Леди мчит по Москве

Голова ужасно болела, а солнечный свет лишь добивал его и без того чувствительные глазные яблоки. Нираги отвернулся от окна с тихим мычанием, жмурясь и пытаясь провалиться дальше в крепкий сон, но спустя минут пятнадцать лежания он все-таки сел в постели. Спать больше не хотелось, а воспоминания о вчерашнем дне давили на черепную коробку. На нем была его же одежда, которую он с трудом снял, предварительно осмотрев. Затем завернулся в простыню и оглядел комнату. Одежды Агуни не было. Видимо, они не спали. Он не помнил ничего с момента, как сел в такси. Возможно, это и к лучшему – он бы хотел не помнить большую часть своей жизни. Нираги, замотанный едва не по голову, выполз с комнаты топая босыми ногами по холодному полу и, к собственному удивлению, не находя Агуни даже в зале. Его это выбило из колеи – осознание, что для Агуни, вероятно, тот вечер ничего не значил, раз он ушел.  А в целом, с чего должен? Да, они, вроде как, близко поговорили, и Агуни помог ему. Но это все ещё ни к чему его не обязывало. К тому же у Нираги, вроде как, есть Кимура. Который скорее пристрелит его, чем отпустит. Тяжело отпустить псину, которая сама тебе под ноги бросается. И даже укусы от нее ощущаются смешной шуткой.  Нираги так и застыл в проеме, смотря на диван, на котором не было даже постельного белья, и едва не вскрикнул, когда сзади раздался хриплый и низкий голос: — Доброе утро.  Тот обернулся, уставившись на Агуни, одетого в ту же майку и штаны. Затем он вспомнил, что вчера Агуни одолжил ему свою рубашку, которая ужасно приятно пахла даже после того, как Нираги в ней, вероятно, блевал. Во рту была, по ощущениям, помойка.  — Доброе… я думал, ты ушел. — Еще нет, но мне уже пора. Там на столе завтрак. Скудный, но сытный. Нираги кивнул, и Агуни, смотря на него, ощущал что-то болезненное. Нираги был весь худой, с потекшей косметикой на лице, бледный, а от белой простыни казался ещё серее. Его хотелось отмыть, обнять и укачивать в своих руках, пока тот не замурлычет. Нираги хотелось уберечь.  Агуни прошел мимо, обулся в коридоре, и уставился на Нираги, который все еще стоял в проеме, глядя на свои стопы потерянным взглядом. И Агуни ощутил себя скотом, что уходит, когда в воздухе буквально воняло надеждой на то, что его спасут. Не важно как, просто посидят с ним, займутся любовью или ещё как-то – Нираги молчал, но эта тишина была громче крика. Агуни окликнул его: — Нираги, подойдешь? Тот молча прошлепал к нему, а Агуни, наклонившись, поцеловал его в висок. Даже не до конца понимая, зачем это сделал, просто почувствовал, что это нужно ему сейчас. Даже больше, чем Нираги. Тот неловко вытянул губы уточкой, хлопая длинными ресницами, и Агуни вышел из квартиры, оставляя его наедине со своими мыслями, коих было туча.  * Следовала неделя тишины, во время которой Нираги много думал. В основном об Агуни. Телефон молчал, будто той встречи и не было, будто Агуни не держал его, как нечто ценное. Будто не приготовил ему сраную лапшу. Действительно, скудно, но безумно сытно.  На следующий день Нираги приготовил себе тоже лапшу, более изысканную, ел ее и слышал упреки со стороны Кимуры, что, если он будет так часто есть, то наберет вес. Нираги «дистрофик» и понятия не имел, сможет ли вообще набрать, но эти высказывания злили. Тишина перебивалась лишь ссорами с Кимурой, которые едва не доходили до драк. Но он не поднимал руку, ведь останутся синяки, а это бы мешало съемкам. Он знал границу, он не был бешеным психом. Поэтому Кимура ограничивался грубым сексом и скандалами до охрипшего горла и стуков соседей по батареям. Он приезжал к Нираги едва не каждый день, имея ключи от его квартиры. Не открыть было нельзя.  Когда наступил конец недели, начались очередные съемки, на которых его лицо едва не все изрисовали – длинные ресницы, черные глаза, алые губы… он выглядел, как блядь, особенно в откровенном наряде. Ему всунули новый сценарий, в которые вставили поправки едва не перед началом, и Нираги читал изменения с широко открытыми глазами.  