корми демонов по расписанию

      Сердце колотится, будто украденное. Песок впивается в пятки, он колкий, он мягкий, он – бесконечным полотном позади, а сверху – небо, но совсем не тяжелое, предзакатное, такое мягкое и пушистое, как вата, в него хочется укутаться, и весь мир ощущается домом.       Безопасным местом.       В каждой улыбке таится отчаянная нежность, в каждом поцелуе – вырванный у жизни глоток любви.       - Запах отвратительный, - морщится Лешка, отмахиваясь от дыма. Тая случайно ловит его размазанный опьянением взгляд и подмигивает.       - Зато весь мир мне улыбается.       Она раскидывает руки и кружится, хотя мир и без того – та еще карусель, готовая вот-вот сойти с орбиты. Но сейчас мир ощущается домом, и падать не страшно, потому что он мягкий. Желая подтвердить свою теорию, Тая запрокидывает сначала голову, потом расправляет плечи, расслабляет спину, позволяя гравитации утянуть ее вниз.       О гравитации говорят в школе, на уроках физики – она слушает через раз, отвлекаясь то на сообщения от Лешки, то на игру в «дурака» на телефоне, когда с ним же, когда с Тасей.       «Две Т» - зовет их Лешка, и обычно Тае это нравится – две, не одна.       Она – не одна.       А вот гравитация – не особо. Даже под травкой.       - Ауч! – восклицает она, встречая затылком какой-то мелкий камешек, но тут же задыхается смехом – песок все же мягкий, и: Тая – один, гравитация – ноль!       - Ты не ушиблась? – почти лениво спрашивает Лешка, обычно трогательно-дерганный, подрывающийся ей на помощь чуть что, но сейчас разморенный морем и убаюканный солнцем, а потому даже не поднимается с места, так и оставаясь сидеть на каком-то бревне, притащенном кем-то из ближайшего лесопарка.       - Меня обманула гравитация, - сквозь смех объясняет Тая, сквозь смех и – слезы, потому что песок такой удивительно мягкий, а солнце слепит, и весь мир ощущается домом.       - А-а, - тянет Лешка так, будто что-то понял, и снова затягивается самокруткой. – И все же воняет эта дрянь, как квартира моей бабки. Но-о-о… бабушку я люблю.       - Мариванну, видимо, тоже, - прыскает Тая, зарываясь пальцами в песок. Мир ей улыбается – он добрый и безопасный, он понятный, в нем легко дышать – воздух липкий от морской воды, цепляется за легкие, застревает в них, выходит мелкими глотками, как дым.       Надо задержать подольше, чтобы согреть сердце пряно-острым ароматом, чтобы пробрало до самых кончиков пальцев и загудело в висках – и тогда сердце заколотится, будто украденное.       Об этом секрете ей ведает Тася в прошлом году, когда они прогуливают физру. Щедро делится косяком, а потом Тая, возвращаясь домой, еще долго принюхивается к сладковатому запаху, застрявшему в волосах и одежде.       Мама, к счастью, ничего не понимает. Или понимает слишком многое – а потому предпочитает снова делать вид, будто ничего не происходит.       Будто никого не происходит.       Будто ее, Таи, не происходит.       И все же это лучше того дерьма, что творится у Лешки. Там вообще пиздец, по его словам.       Поэтому, когда он снова просит сбежать на электричке до Питера, Тая соглашается.       Поэтому, когда он просит принести несколько самокруток, Тая соглашается тоже.       О чем бы Лешка не просил – Тая согласится.

