Способы избавиться от надоедливого альфы

      Когда мазь впитывается в образовавшийся на носу Хенджина синяк, Феликс вздыхает.       — Я бы не сказал, что нос опух, — Хэсон, сидящий на полу около футона, под взглядом Хенджина снисходительно улыбается. — Ладно, немного опух.       В субботу, когда команда Хенджина победила команду из Намъянджу и перешла на второй этап соревнований, Хенджину попали мячом в нос. Феликсу показалось, что это было специально. Тогда устроившиеся на трибунах болельщики почти хором ахнули. Из носа Хенджина хлынула кровь — алые капли ударились о покрытие площадки, попали на форму и на подбородок. Феликс с папой Хенджина и Енджуном, который тоже приехал посмотреть матчи, подорвались с мест, но Хенджина совсем скоро увели в медпункт, а на его замену поставили другого игрока.       Было ощущение, что команда Пусана пала духом из-за этой неприятности, но все равно одолела противников. Жестоко и беспощадно.       — У меня и так огромный нос… куда еще больше? — Хенджин смотрит в экран телефона с таким унылым лицом, что Феликс невольно расстраивается и сам.       — Я все равно буду любить тебя даже с огромным носом, — бормочет он, прислонившись щекой к Хенджиновому плечу. Хэсон хихикает, треплет Хенджина по взъерошенным волосам и поднимается с футона.       — Да, Джинни, я тоже буду любить тебя. Ты же мой сын.       Когда деревянная дверь скрипит и закрывается с обратной стороны, Хенджин падает на матрас, кусая губу. Лежащие рядом тетрадки с домашкой издают шум.       — На самом деле… я думал, я умру. Ну, типа, не из-за того, что мне чуть не сломали нос, а из-за того, что я увидел, сколько было крови. Ты хоть знаешь, что я боюсь вида крови?       — Теперь знаю, — Феликс оборачивается. Несмотря на победу, Хенджин слишком мрачный. В комнате застывает запах сгоревшего хлеба — такой явный, что рецепторы неприятно щекочет.       — А… ты же, наверное, и не помнишь.       — Не помню что?       — Как однажды мы с Хо пытались научить тебя кататься на велосипеде, когда тебе было десять, и ты разбил колени, — Хенджин хмурится. — Я так испугался… просто много крови было, жуть. Но Хо быстро спохватился, и мы пошли к вам домой, потому что ты плакал.       — Какой кошмар…       Феликс морщится и устраивается на соседней подушке. Он правда этого не помнит. На самом деле в его памяти мало воспоминаний о Хенджине из детства. Быть может, только первое малиновое мороженое, которое Хенджин купил ему, хотя брал карманные деньги себе на обед. Или та история с зонтиком в далекий декабрьский день. Хенджин тогда даже поделился не только зонтом, но и курткой.       «А кататься на велосипеде я все еще не умею...»       — Я читал в интернете: это похоже на паническую атаку. Ну, у меня такие же симптомы. Как только представлю кровь, меня аж тошнить начинает. Походу, мне поэтому было так плохо.       — Я тоже испугался, — обняв щеку Хенджина ладонью, Феликс внимательно смотрит ему в глаза. — Хорошо, что это просто ушиб, а не перелом. И, вообще… вы же победили, почему ты об этом думаешь?       — Не знаю, просто расстроился, что подвел команду.       — Но не ты же был виноват в том, что какой-то придурок со всей силы зарядил тебе в лицо мячом.       Хенджин пускает смешок и тут же болезненно шипит. Прошло всего два дня после того матча — до сих пор больно.       — Ну хватит лежать с такой кислой миной, — Феликс садится на бедра Хенджина и наклоняется. — Использую абонемент на объятия, который ты подарил мне на день рождения.       — Он все равно бессрочный…       — Так даже лучше, — ткнувшись носом в Хенджинову щеку, Феликс закрывает глаза. Живот неприятно урчит, напоминая о голоде, и Феликс уже предвкушает, как они пойдут домой к нему и Минхо, чтобы приготовить еду. — Вставай, пойдем ко мне.       — Не хочу, — упрямо бормочет Хенджин, и его руки сжимают Феликса в крепкой хватке. Но Феликс, пусть спортом никогда не занимался, все-таки слабаком не был. Ему не составляет труда укусить Хенджина в плечо и под громкое «Ай!» вырваться из объятий.       — Значит, обойдешься без пучимгэ.       Хенджин моментально подрывается с места.       — Да, пойдем. Почему ты все еще здесь? Выходи из комнаты.

