но Таиса кивает. — Ты… цветы-то оставь, — бормочет Наташа, опуская взгляд на ее сжатый конвульсивно кулак. — Леша любил незабудки.       Искалеченное «я тоже» встает в горле комом.       Таиса деревянно шагает обратно к могиле, пока Наташа копошится в телефоне, одним движением разжимает стиснутую ладонь, и убитые       — тоже убитые ею —       тоскливо-синие цветы горой трупов валятся на могилу.       Лешка пялится на нее с надгробия — совсем живой, совсем настоящий.       Глаза жжет, но Таиса не поддается — не сейчас, нет, вот она треснет и надломится, вот-вот сдастся, и Наташа вновь скажет полное ненависти «ты сука», и Наташа вновь будет права.       Легче сделать вид, что ее, Таи, не существует, и его — его тоже не было.       У Лешки глаза такие же тоскливо-синие — могли бы быть на надгробии, будь оно хоть немного цветным.       Не было.       Таиса садится на заднее сидение, прячась от взгляда Наташи в окно.       И не будет — уже никогда.