Необыкновенные приключения ахейцев под Вилусой

Не то чтобы Поликсена сильно хочет понять устройство ахейского шатра. Но взгляд, как-то независимо от рассудка, цепляется за его части, освещенные неверным светом факела. Или не такое уж это бессмысленное занятие? Может быть, есть какая-то штука, если выдернуть которую, он разом сложится? И если можно как-то освободить руки, это получится использовать, чтобы сбежать или просто хоть чем-то навредить ахейцам? Только вот руки освободить не получается… Их с матерью и сестрой, как ценную добычу, оставили здесь. Видно, ахейцы еще не решили, что с ними делать. Отвратительно думать о себе, как о добыче победителей, но остается лишь признать ужасную действительность. Мать тихо всхлипывает, а у Поликсены глаза сухие. Никаких сил успокаивать мать у нее нет, да и не знает она, что сейчас можно сказать в утешение: их город погиб. Этого не изменить и не исправить. Раньше она могла найти слова поддержки для каждого, кто потерял близкого или утратил надежду, но сама все меньше верила в то, что говорила. А сейчас ее саму сковало горе, обездвижило хуже, чем веревки. Она не справилась, не смогла защитить свой народ, а сейчас уже поздно! Все мужчины погибли, женщины стали добычей… Может, она и хотела бы заплакать, да не получается даже этого. Хотя и к лучшему — не хочется, чтобы омерзительные ахейцы увидели ее слабость. Они не достойны видеть слезы царевны Вилусы! Сестру утащили. Вроде бы, воины микенского ванакта: похоже, он пожелал ее себе. Неудивительно, она жена… вдова лугаля Александра, дочь предыдущего лугаля Кикна, царица. Тем более, от испуга она вела себя тихо, и микенцы могли решить, что слухи о безумии вилусийской царицы преувеличены. Поликсена не может решить для себя, как было бы лучше: если бы они знали, что большую часть обязанностей царицы выполняла она, потому что сестра в последние годы могла только пугать народ внезапными выходками и не всегда понимала, где находится, или дальше оставались бы в неведении. Похоже, ее участь еще не решена, а неизвестность всегда пугает больше. Может, сестру не будут особо трогать, поняв, что она безумна? Ванакт Микен богат, какая-нибудь легкая работа при его дворе найдется… Сейчас Поликсене кажется, что сойти с ума — это не так страшно, как оставаться в рассудке. — Ох, горе-то какое, девочка! — внезапно в шатер врывается потрепанного вида ахейский воин со шрамом на лице, в тяжелом бронзовом доспехе, заляпанном чем-то вроде копоти, сжимающий в руках снятый с головы шлем, и начинает причитать, словно плакальщица. Это настолько плохо вяжется с его суровой внешностью, что, несмотря на весь ужас происходящего, Поликсена не может сдержать сухой смешок. Мать же, почувствовав, что не одинока, начинает всхлипывать громче и подвывать. — Что случилось? — она обрывает его причитания таким тоном, словно все еще царевна и может приказывать, а не связанная пленница. — Я ничего не поняла, говори по делу! Ахеец смущенно терзает плюмаж из черного конского волоса на своем шлеме. Ощиплет же в конец, хотя какое ей дело до его неприятностей… — В общем, прости, девочка, тебя решили отдать в жены Ахиллу, — сообщает он наконец. — Он же умер, — недоуменно уточняет мать, от удивления остановив подвывания. Не поняла, значит… — Матушка, ты же знаешь, что у многих народов существует гнусный обычай класть в могилу воина его жен и наложниц, — бросает она гораздо более жестко, чем хотела. Вообще-то, в Вилусе тоже так иногда делали, причем не так давно. Но сейчас это больше обычай скифов, фракийцев и прочих союзников, ведущих кочевой и полукочевой образ жизни. Хотя рабов и пленников иногда действительно убивают вместе с