Откинув листы, он выловил Кимуру и, схватив за запястье, потащил в сторону коридора. Он сам не понял, откуда в нем появилось столько силы. — Какого черта?! — Нираги пихнул в плечо Кимуру, загоняя его в гримерку и выглядя действительно разъяренным. Бешеные глаза, подкрашенные подводкой, трясущиеся от злости руки. — Ты меня не предупреждал! Этого нет в договоре! Какого хуя, Кимура?! Кимура сразу понял, про что он, и сам рассердился: — Нираги, ты за это столько бабла получишь, что можешь хоть три месяца не работать! Я как лучше для тебя хочу! — Ты мне нихуя не сказал, Кимура, и решил подложить под мужика, чтобы меня сняли во всех ракурсах? — он шагнул к нему впритык, желая впиться ногтями в его лицо и расцарапать его до крови. — Это не фильм, это откровенное порно. Знаешь, ты хотя бы раньше предупреждал меня. Ты хотя бы, блять, говорил мне о своих планах! Я не думал, что ты настолько мудак!  — Рот закрой, пока я тебя не пизданул. — Давай же. — Нираги взял его лицо в свои ладони, впиваясь в кожу, и, если не видеть их эмоций и не слышать их голоса, могло показаться, что это… романтичная сцена. — Пиздани меня, размажь о стену, изнасилуй! Один треп вечный! — Нираги. Я себя сейчас не буду сдерживать. А мы все ещё на съемках. — В которых я не желаю участвовать.  — Ты думаешь, у тебя есть выбор?  В голове Нираги всплыл образ Агуни. Как он сидел на лавочке в одной майке и смотрел на него одновременно пустым, и вместе с тем очень многозначительным взглядом. Будто и без всех разговоров он взял всю подноготную Нираги, каждую его травму, каждую секунду его жизни.  У него был выбор. — Я уезжаю. Хочешь иди сам ложись под мужиков. Хоть за миллионы. Проститутку я больше играть не собираюсь.  Нираги развернулся, отпуская его, и вышел из гримерки, слыша вслед: — Ты и есть шлюха!  Что-то в нем всегда больно сжималось от грубых слов Кимуры. Иногда он за них извинялся, выплевывая, как одолжение. И сейчас сердце тоже противно сжалось, даже когда он вышел на улицу, где был свежий воздух, ему не стало легче.  Кажется, его пытались остановить кто-то из операторов, но он выловил такси и, сев в него, прикусил кожу на большом пальце до крови, пытаясь сдержать слезы обиды. Он надеялся на благоразумие Кимуры. На то, что он одумается, даст ему возможность выбрать. Высказать свое мнение. Но ему все время затыкали рот – то словами, то членом. Иногда и тем и другим одновременно.  Обида стояла в глотке, мешала дышать, и, ступив за порог собственной ванны, его прополоскало. От отвращения к себе, от злости на Кимуру, от того, что Агуни показал ему долю человеческого отношения, и теперь Нираги стало в разы тяжелее принимать скотское поведение Кимуры. Он стер макияж, рыдая в голос, трясясь, как осиновый лист. Его губа дрожала, зубы стучали друг о друга, пока он пытался раздеться, но в итоге сел на холодную плитку, зарываясь пальцами в волосы и воя во всю глотку. Он устал.  Он хочет, чтобы его любили. Он хочет, чтобы его перестали воспринимать как доступное тело. Ему омерзительно смотреть на себя, зная, что он так легко поддался на пару ласковых слов Кимуры и поглаживаний по ляжке. Кимура был первым его мужчиной, Нираги было всего девятнадцать, когда он, окончив колледж, попал в лапы Кимуры. Сейчас ему двадцать два, и он ненавидит свою жизнь. Но больше всего он ненавидит себя. За то, что он слабак, за то, что его сущность – омежья. Несмотря на все его усилия. Он прорыдал двадцать минут, сорвал голос, лицо стянуло от соли, а на джинсах были следы от слюней. Нираги шмыгнул, поднялся на дрожащих ногах и умылся, смотря на себя в зеркало. Длинные волосы свисали на его мокрое лицо, и он вдруг ушел на кухню, хватая ножницы и возвращаясь в ванную.  Нираги стоял, зареванный, с уверенными глазами стриг себя, периодически шмыгая и не обращая внимания на то, что его телефон дрожит от поступающих звонков. Ему плевать, он больше не может смотреть на себя. Ему нужно что-то изменить в себе.  Отложив ножницы, Нираги растрепал волосы, и теперь вся его одежда была в отстриженных клочках. Он смотрел на себя, с чем-то похожим на «шегги», и вдруг улыбнулся. И все-таки обратил внимание на телефон. Когда он увидел вместо привычного «продюсер» контакт Агуни, его аж передернуло: кинулся к телефону, резво отвечая, и затрещал сиплым голосом: — Прости-прости, я не слышал! Я придурок, прости! — Все хорошо, Нираги. Давай увидимся? — Голос Агуни был уверенный и тихий, он вселял спокойствие и при этом мандраж. Нираги потряхивало, пока он сжимал двумя руками трубку. — А сколько времени?… — Восемь часов. Я заберу тебя. Через полчаса. — О… хорошо? Нираги даже не успел среагировать. Ему не дали выбор, но на сей раз он будто и не был нужен. Нираги бы все равно согласился, чтобы отвлечься от того состояния, в котором он находился последние два часа.  