***

      В шесть часов вечера, когда закрываются двери круглосуточного магазина, на прибрежный район Пусана обрушивается ливень. Под подошвой обуви шелестят опавшие листья и хлюпают лужи, и жители домов снимают постиранное белье с веревок во дворе.       — Ну и погодка, — Хенджин цокает языком и отдает Феликсу свою ветровку. Она теплая и пахнет хлебом. Феликс вспоминает тот день, когда пошел гулять один и Хенджин поделился с ним ярко-красной курткой. — Кажется, нам нужно идти быстрее.       В Хенджиновой руке пакет с вредной и не очень едой, на теле легкий черный лонгслив и вырвиглазные штаны — они тоже красные. Это так странно. Феликса накрывает чувство дежавю: та же каменная лестница, по которой они идут вдвоем, одежда Хенджина, в которую Феликс кутается, спасаясь от холода и дождя, и промокший Хенджин. Тогда стояла середина марта и на улице было не так темно, а уже начался ноябрь.       — Я думаю о том, чтобы рассказать Минхо... ну, про Кванджи с Джемином, — Феликс отводит взгляд на мокрые деревья. В воздухе пахнет сыростью и рыбой.       — Не хочешь, чтобы он узнал об этом от кого-то еще?       — Это же Минхо... Если узнает от кого-то другого, то закатит истерику.       Хенджин качает головой, и, как только вдали виднеется родной двухэтажный дом Феликса, хватка его ладони становится еще крепче.       — Он заслуживает знать обо всем.       Это страшно. Страшно, что Минхо снова придется переживать из-за того, что Феликс родился таким непутевым омегой. Если бы он мог родиться альфой, то все было бы проще. Но — Феликс бросает взгляд на Хенджина — тогда он бы никогда не узнал, каково быть рядом с таким замечательным альфой, каково чувствовать себя как за каменной стеной.       В доме тепло почти так же, как и в ветровке Хенджина. Выглянув на улицу, Феликс сначала трясет ее, чтобы избавиться от воды, а затем вешает на первый крючок. Обувь тоже промокла, но до завтра высохнет. Феликс, коротко помахав брату, тянет Хенджина наверх, дабы они оба переоделись в сухое.       — Сегодня ты выглядишь лучше, — Минхо кивает на синяк Хенджина и усмехается. — Ну и шнобель...       — Эй, ну хватит, — надув губы, Хенджин заглядывает в сковороду, где жарятся оладьи. — Это было очень больно.       — Да, я помню, ты буквально вчера весь день жаловался мне на это.       Феликс пускает смешок и вытаскивает посуду из полки. Сегодня на ужин мильмен, любимые оладьи Хенджина и ттокпокки с сосисками. Родители снова пропадают в командировке, поэтому в их спальне и в ванной на первом этаже не горит свет. Если честно, Феликс даже немного скучает, но мысль о том, что дома есть Минхо, — одна из немногих, радующих его.       Пока Хенджин объедается луковыми оладьями с таким удовольствием, что иногда стонет, Феликс нервно смотрит в свою чашу с супом. Он волнуется. Минхо может воспринять новость в штыки. На бедре вдруг появляется ладонь Хенджина, она сжимает ногу мягко, но уверенно — это как знак поддержки, который Феликс принимает, когда устраивает свою ладонь сверху.       — Я бы хотел кое о чем рассказать, — отодвинув металлическую чашу с супом, Феликс волнительно вздыхает. Взгляд Минхо, вмиг ставший напряженным, прикован к нему. — Нет, Минхо… это не то, о чем ты думаешь. Это связано только со мной.       Минхо откладывает палочки. В темно-серой поношенной футболке и с мешками под глазами он выглядит уставшим. Феликс обхватывает пальцы Хенджина под столом.       — В конце начальной школы два моих одноклассника начали приставать ко мне… они говорили всякие гадости про мое имя и лицо. И потом, когда, — Феликс прочищает горло, — когда я первый в классе пережил течку, они начали оскорблять меня еще чаще.       Замолчав, Феликс неуверенно смотрит на Минхо. Воздух на кухне сгущается, пропитывается горечью феромонов брата и проявляется в нежных феромонах Хенджина — в попытке облегчить тревожность. Феликса это, по правде, не успокаивает. Добрая атмосфера любимой кухни испарилась словно по щелчку пальцев.       — Что они говорили? — спрашивает Минхо хриплым голосом.       — Это не важ…       — Что они говорили, Феликс?       — Что я фригидный, что у меня мерзкие веснушки и тупые увлечения, что на меня никогда… никто не посмотрит.       «Но ведь я не фригидный, а Хенджину нравятся мои веснушки и когда я читаю ему вслух. Ему нравятся мои фотографии и мое лицо.»       — Ты выглядишь так, словно не впервые об этом слышишь, — Минхо складывает руки на груди и обращает внимание на Хенджина. Тот сразу выпрямляется, убрав руку с Феликсовой ноги. — Ты знал?       — Да, Хо.       — А почему я не знал?       — Послушай, Минхо, — Феликс протягивает руку через стол, и их с Минхо ладони сталкиваются. Минхо не уворачивается от прикосновения. — Это не важно. Сейчас все в порядке, и тебе не о чем волноваться.       — Феликс, это началось в начальной школе, а ты через два года окончишь старшую. Это нихрена не смешно.       Хенджин хмыкает.       — Я еще давно просил Феликса рассказать тебе об этом, но он не хотел, чтобы ты переживал.       В запахе и глазах Минхо прослеживается четкое раздражение, а пальцы его руки в Феликсовой необычайно ледяные.       — Ладно Феликс мне ничего не сказал, но почему ты не сделал этого, если знал, Хенджин?       — Потому что я ему обе…       — Потому что я ему запретил, — перебивает Феликс. — Сейчас все правда в порядке, меня никто больше не обижает. Я просто хотел, чтобы ты был в курсе, и все.       Совсем скоро Феликс возвращается к супу и ттокпокки, которые подхватывает своими палочками. Как камень с плеч. Нужно было лишь найти в себе силы, чтобы признаться в этом. Если бы Феликс признался раньше, то Минхо наверняка бы присматривал за ним в школе каждый день и снова забыл о своей жизни. Но теперь, когда все поутихло благодаря Хенджину, можно вдохнуть спокойно. Такое странное чувство... как будто все органы распотрошили, а затем вернули на место. Вроде бы все в порядке, но все равно остался осадок.       — Неужели ты правда считал, что я не должен об этом знать? — спрашивает Минхо после ужина, когда они с Феликсом моют посуду, пока Хенджин принимает душ.       — Я знаю, что я всегда был обузой для тебя, — Феликс натянуто улыбается и принимается мыть палочки. — Из-за меня у тебя никогда не было нормальной жизни, а я не хотел, чтобы это продолжалось… чтобы ты опять переживал из-за какой-то фигни.       — Феликс, — Минхо вздыхает и наклоняется, чтобы заглянуть Феликсу в глаза. Он смотрит с тоской, тревогой и глубокой любовью — так Минхо смотрит всегда, когда что-то происходит. — Это правда было больно?       — Очень.       — И все это время ты справлялся в одиночку?       — Ну… Хенджин узнал об этом в марте, так что он периодически был рядом.       