Леди мчит по Москве

Нираги, вновь окрыленный после встречи с Агуни, залетел в квартиру, скинув с себя кроссовки, и, только закрыв дверь, ощутил удушающий запах виски. Агрессивный, едкий, он будто впитался в стены квартиры. Вся легкость, что была минуту назад, испарилась, не оставив за собой и следа. Он стянул с себя кофту Агуни, положив ее на пуфик, стоящий в коридоре, и прошел на кухню. За столом сидел Кимура, крутящий в пальцах ручку. Перед ним лежал лист с контрактом, а рядом стоял бокал с алкоголем. Но запах был не от стакана, а от того, кто пил его содержимое. — Что ты забыл здесь? — Нираги сложил руки на груди, пытаясь храбриться, но поджилки внутри противно тряслись.  — Да вот думаю кое о чем… — его рука тянется к листу, и он ставит на нем какую-то подпись. Нираги, чуя неладное, тут же подлетает и выхватывает, смотря на его содержимое. Сердце ухает в пятки, и он разрывает лист моментально, отходя на пару шагов назад и качая головой, как в припадке. — Какого черта ты ставишь подписи от моего имени?! Я не согласен!  — Ты согласен, если не хочешь, чтобы я подпортил репутацию Агуни.  Нираги замолкает, даже не глядя на мусор под ногами. Он смотрит прямо в лицо Кимуры, ощущая, что ещё секунда - и его вырвет. Прямо на разорванный контракт. Вырвет от ненависти к этому человеку, от страха и от боли. — Причем тут он? — Не делай из меня идиота. Я знаю, что он за тобой бегает, как псина за хозяином. Но ты, кажется, кое-что забыл… — Кимура поднялся со стула, и Нираги в очередной раз думает о том, что по комплекции он намного сильнее его самого. Шаг, два, и затылок Нираги целуется со стеной, когда Кимура швыряет его в сторону. Омега гулко всхлипывает, скатываясь по противным серым обоям, но его подхватывают за грудки, поднимая обратно и вжимая в бетон. Кимура стоит, глядя на него пустым взглядом, за которым скрывалась настолько сильная ярость, что Нираги начинает рыдать в голос, жмурясь и крутя головой. Пытается выбраться, да вот только воспаленный омежий мозг подкидывает слабость во всех конечностях. —…Забыл о том, что псина - это ты, а я - твой хозяин. Мне уже надоедает тебе это напоминать. Я дал тебе все: славу, деньги, хорошие контракты… — Какую славу ты мне дал?! Славу шлюхи, которую могут пустить по кругу после съемок?! — сквозь рыдания рычит Нираги, дергая плечами. Действительно: ещё немного, и его хватит нервный срыв. — Я не забыл, я нихера не забыл, пусть и делал вид, что простил, хотя ты даже никогда прощения не просил! Я помню, как ты меня оставил один на один с тем продюсером, зная, что он со мной будет делать. Не забыл, как ты грубо выебал меня в мой первый блядский раз, не спросив, хочу ли я, а после даже не обнял! Я все помню, Кимура, не делай вид, что ты гребаный святоша, потому что ты - не он! И если бы мне дали выбор умереть или пережить все то, с чем я столкнулся, встретив тебя, я бы уже гнил под ебучей землей! Вместо членораздельного ответа, успокоивший его или хотя бы объяснивший, он получает удар. Один, второй, третий, четвертый: Нираги уже лежит на белом ковре в зале, отхаркиваясь от крови во рту и чувствуя, что пару глотков такой слюны и его прополоскает тем самым чаем. На этот же самый ковер. К нему подходят со спины, и запах виски уже не кажется ему таким удушающим: даже к дерьму под носом можно привыкнуть, если находиться с ним почти что двадцать четыре часа в сутки. Его вздергивают за ноги, ставя в коленно-локтевую, а дальше Нираги не помнит ничего. Только то, что ему больно, ужасно больно, внизу все сводит, но не от возбуждения. Внутри будто все наливается свинцом. Он только плачет, кусая ворс ковра, и как псина воет с каждым толчком. Перед тем, как отключиться, он слышит агрессивный голос над ухом: — Я сотру его запах с твоего тела. Я помечу тебя, чтобы все знали, что ты только моя шлюха. В плечо впиваются зубы, и Нираги погружается в долгожданную, но измученную тьму. 