Он бы все равно согласился, чтобы увидеть вновь Агуни. Нираги помыл голову, уложил свою новую прическу и переоделся – на нем были обычные облегающие джинсы и толстовка с большим карманом. Нираги не хотел наряжаться, ему вдруг захотелось, чтобы его приняли таким, какой он есть. И ему вдруг подумалось, что Агуни на это способен. Нираги понятия не имел, почему его тянуло к Агуни, почему он думал о нем мимолетно. Он не хотел об этом порефлексировать, это не в его характере.  Поэтому Нираги просто вышел на улицу, заметив машину Агуни в окна. Он подошел ближе, все ещё шмыгая носом, не стесняясь своего красного носа. По большей части ему было плевать. — У тебя новая стрижка? — Да. И мне плевать, что ты о ней- — Тебе идет. Где стригся? Нираги так и замер, с руками в этом большом кармане, смотря на Агуни широко раскрытыми глазами. Он знал, что на его обновку сказал бы Кимура, казалось, он даже слышал его голос, пока сжимал пальцами ножницы. Но услышать то, что сказал Агуни… он не был готов. Нираги не был приучен к этому. — Я сам подстригся. — Ого. Я бы так и не подумал. Очень хорошо выглядишь. Агуни протянул руку, желая зарыться ею в пальцы Нираги, но остановился. Нираги поддался сам, вжимаясь виском в его горячую ладонь, прикрывая веки и шагая навстречу к нему. В конце концов пальцы Агуни зарылись в его темные волосы, поглаживая кожу головы, пока Нираги смотрел на него исподлобья, переминаясь с ноги на ногу. Если бы только Нираги знал, каким он был красивым в глазах Агуни. Невинно красивым. Внезапно Агуни прервал тишину: — Кимура не будет против? — Мне плевать. Даже если ты расскажешь ему – мне все еще будет плевать. — Я не расскажу. Это лишь наша встреча. Нираги вдруг шагнул ещё ближе и положил подбородок на его плечо. Агуни опирался на машину, на нем была, видимо, домашняя кофта, спортивки и берцы. Нираги уткнулся носом в его шею, вдыхая запах кожи и чувствуя, как его всего пробирает мурашками. Так тепло. Так спокойно. Агуни продолжал гладить его по волосам, глядя на подъезд, и предложил: — Хочешь, поедем прокатаемся? Нираги в последний раз вдохнул его аромат и сказал, отстраняясь: — Поехали. Агуни очень красиво водил машину. В каждом его движении сквозила уверенность, одна рука лежала на руле, вторая на двери, и он лишь изредка улыбался, когда Нираги, расслабившись, стал петь песни, идущие по радио, болтая ногами, жестикулируя и подбивая Агуни: — Ну давай! Я же вижу, тебе очень нравится эта песня!  — Нираги, я слежу за дорогой. — Она пустая! — Все равно нужно смотреть.  — Ты что, не можешь делать двух дел одновременно? Ну Агуни! — он едва не топнул ногой, и Агуни тихо рассмеялся, начиная неторопливо подпевать какому-то зарубежному треку.  Он видел, как Нираги нравится его голос, как тот залип, глядя на Агуни яркими, блестящими глазами, и его волосы, разметавшиеся из-за открытых окон, лишь добавляли шарма той картине, что он наблюдал.  Взбалмошный, резкий, но до одури печальный. Ему хотелось узнать Нираги, залезть ему в голову, чтобы тот рассказал ему, кто с ним это сделал. Но он оставил разговоры на потом: увеличил скорость под визг Нираги и повез его по мосту, что освещался желтыми фонарями. Нираги высунул руку из окна, будто пытался словить пальцами веер, и пропел: — Я люблю тебя, Москва… люблю тебя! Moscow never sleeps! Агуни подумал о том, что хочет слышать это вечность. Они остановились возле ларька, работающего круглосуточно, и Нираги купил себе сигарет. На фоне «звездочки» он выглядел вполне себе гармонично в столь небрежном образе. Даже куря сигарету, сидя на бордюре (на который Агуни предварительно положил свою куртку, в которой ездит на рыбалку, чтобы Нираги себе ничего не застудил), он выглядел роскошнее, чем омеги в дорогущих костюмах. Агуни довез его до дома, довел до квартиры, и, уже перед тем, как Нираги упорхнул за дверь, он притянул к себе Агуни за кофту и поцеловал в щеку, пробормотав: — Если твое желание все ещё в силе, то, я думаю, ты вполне можешь меня пригласить на кофе. Хотя я больше люблю чай. Агуни не скрыл удивленного лица, но вовремя взял себя в руки, оперся на дверной проем и сказал: — Я позвоню тебе.  Агуни слабо ему улыбнулся и, наблюдая за тем, как дверь закрылась, подумал: «я куплю тебе чайный дом».