На плечо ложится ладонь. Минхо выключает воду и поворачивает Феликса к себе. Взгляд такой внимательный, что хочется спрятаться, потому что смотреть трудно и стыдно. Стыдно, что Минхо и так пришлось несладко из-за того, что не должно было его волновать.       — Помнишь, сколько раз я просил тебя рассказывать мне обо всем? Если я говорю, что хочу о чем-то знать, я это и имею в виду, Феликс. Не надо было держать такие вещи в себе столько долбаных лет.       — Прости…       — Не хочу, — Минхо морщится, — не хочу тебя прощать, когда ты так себя ведешь.       — Перестань строить из себя недотрогу, — бормочет Феликс, ткнув Минхо в грудь. Минхо растягивает губы в улыбке.       — Вообще-то, это ты всегда строишь из себя недотрогу, хотя кусаешься больнее всех.       Еще пару минут они просто стоят в обнимку. В руках Минхо тепло и безопасно. Это не то тепло и не та безопасность, которые Феликс ощущает в объятиях Хенджина, но это все еще что-то очень родное и драгоценное. Феромоны Минхо все семнадцать лет были единственным островком любви и понимания, и даже после появления Хенджина эти феромоны не менее важны. Просто теперь они не одиноки.       — Ладно, пойду домашку доделаю и спать буду. Хенджин сегодня останется у нас?       — Если ты не против.       — Если вы будете тихо себя вести, то я не против, — Минхо ускользает на второй этаж почти так же быстро, как успевает покраснеть Феликс.

***

      Трибуны спортивного комплекса заполнены болельщиками разных команд, а воздух пропитан запахом краски с плакатов и резиной.       — Началось, — Минхо толкает Феликса в плечо, и тот убирает тетрадь с домашним заданием по литературе в рюкзак, широко зевнув.       Это второй матч Пусана за сегодня, в прошлом команда, конечно же, одержала победу. Феликс почти не сомневается в том, что и на этот раз все будет отлично, но отчего-то ему просто безумно волнительно. На табло напротив «Пусан хай» горит оранжевое «Пэксан».       — А это разве не та команда, с которой у них был тренировочный матч? — Феликс надувает губы и косится на противников Пусана. Знакомые лица. Минхо, сидящий по правую руку от Феликса, пожимает плечами.       — Вроде да.       — Та-та, я все помню, — Енджун хмыкает и поднимается с сидения вместе с плакатом, посвященным вроде бы всей команде, но вроде бы и одному только Субину. И откуда у него столько времени делать эти плакаты и ездить на все возможные матчи?       Феликс отводит взгляд от Енджуна и смотрит вниз. Хенджин собирается подавать. Он выглядит немного уставшим, на голове спортивная повязка, спасающая от попадания пота в глаза. Почти все камеры телевидения направлены на него. Если Пусан обыграет старшую школу Пэксан, то попадет в полуфинал, а дальше сможет побороться с сильнейшей командой уже в финале. Но финал должен быть завтра.       Судья свистит, проходит несколько секунд, и мяч стремительно летит на противоположную сторону сетки. Если честно, Феликс мало понимает в волейболе, и ему никогда не было интересно наблюдать за игрой. Все слишком быстро, слишком жестко и громко. Лишь Минхо наблюдает за этим с интересом. Феликсу все равно, он смотрит только на Хенджина. Он здесь в принципе ради Хенджина, даже свою домашку привез в Сеул.       — Вперед, Субин! — Енджун подрывается с места и размахивает плакатом так яростно, что сидящие вокруг люди оглядываются на него. Вот это да... видимо, Енджун действительно очень любит Субина.       