***

Агуни набирал Нираги раза два, когда приехал домой, но не получил ответа. Подумав, что тот, скорее всего, лег спать, Агуни отложил телефон и зашел в душевую кабину, прикрывая дверцы и открывая воду.  Надобности долго сидеть в воде у него никогда не было, так что, обмывшись, он вылез, вытираясь полотенцем, и заглянул в зеркало. Оценивающе прошелся взглядом по крепкой груди, сильным рукам, подумал о том, что выглядит явно хуже Кимуры и, хмыкнув, вышел из ванной. На телефон трезвонили, и, заметив, что это Такэру, тут же принял вызов, возвращая в голос строгость: — Да? — Это по работе. Сможешь подъехать ко мне? — Срочно? — Достаточно. Поставка может оборваться. Агуни прикрыл веки, говоря, что скоро будет, и сбросил вызов, подбирая недавно снятую одежду. Первая работа закончилась: началась вторая.

***

Все тело бросало то в жар, то в холод. По спине стекал пот, бедра ныли от того, как сильно их сжимали, а между ними Нираги не чувствовал ничего. Будто там была блаженная пустота.  Он приоткрыл глаза, едва не плача от того, насколько резким казался солнечный свет, и смог спустя долгие минуты определиться с тем, что ощущает: тело было ледяным, кроме плеча. Оно пылало адским пламенем. И тут он вспомнил, пальцы остервенело коснулись укуса, но он не ощутил того, что это… метка. Да и место было совершенно не то: обычно их ставят на изгибе между шеей и плечом, а тут она прямо возле торчащей косточки. Как ещё до нее не добрался своими зубами.  Отдаленно пахло Кимурой, и спустя мгновение Нираги понял, что пахнет это от него. От его волос буквально несло вискарем долгой выдержки, и он осторожно подполз ближе к спинке кровати, присаживаясь со стоном. Между ног все противно заныло, он опустил руку, коснувшись себя, и откинул одеяло. Пальцы были в крови. — Зараза. Сначала он жутко испугался, подумав, что Кимура с перехуя повредил ему какие-нибудь органы, или просто порвал ему там все, но после осознал, что боль как при месячных. Вероятно, из-за сильного стресса цикл сдвинулся, и он смог отписать Кимуре лишь смс о двух лишних днях отдыха, не принимая возражения. Живот потянуло, и Нираги сполз на пол с белоснежных простыней, едва не на карачках добрался до ванной, падая в нее и включая теплую воду. Пролежал он в ней, кажется, час, а может и десять минут, счет времени для него потерялся в агонии, боли, стонах и сжатых до полумесяцев ладонях. Спустя время, когда живот слегка отпустило, Нираги смог вылезти из воды. Обтерся черным полотенцем, надел трусы, приклеил прокладку, от вида которой его едва не вывернуло, и вернулся в спальню. Кимуры дома не было, телефон молчал. Он и не ждал извинений, он больше ничего не хотел. Жить тем более. Нираги лег в постель, поменяв перед этим постельное, прерываясь каждую минуту на глубокие вздохи, и смял одеяло ногами, потеревшись о него и прикрыл глаза. Не спалось.  Обычно при боли его моментально вырубало, так организм защищал его, но здесь, как только его веки схлопывались, перед глазами проносились картинки вчерашнего дня. И далеко не с участием Агуни.  Агуни… кофта… А если Кимура забрал ее? Нираги нашел в себе силы вновь встать и дойти до коридора. Его вещь осталась на прежнем месте, и он надел ее на себя, зарываясь носом в ворот. Она была без молнии, и явно велика ему, но от этого ему становилось лишь комфортнее: появлялось ощущение, будто его обнимает сам Агуни. Он дополз до комнаты, вновь лег в постель, предварительно закрыв плотно шторы, и сжал ногами одеяло, тычась носом в рукав верхней одежды. Умереть хотелось все ещё сильно, но теперь ему хотелось умереть в руках Агуни.  