господином. Поликсене это никогда не нравилось — мало того, что омерзительно жестоко, так еще и напрасная трата рабочих рук, которые могли бы принести пользу полису. — Ахейцы обычно так не делают, но своего обожаемого Ахилла решили почтить. Этого следовало ожидать! Они же узнали, что это она заманила его в храм, чтобы убить. Поликсена до сих пор не понимает, как так вышло, что в нее влюбился самый успешный из вражеских полководцев. Ей было даже жаль его, он мог бы понравится ей, если бы не был захватчиком, убившим ее братьев. Как ни странно, ей становится спокойнее. Лучше умереть сейчас, вместе со своим городом, чем стать чьей-нибудь наложницей. Мать, несколько мгновений пораженно молчавшая, вырывает ее из воспоминанием воем настолько громким, что к нему присоединяется не только ахеец со шрамом, но и, кажется, все собаки в ахейском лагере. Видимо, привлеченный воем, в шатер входит еще один ахеец. Судя по лавровому венку, жезлу, белому плащу и в целом богатой одежде, жрец. От него так и веет грозной, мощной силой. — Думаю, если бы меня решили принести в жертву, я меньше всего хотел бы провести те остатки времени на этой земле, что мне отмерили мойры, в обществе воющих дураков, — произносит жрец задумчиво. И презрительно бросает ахейцу со шрамом: — Выйди вон и уведи старую ведьму. В свете факелов кажется, что у него злые и колючие серо-голубые глаза, что-то во взгляде которых все же кажется очень знакомым, довольно правильные черты лица, которые, однако, не делают его хоть немного приятным. Волосы темные, хотя поседели примерно наполовину. — А если бы твою дочь захотели отдать в жены погибшему вражескому командиру? — спрашивает Поликсена словно бы в пустоту. Мужчины мало думают о том, что происходит с женщинами. — Вы ведь вернетесь домой, к своим женам и дочерям. А если враги пришли в ваш дом, пока вы убивали наших мужчин, и сделали с ними все то, что вы сделали с нами?! — Ты ведь умная, — жрец усмехается. — Для девы, конечно. Вот и подумай, действительно ли тебя хотят сделать женой Ахилла, или это история для чувствительных дураков, которые могут испугаться, если узнают истину. А так будут охать и ахать над историей загробной любви. — Он презрительно кривится. — Наши колдуны умеют поднимать разумную нежить, но для этого нужна кровь жрицы или жреца. Впрочем, на Ахилла мне плевать, и дочери у меня, насколько я знаю, нет. А вот сын был, и я хочу за него отомстить. В этом ты мне поможешь. — Я? — Поликсена несколько растеряна. Она действительно не понимает. — Зачем мне мстить за какого-то ахейца? — Затем, что твоя сестра зачем-то вышла за этого ахейца… полуахейца замуж. — Он мрачно улыбается, скорее скалится. — А твой полис избрал его своим лугалем после смерти твоих отца и братьев. Я тоже не сразу понял, что непреклонный и беспощадный Александр, лугаль Вилусы — мой сын. — Ты изнасиловал его мать, — Поликсена кривит рот. Этот человек ей отвратителен. У них с Александром действительно одинаково серо-голубые глаза, и ощущение от их силы похожее. Но волосы у мужа ее сестры были совсем светлые, как пшеница, а у этого ахейца темные. И, кажется, он никогда не был таким красивым. — Он ненавидел всех ахейцев. Она родила его тайно и выбросила в лесу. — Я был молодым воином, впервые пошедшим в набег, — жрец пожимает плечами. — Думаешь, твои хваленые братья не насиловали случайно встреченных во время набегов красивых девок? Впрочем, за кровных родичей положено мстить, как бы они к тебе ни относились, так что мне все равно. Кстати про родичей, ты знаешь, что это сестра твоей матери впустила нас в Вилусу? Даже освободи я тебя сейчас, ты не сможешь убить кровную родню, но я сделаю это за тебя.