После того дня, когда Феликс впервые поговорил с Субином у школьного автомата с едой и напитками, они начали немного общаться, а потом к общению подключился Енджун — второй сумасшедший человек в жизни Феликса. После Хенджина, конечно. Енджун вроде милый и не сует свой нос в чужие дела. Феликс не знает, когда в его телефоне появился новый контакт, но с Енджуном ему нравится общаться. Было бы здорово, если бы они стали друзьями.       «Это был бы мой первый друг...»       Минхо наблюдает за игрой с неподдельным интересом, и это пробуждает в Феликсе воспоминания об их общем детстве. Заржавевшие качели, волейбольная площадка, которой не помешал бы ремонт, и стук мяча о покрытие. Тогда Феликс был настолько же одиноким и Минхо приходилось вытаскивать его на улицу, чтобы Феликс совсем не сошел с ума в четырех стенах своей комнаты. Прохладный воздух пах морем и водорослями, у Хенджина был родной цвет волос — они всегда так странно лежали на его голове. От него исходил стойкий запах хлеба, моментами вспыхивавший орехами. Феликс уже видел в глазах Хенджина огонь — так Хенджин смотрел на тот волейбольный мяч, который подарил ему папа. Минхо всегда играл с Хенджином, но Феликс не понимал причину: то ли ему просто нравилось проводить время с Хенджином, то ли нравилось играть в волейбол.       Улыбнувшись уголком губ, Феликс бросает взгляд на спортивную площадку. Столько камер, столько людей. Наверное, психологически тяжело думать о том, как ты играешь и как выглядишь в это время. Хотя Хенджин никогда не выглядит плохо. Наоборот, есть в этом что-то очень...       «Феликс!»       ...сексуальное.       «Боже, позор...»       По правде говоря, Феликсу нравится то, как выглядит Хенджин во время игры в волейбол. Его напряженные руки, взмокшие от пота волосы, тяжелое дыхание, прилипшая к телу спортивная форма — все это и в самом деле горячо. Да настолько, что внизу появляется влажное тепло. Да и терпкость пота в феромонах Хенджина никогда не была для Феликса чем-то противным. Феликс вздыхает, обращает внимание на Хенджина и вдруг обнаруживает, что Хенджин тоже смотрит на него после атаки. Их взгляды пересекаются ровно на две секунды, но этого достаточно, чтобы Феликс поджал губы и прислонил ладонь к покрасневшей щеке. Слава Богу, что на пахучей железе есть пластырь, иначе Минхо бы странно посмотрел на Феликса.       «Какой же я все-таки развратный.»       Мяч ударяется о сетку и пол, болельщики кричат, и перед глазами рябит от количества ярких плакатов. Команды уходят на короткий перерыв, когда на табло написано «16 — Старшая школа Пэксан». Феликс отчего-то начинает переживать. Партия только началась, а некоторые игроки Пусана уже, похоже, устали. А ведь впереди еще одна партия.       — Если будешь так переживать, то Хенджин это заметит и начнет переживать тоже, — говорит Минхо на ухо. Феликс облизывает губы, глядя на его синюю кофту на молнии.       — С чего он должен почувствовать?       — Ну ты же чувствуешь его феромоны? В учебниках по биологии говорят, что связанные... чувствуют друг друга на таком расстоянии.       О. Связанные. Минхо о том, что у них с Хенджином был секс и они провели вместе начало своих циклов по-настоящему? Феликс хмурится. Да, он чувствует Хенджина, и это прекрасно — знать, что он рядом, даже если между ними больше десяти метров расстояния. Пусть тогда и Хенджин ощущает его запах. Уверенность и гордость в его запахе, потому что Феликс и вправду гордится Хенджином, даже если тот не делает ничего особенного. Феликс гордится Хенджином просто потому, что это Хенджин.       