Проснулся он через пять часов от настойчивого звона телефона. Живот болел так сильно, что Нираги едва не разнылся, но дотянулся до телефона и принял звонок, даже не глядя: — Ало? — Привет, Нираги. Не отвлекаю? — приятный голос Агуни разлился по динамику, и ему показалось, что даже живот меньше болеть стал. А может, и правда, показалось. — Нет. Я спал. — Все еще?… — Агуни, кажется, был за рулем, потому что он услышал звук сигналки чужой машины. Агуни цокнул, а Нираги ухмыльнулся, принимаясь тереться лбом о наволочку, пытаясь так снять напряжение в глазах. — Да. Я остался дома, сегодня и завтра работы не будет. — Почему? Ты заболел?  — Можно сказать и так. У омег парней не было культуры говорить напрямую о таких проблемах. Да, все знали, что у них, из-за особенностей строения тела, а именно наличие матки, тоже есть месячные, но это никак не оглашалось. Особенно для альф. Поэтому он всегда говорил завуалировано об этом. — Я завезу лекарств. — Агуни, не надо…  — Я уже еду.  — Агуни! Я же сказал, что не надо! Он разозлился и вспылил, садясь в кровати и заворачиваясь в одеяло. Пыхтел, как паровоз, пока на той стороне молчали. Агуни ответил: — Если ты сейчас просто вредничаешь, то оставь дверь открытой. Если ты и правда не нуждаешься в том, чтобы я был рядом, закрой ее. Я приеду с лекарствами в любом случае. Хорошо? — Ладно… — Нужно что-то ещё? Нираги замолчал, кусая нижнюю губу, будто хотел ее сожрать, и услышал тяжелый вздох Агуни. Ему стало жутко стыдно, на душе заскреблись кошки, но Агуни перебил его мысли: — Я тебя понял. Вызов сбросили. Нираги принялся плакать. Ему вдруг показалось, что Агуни не приедет. Он обиделся на него за хамство, вообще сейчас перестанет писать, и Нираги сможет наслаждаться исключительно этой кофтой, в которую он закутался основательнее. Он оставил дверь открытой, натянул на себя старые спортивки, и выпил две таблетки обезболивающего, понимая, что Агуни везет, скорее всего, лекарства от простуды, а не от месячных. Нираги скользнул в ванную, желая умыться перед его приездом, и ужаснулся: синяки под глазами, почти прозрачная кожа, замыленные глаза и спутанные волосы. Он пытался сделать свой внешний вид немного лучше, но получилось только ополоснуть лицо, расчесать волосы и почистить зубы. Его подташнивало от голода, но казалось, если он съест хоть горошину, его вырвет. С силой так, мощно. Как только Нираги вышел из ванной, дверь открылась, и на пороге стоял слегка рассеянный Агуни. Кажется, он думал, что замок будет закрыт. И от этого Нираги сделалось больно. Агуни поставил пакет с лекарствами на пуфик и взглянул на Нираги, который неуверенно шагал к нему, и взял его буквально за подмышки, под писк прижимая к себе и зарываясь носом в его волосы. Он сразу ощутил удушающий запах виски, запах другого альфы, запах Кимуры. Но молчал. Лишь обнимал, гладил по спине, и слышал, как Нираги мурлыкал, пригревшись на его груди. Альфы рычали, омеги мурлыкали. И это мурчание, конкретно от Нираги, его не пугало, наоборот: он будто сам успокаивался, осознавая, что сейчас, в моменте, ему хорошо с ним, его ничего не беспокоит. Агуни на секунду отстранил его от себя, провел рукой по его щеке и спросил: — Что у тебя болит? — Это… ты не поймешь, Агуни… Но, вопреки его словам, в глазах Агуни отразилось понимание: — Месячные? Нираги уставился на него испуганными глазами, будто ожидал, что сейчас Агуни так и свалится в обморок от одного этого существительного. Но нет, он стоял, все еще держал Нираги в своих объятиях и выглядел здоровее всех живых. А в его действиях отражалось не отвращение, а сочувствие и понимание. — Как ты угадал? — Было бы странно, если бы я к своим годам не знал о том, что у омег бывают месячные.  