* * *

      - Ты пока выбирай, а я займу столик.       Мир уже давно ей не улыбается. Может, потому что Таиса перестала улыбаться первой.       А может, потому что он – ни черта не дом.       Такси пришлось ждать долго, естественно, долго, таксист ехал, повезло если из ближайшей деревни, а не из Выборга. Таиса боится спрашивать у него что-то или, тем более, у Наташи, не только пот ому, что денег у нее едва-едва, но и потому что если она откроет рот – точно треснет и надломится.       Ровно половина отвалится, если не больше.       Вся та броня, наращиваемая годами – «вы были детьми», «ты не знала», «ты не виновата, Тая, не мучай себя», «это пройдет», выдаваемое ей порционно родителями, психологом, собственной мелочной душонкой, ищущей то ли успокоения, то ли упокоения, но никак не готовой прощаться с жизнью.       Вся та броня – вот возьмет и лопнет, треснет по швам.       И поэтому Таиса молчит, ковыряя взглядом меню – вам капучино или, может, латте? хотите к заказу знаменитый выборгский крендель? о, а еще у нас есть сувениры.       У нее на всю жизнь сувениром чувство вины – его не описать и не объяснить. Оно остается грязью, прилипшей к подошве совсем еще наивных кед образца ее шестнадцати лет, и ее не смыть, она въелась, она тут насовсем. Можно выдрать сердце из груди или разодрать себе глотку, но оно навечно поселилось грузом на душе и комком в горле, который никак не выхаркать, сколько не пытайся.       Таиса больше не пытается.       У нее навечно татуировкой на сетчатке чужие глаза – тоскливо-синие. Лешкины.       - Ты выбрала? – спрашивает Наташа, будто ни в чем не бывало, опаляя дыханием ее шею. Слова перед глазами расплываются, буквы прыгают с места на место, витрина сияет отчаянными огнями, Таиса моргает, еще раз и еще – может, желаете к заказу выборгский крендель? – и останавливается на безопасном «капучино», хрипит почти про себя ответ, и ее личный призрак прошлого шагает к прилавку, позволяя ей отползти в выбранный угол, скукожиться, спрятаться.       Она даже пальто не снимает, молча пялится в окно, пока по вискам бьет тупое «зачем?», конечно, остающееся без ответа.       Зачем Наташа сделала это? Позвала ее куда-то, оплатила такси и кофе, сейчас вот сядет рядом и будет сверлить воспаленным больным взглядом, в котором сидит это знание – знание, почему Лешке так и останется навечно семнадцать, знание, из-за кого.       Все «я просто хотела помочь» и «я не знала» сроком годности истекли еще до похорон девять лет назад, от них фонит падалью, они как смертельное биологическое оружие – настолько им здесь не место. У Таи нет никаких оправданий, и в первую очередь – перед собой.       По ноздрям бьет терпкий аромат кофе, у Наташи – ювелирная чашечка двойного эспрессо, смотрящаяся почти кощунственно инородно рядом с большим бумажным стаканчиком «капучино».       - Мне – сразу «на вынос»? – хмыкает Тая, обрывая свою неловкую попытку закончить шутку.       Но Наташа все же неожиданно дергает уголком мягких бледно-розовых губ, таких, как то предзакатное небо у Финского залива, к которому Таиса сбегала с Лешкой, чтобы мир ощущался как дом.       - У них нет кружек большого объема.       Таиса дергает плечом и тянется к стакану, чтобы согреть пальцы. На нем плохо отпечатанный принт лисенка, маленького, рдяно-рыжего и почти преступно милого. Иногда ей хочется стать таким – то ли чтобы сбежать, то ли чтобы свернуться в пушистый комок и затеряться в осенней листве.       А еще у лисят есть острые клыки.       У Таи же они навсегда молочные.       Разговор не клеится, как не клеятся и ее мысли.       План был простой – как и все годы до того приехать, в очередной раз извиниться и разреветься в обнимку с холодным равнодушным камнем.       Но вот она в Выборге – и напротив совсем не холодная и не равнодушная Наташа.       - Я не знала, что ты его навещаешь, - подтверждая ее гипотезу, разбивает неловкую тишину на осколки та. – Думала всегда, что тебе плевать.       - Раз в год, - осторожно, мелко, как случайная рябь на воде, кивает Таиса. – Да и... сложно вести себя так, будто плевать.       - Да? – Наташа заинтересованно двигается ближе, вопросительно приподнимая брови. – И почему же?       - Ну, - Таиса перекладывает уже обжегший кожу стакан из ладони в ладонь. И вот на это – точно плевать. – Вот ты ведешь себя как совершенно обычный, нормальный человек. Ходишь на работу там, в магазин, иногда ездишь куда-то. По утрам просыпаешься, ставишь кофе на плиту, идешь умываться, зубы чистить, поднимаешь глаза на зеркало, в нем ты, а за спиной – труп. И у него все та же улыбка.       Капучино на вкус как разочарование.       Если бы еще Таиса могла его почувствовать.       У нее во рту только горечь, почти как трупный яд, въевшийся, поселившийся внутри еще девять лет назад, и никакая зубная паста, никакой ополаскиватель от нее не избавят.       - Как на надгробии?       - Хуже, - Таиса осмеливается поднять взгляд. – Как в жизни.       - Только этой жизни больше нет. По твоей вине.       И она находит свой ответ на вопрос «зачем?»       Зачем это нужно Наташе – Таиса здесь, пригвожденная ее взглядом к стулу, попивающая купленный за ее счет капучино.       Чтобы добить.       Чтобы не только ей одной было бы до сих пор так больно.       И все же, как бы они с Лешкой ни были похожи, взгляд у Наташи другой – и глаза серо-зеленые, такие чуть мутные и пыльные, и само ощущение, когда в них смотришь. Даже воспаленный, умытый слезами, он – пуля навылет.       Способный убить.       У Лешки он никогда таким не был, Лешка сам был убит.       Ей, Таисой, убит.       И ей с этим жить – в мире, который ни черта не дом.