Поэтому Феликс улыбается, заставляет себя и Минхо растянуть плакат, может быть, и не такой яркий, как у остальных, но все равно созданный с любовью. Просто Хенджин всем этим дорожит, а Феликс дорожит им и его страстью к любимому делу. И, когда они снова пересекаются глазами после тридцатисекундного тайм-аута, Хенджин широко улыбается в ответ и посылает Феликсу с Минхо воздушный поцелуй. Его походка становится более легкой, брови больше не нахмурены, а слабый-слабый шлейф феромонов окружает Феликса заботой и благодарностью.       К сожалению, Пусан проигрывает первую партию. Сидящие рядом Минхо и Енджун выглядят расстроенно, сжимая в руках края своих плакатов.       — Теперь меньше шансов попасть в полуфинал, — Енджун цокает языком, кривится и ищет среди команды Пусана, конечно же, Субина.       Если уж он так расстроился, то какие чувства могут быть у самих игроков? Феликс не знает, но может себе представить. Он никогда не был на отборочных и национальных Хенджина раньше и не считал это чем-то серьезным, но отчего-то и в его груди возникает какое-то давящее чувство. Разница между Пусаном и игроками Пэксан — это всего три очка. Минхо играется с крышкой от объектива своего фотоаппарата.       — Эй, даже если Пусан проиграет, это не так уж и важно, — Феликс толкает брата в левый бок. — Лучше сделай дохрена классных фоток, чтобы Хенджин потом не ныл, что ему нечего постить в Инстаграм. А он точно будет ныть.       Минхо растягивает губы в унылой улыбке.       — Просто жалко, если мы действительно проиграем. Столько тренировок было...       — И что? Разве это конец жизни?       — Для тебя нет, — указав взглядом на разминающегося вдали Хенджина, Минхо продолжает: — а для Хенджина это предпоследние национальные. Ему останется надеяться только на следующий год, но я не думаю, что из-за экзаменов они смогут нормально подготовиться к матчам.       Стоит второй партии начаться, а визгам болельщиков каждой команды — вновь обрушиться на слух, Феликс задумывается. Минхо прав: следующий год последний для Хенджина и для него самого. Хенджин с горем пополам смог подняться в таблице успеваемости — то ли пять, то ли шесть пунктов. Как ему удавалось весь этот год совмещать школу, подработку, тренировки и отношения, Феликс понятия и не имеет. Ему хватало Хенджина, хотя Хенджин не так часто мог найти время на что-то вроде свиданий. Когда он приходил к Феликсу домой после уроков и тренировки, вымотанный и знающий, что завтра к его привычной рутине прибавится еще и подработка, это было иначе. Феликс хотел посмотреть вместе фильм — Хенджин засыпал на первых двух минутах. Феликсу хотелось прогуляться вдвоем по пляжу и зайти в какой-нибудь ресторанчик с морепродуктами — Хенджин обнаруживался на работе, носил чаши с раменом.       «А в следующем году... в следующем году ведь все будет намного хуже? — Феликс выпячивает губы как ребенок в тот момент, когда Пусану удается урвать два очка. — А что будет потом? После школы...»       