Агуни не стал говорить, что был длительное время в отношениях с девушкой, и все это было для него лишь рутиной: встать ночью или рано утром, дойти до аптеки, купить прокладок, проверить наличие обезболивающего, отвалить копеечку на вкусности.  Все это было ни к чему сейчас. Особенно, когда он заметил вмиг увлажнившиеся глаза Нираги. После этого Агуни зацеловал его мокрые щеки, заставив слабо хихикать из-за колющейся бороды, отвел на кухню, под мычание накормил легким супом, предварительно купленный в кафе, напоил чаем (который Нираги пил с большим удовольствием), и унес в спальню на руках, когда Нираги пожаловался на вновь начавший болеть живот. — Укладывайся, как тебе удобно.  Нираги, все ещё в кофте Агуни, улегся в постель. Тот присел рядом, включив телевизор, стоящий на белой тумбе, и принялся гладить Нираги по плечу. Они молчали минут пять, пока омега не улегся на бедро Агуни, попросив: — Давай поговорим, пожалуйста. — Конечно. О чем ты хочешь? — Например… расскажи мне о своем самом провальном проекте. — О… мне было тогда двадцать. Я только окончил ВУЗ, можно сказать, вылупился из гнезда… Агуни продолжал говорить, понизив громкость на телевизоре, и гладил Нираги по волосам. Тот вставлял комментарии, задавал вопросы, но примерно на середине рассказала замолчал, и Агуни понял: слишком больно, чтобы говорить. Все, что он мог, это быть рядом, все больше расширять историю лишней «водой» и поглаживать его, надеясь, что тот уснет. Спустя минут двадцать так и произошло. Агуни услышал сопение, наклонился немного, увидев закрытые глаза Нираги, и сам облокотился на спинку кровати, прикрывая глаза. Ночь была бессонной из-за внешних обстоятельств. Если он подремлет полчасика, никто же не умрет, верно?… Никто и вправду не умер. Правда проснулся Агуни от того, что ему стало чрезмерно жарко. Он приоткрыл глаза, заметив, что уже полноценно лежал, а Нираги, как коала, обхватил его всего ногами и руками. Агуни подумал, что ему тоже жарко, но, коснувшись ладонью его руки, ужаснулся от того, насколько она была ледяной. Нираги дремал, а от касания к себе проснулся полностью. Он вздернул голову, уставившись на Агуни, и смутился. Они знакомы всего ничего, а Нираги уже лежит в его кофте, обнимает его ногами и руками, жрет на его деньги и катается на его машине. Агуни ласково провел рукой по его волосам: — Как живот? — Прошел… сколько мы проспали? Агуни глянул в телефон, не отрывая второй руки от Нираги: — Часа три. Ты чуть больше. — Я сегодня только и делаю, что сплю.  — Так и нужно. Голодный? — Нираги поморщился, будто Агуни предложил ему сожрать дерьмо, и ответил: — Если я сейчас съем хоть что-то плотнее чая, то меня прополоскает. — Тогда сейчас принесу чай. Нираги проследил за Агуни, ушедшего на кухню, и уткнулся в его подушку, жадно вдыхая запах табака. Хорошо, сука, как же хорошо. Настолько, что он нашел в себе силы встать и доползти до кухни, чтобы покурить в кои то веки. Агуни как раз наливал чай, и, увидев Нираги, сильно удивился, но не стал ничего говорить, когда тот запрыгнул на широкий подоконник, открывая окно на проветривание и закурил тонкие Winston.  Он лишь прошел к нему, обнял за талию и поставил кружку чая у его ног. Так они и сидели (в случае Агуни стояли), курили две сигареты на двоих и молчали, наслаждаясь обществом друг друга. Нираги нравилось быть рядом с Агуни. Ему было спокойно, бабочки не жрали внутренние органы, а ласково поглаживали крылышками, разум туманился лишь от красоты и его заботы, а тело поддавалось на все касания с ответным желанием, а не с ненавистью. Докурив вторую, Нираги кинул окурок на улицу и к чему-то сказал: — Кимура вчера узнал, что я катался именно с тобой. Рука Агуни на его талии напряглась: — И что сказал? Нираги смолчал, рассматривая мимо снующих людей и гулко сглотнул.  — Он… против этого. Мягко говоря. — Нираги… Если честно, я не понимаю, какие у тебя отношения с ним. Тот посмотрел на него темными, слегка покрасневшими от многих факторов глазами, и кивнул, отвечая: — Был бы я рад тебе объясниться, да только сам не понимаю этого. Мы никогда не начинали встречаться официально, но он ревнует меня, как своего омегу, и… Снова молчок. Нираги не знает, насколько будет уместно рассказывать такие подробности мужчине, который нравится тебе и которому нравишься ты. Агуни взял его за подбородок, почувствовав это смятение, и чмокнул в скулу: — Расскажи, пожалуйста. Так я пойму, чем могу помочь тебе.  — Мы трахаемся. И он вчера пытался меня пометить. А ещё у нас есть контракт, который он вынуждает меня продлить.  Агуни замолчал на минут так пять, продолжая гладить Нираги и смотреть в окно. Нираги хотел заорать ему «не молчи, я устал слушать тишину», но лишь зашевелился, морщась: — Поясница болит. И я замерз. Агуни все также молча усадил омегу на себя, унес его в кровать и, сев рядом, наконец сказал: — Я могу нанять юриста. Очень хорошего.  — Ты думаешь, сюда надо приплетать юриста?… — Если мы не рассматриваем ваши личные отношения, — у Нираги что-то внутри кольнуло. Ему стало противно от себя и очень жалко Агуни - он ведь вроде как бегает на свиданки с ним, а теперь говорит, что до сих пор спит с Кимурой. Некрасиво, очень некрасиво, даже если это сексом полноценно назвать нельзя, его просто насилуют. — то он, как продюсер, не имеет право продлевать контракт без твоего полного согласия. Сюда не то что надо, сюда необходимо приплести юриста. Нираги погладил ладонь Агуни, но застыл, когда тот вдруг продолжил: — А ещё меня беспокоят твои запястья. И задернул рукав. На них красовались чудесные синяки, наливающиеся синевой, оставленные вчера Кимурой. — Это он? — Агуни… — Ответь мне. — Нираги смотрел на него зашуганным взглядом, и Агуни продолжил: — Пожалуйста. — Да, он… но тебе это ничего не дает. Это наши личные отношения. — Это избиение человека. Тем более омеги. Тем более омеги, который мне нравится, и я очень сильно держусь, чтобы не пойти и не сломать ему лицо. Нираги вжался в него, уткнулся лбом в плечо и погладил по груди. Запах Агуни сгустился от злости, и Нираги вдруг стало жизненно необходимо его успокоить, словно разбушевавшегося зверя. Этот зверь быстро затих, и Агуни ответил на объятия, поцеловав его в висок. — Пообещай, что впредь будешь рассказывать мне, Нираги. Я хочу помочь. Мало того, я могу помочь.  — Хорошо… — Послезавтра у тебя какие планы? — Работа. Кимура какие-то съемки назначил, вроде как. — Тогда я встречусь с ним послезавтра. Надо поговорить лично. Нираги посмотрел на него взглядом жалобного щенка, и Агуни отложил все эти разговоры до другого времени. Остаток вечера они провели в объятиях друг друга, и Нираги все-таки выпил третью таблетку обезболивающего под встревоженный взгляд Агуни. А после, ближе к ночи, Агуни засобирался домой, но под все тот же жалобный взгляд остался, окунаясь обратно в нагретую постель и думая о том, как же хорошо, что он не поехал в свою полупустую квартиру.  Как минимум, в ней нет Нираги. Мягкого и нежного Нираги. Его Нираги.