Лицо Хенджина красное и влажное, он прыгает высоко, ловко защищая сторону площадки, принадлежащую Пусану. Феликс слышал, что игроки Пэксан сильные и запросто могут вывести кого угодно из равновесия, но сейчас он видит это своими глазами. Тогда, когда Пусан играл против этой команды в тренировочном матче, Феликс был слишком злым и обиженным, чтобы наблюдать за игрой, — они с Хенджином ведь снова поссорились после. И в тот день Хенджин выглядел так, словно проиграл в Чемпионате мира, а сейчас... если он проиграет сейчас, наверное, это правда будет плохо. И Феликс расстроится тоже. Но не потому, что Хенджин проиграл, а потому, что Хенджин будет чувствовать себя плохо из-за этого. Поражение в прямом эфире.       Мяч ударяется о край сетки и падает на стороне противников. Чан делает подачу — не так высоко, как Хенджин, но вполне агрессивно. Феликс подается вперед. Есть у него какое-то странное предчувствие плохого, оно присутствует еще с начала первой партии и никак не хочет уйти. Феликс пытается занять свои руки камерой Минхо, наводя фокус на команду Пусана и приближая. На сенсорном экране показывается фотография: красные футболки волейболистов на фоне черной футболки Уена. Немного смазалось. Феликс волнительно облизывает губы и ставит выдержку покороче — одна пятисотая доля секунды. В объектив камеры попадает Хенджин, именно в этот момент растерянно пропустивший мяч. Он кланяется перед сокомандниками в качестве извинений и поджимает губы. Наверняка винит себя в неудаче. Хенджин всегда винит себя в чем-то, и чаще всего он не оказывается виновным. У Феликса неприятно урчит живот.       Свисток судьи, очередной тайм-аут, по загривку течет капля пота. Феликс собирает волосы в хвост и делает глоток воды — он, кажется, остужает засевшее внутри напряжение, но этого все еще не достаточно. Перед глазами молнией пролетает Субин, атакующий Пэксан из-за спины Уена. Жаль, что это приносит Пусану лишь одно очко — разрыв уже большой.       — Они не выиграют... — шепчет Феликс Енджуну. Тот ведет плечом.       — Похоже, ты прав.       «Когда мы вернемся домой, я обязательно приготовлю Хенджину пучимгэ и сырный рамен.»       Потому что любимая еда способна поднять настроение после проигрыша. А команда Пусана и вправду проигрывает.       Но разрыв медленно сокращается. В груди теплится песчинка надежды. Феликс отдает фотоаппарат Минхо, а сам принимается внимательно наблюдать: вот Чан передает мяч Хенджину, вот Хенджин с силой бьет вбок — как будто подобное вряд ли можно отбить. И Феликс почти готов отпраздновать еще одно очко в пользу Пусана, но либеро противоположной команды прокатывается по полу и выставляет руку вперед — мяч не касается стороны противников. Разрыв снова увеличивается. Еще пару очков, и Пусан вылетит из национальных соревнований. Феликс переживает даже сильнее подорвавшегося с плакатом Енджуна.       24:25. Минхо выключает фотоаппарат и вешает его на шею, когда напряжение возвращается в воздух. Все вокруг затихают. Феликсу кажется, что слышно только скрип подошв и его гулкое сердцебиение. Он снова смотрит на Хенджина — тот вымотан куда сильнее, чем несколько минут назад. Уже трудно бегать, подпрыгивать и бить. Он борется до последнего, как борется всегда, даже если это бессмысленно. Один вздох, вжавшаяся в колено Феликса ладонь брата, один удар — Хенджин не успевает сдвинуть пальцы, чтобы вторгшийся на сторону Пусана мяч полетел обратно, Уен не успевает защитить. Просто не рассчитывает силы.       И мяч глухо отскакивает от пола. Сначала раз, затем два и три.       Феликс никогда не мог поверить, что обычный свисток может звучать так оглушительно и противно.

***

      В больших коридорах спортивного комплекса шумно, а в зале, где состоялась игра, игроки Пэксан дают интервью победителей. Минхо ушел в туалет, а Феликс остался дожидаться Хенджина, и сейчас он стоит в укромном уголке около раздевалки, нервно кусая губы. Что он должен сказать? «Ты молодец»? «Ничего страшного»? «Мы победим в следующем году»? Феликсу ранее не доводилось поддерживать Хенджина после проигрыша — если честно, он и поддерживать-то не умеет вовсе. На телефоне показывается время — половина шестого вечера.       Неподалеку скрипит дверь. Феликс боязливо поднимает взгляд и видит перед собой Хенджина, переодетого в уличное. Хенджин подходит к нему с опущенной головой, пахнет тоской, разочарованием и стыдом. Даже смотреть больно.       — Обними меня, — шепот Хенджина звучит так тихо, что Феликсу приходится нахмуриться и прокрутить фразу в мыслях, чтобы разобрать. Он лишь молча кивает и принимает Хенджина в объятия. От светлых волос исходит терпкий запах орехов и пота. — Чувствую себя мерзко.       В объятиях Феликса тело Хенджина, такое крепкое и крупное, кажется слабым и крошечным. Хенджин как щенок, которого обидели: просто жмется к плечу, но, когда его собственные плечи вдруг начинают дрожать, Феликс задерживает дыхание.       — Эй...       — Просто не... не говори ничего.       Руки Хенджина безвольно повисают вдоль тела, а феромоны пропитываются горечью обиды. Феликс оставляет поцелуй в Хенджиновых волосах.       — Мне так жаль, что ты видел это... Жаль Чан-хена, для него это была последняя игра, и я ее испортил.       — Ты не виноват, Хенджин.       — Виноват, ты знаешь.       Феликс качает головой, медленно поглаживая Хенджина по спине. Его кожа очень горячая, фигура сгорбленная и пальцы, с которыми Феликс переплетает свои, мелко подрагивают. Подушечки совсем ледяные. Всхлипы бьются эхом о стены укромного угла.       — Если бы я был чуть быстрее...       — Я все равно тобой горжусь.       Отрицательно мотнув головой, Хенджин утыкается носом в Феликсову шею.       — Не за что гордиться. Мы проиграли. Я проиграл.       — Для меня ты выиграл, — шепчет Феликс. — Для Минхо тоже. Ты молодец.       Когда дверь раздевалки снова скрипит и открывается, Хенджин словно инстинктивно прижимается ближе, боясь быть замеченным в таком уязвимом положении. Внутри все скручивается. Феликс вплетает пальцы в его влажные волосы, взгляд цепляется за Чана и Субина, вышедших из раздевалки. Они смотрят в их с Хенджином сторону. Может быть, хотят поговорить с Хенджином. Но вряд ли он хочет того же. Вряд ли он вообще хочет говорить хоть с кем-нибудь.       — Чан-хен, наверное, очень злится на меня... Он ведь больше не сможет поиграть с нами, — Хенджин пускает раздосадованный стон и отодвигается. Тогда все остальное становится неважным — Феликс впервые за всю свою осознанную жизнь видит его слезы. — Я никчемный. Плохо учусь, зарабатываю мало, из-за меня постоянно проигрывает наша команда. Разве я тебе такой нужен?       — Ты любой мне нужен, Хенджин.       Хенджин уныло хмыкает и вытирает слезы.       Чан за его спиной что-то шепчет Субину и уходит в сторону главного спортивного зала. Кажется, команда проигравших тоже должна дать интервью. Чан, как лидер, взял на себя эту тяжелую ношу — будет улыбаться на камеру, как будто все в порядке. Субин остается один и уже было хочет двинуться вперед, как со стороны лестницы слышатся шаги, а в ноздри забивается аромат брата.       — Он что, плачет? — одними губами спрашивает Минхо. Феликс моргает один раз — это значит «да». — Эй, Хенджин! Ты был красавчиком.       — Я все просрал...       — А как же билеты в Пусан и вкусный ужин по пути?       Хенджин шмыгает носом и поворачивается. Тогда Феликс уже не видит Субина — он ушел.       — Очень смешно, Хо. Отвали, дай мне поплакать.       Но Минхо подходит ближе и, положив руки сразу на плечи Феликса и Хенджина, утягивает их в объятия. Он тоже опечален проигрышем, Феликс ощущает это в феромонах, но Минхо всегда умел скрывать свои истинные эмоции. Даже сейчас он улыбается.       — Дети, не грустите, нам надо успеть купить билеты домой.       В тишине раздается смешок. Феликс закатывает глаза.       «Я думал, это я не умею поддерживать...»