Необыкновенные приключения ахейцев под Вилусой

— Господин, смилуйся, — стоит Ахиллу подъехать к воротам так называемого дворца, старая рабыня выбегает и бросается под копыта коня. С крыши высматривала, что ли… Он морщится, натягивая уздечку — еще не хватало затоптать, совсем разум потеряла… Конь слушается, хотя Ахилл все еще не может достичь искусства наездника, обычного для прирожденных степняков, которым лошади повинуются с полужеста. К уздечке по скифскому обычаю привязаны скальпы поверженных воинов — пусть подданные из числа бывших кочевников уважают своего ванакта. В юности он учился сражаться с колесницы в тяжелом бронзовом вооружении и потом считался лучшим в этом деле среди ахейских предводителей, но на войне тот, кто не учится новому, всегда проигрывает. Кони кочевников сильнее и крупнее ахейских, так что способны нести вооруженного всадника на спине. Наездники не так привязаны к ровной местности, как колесницы, быстрее и маневреннее. Хотя и колесницы все еще используются, чаще всего для быстрой переброски войск. — Может, и смилуюсь, — старуха, вместо того, чтобы объясниться, заливается слезами, лежа ниц в пыли. — А что, собственно, случилось? — Госпожа ванактисса… — рабыня вновь захлебывается рыданиями. — Она… — Опять избила тебя, что ли? — Ахилл чувствует, как стремительно портится настроение. По сути, что ему до рабыни… но старуха — пленница из Вилусы. Не его, трофей Елениных спартанцев. Сколько бы городов Ахилл ни захватил, Вилуса всегда остается единственной и неповторимой. Казалось бы, он должен видеть в ней ярчайшую жемчужину в диадеме своей славы, но любое напоминание отдает горечью, кровью и пеплом на губах. Хочется забыть и забыться в неразбавленном вине и ласках наложниц. Но по-настоящему получается лишь в новых сражениях. Из-за Вилусы он ощущает себя чудовищем, но убитые и порабощенные кочевники не вызывают такого чувства. То ли из-за их кровожадных даже по его меркам обычаев, типа наколчанников из кожи убитых врагов, снятой с правой руки, то ли просто потому, что стал старше и жестче. И себе тоже завел такой наколчанник. А еще местные воины привыкли пить кровь поверженных врагов, так что «особенности» Ахилла здесь никого не пугают. Однажды он уже заступился за эту рабыню, запретив Елене ее бить, хотя та закатила жуткий скандал, что он не имеет права указывать ей, как обращаться с добрачным имуществом. И вообще, не мужское это дело. Кажется, именно после этого они окончательно перестали делить ложе: у него вызвала отвращение жестокость к беззащитной старой женщине, которую она била ногами, а у нее — то, что он посмел ей указывать. Почему-то Елена думала, что Ахилл подчинится ее очарованию, как обычный смертный мужчина, забыла, что он нежить с теми же силами, что и у нее. Или слишком понадеялась на свою красоту. Но друг для друга они все равно «не вкусные». Красота нежити вызывает влечение, но не столь сильное, как горячая кровь смертных. — Она… замыслила дурное против гостя, — сообщает, наконец, старуха сквозь рыдания. — Пожалуйста, спаси его… он же совсем мальчишка! — Показывай, — Ахилл снова кривит губы. Настроение портится окончательно. В целом, все тут ясно: Елена решила отыметь и выпить какого-то юношу, имевшего неосторожность ей понравиться. Думала, что успеет избавиться от трупа, и Ахилл даже не узнает. И ведь успела бы, несмотря на то, что не ожидала возвращения «возлюбленного» супруга именно сейчас: он собирался, для начала, смыть с себя дорожную пыль, а не проверять, чем там она занимается в своих покоях. Не понятно только, чего старуху так сильно проняло. Просто пожалела, вспомнила сына? Может быть, но чутье подсказывает: что-то тут нечисто. Если у нее были сыновья, они наверняка погибли в Вилусе, и эта мысль тянет не болью, но напоминанием о ней, словно старая рана перед дождем. Правда, у Ахилла давно ничего не болит и не тянет — тело нежити гораздо сильнее и легче исцеляется, чем прежде. Старуха с неожиданной прытью бежит в сторону женской половины. Ахилл слегка усмехается, подумав, что ожидал от нее черепашьей скорости, а не прыжков горной козы. То, что является его взору в покоях ванактиссы, вполне ожидаемо. Ничего нового. На измены Елены ему, в целом, плевать — он к ней относится скорее как сводной сестре, вздорной, хоть и неглупой, чем как к жене. Нежить все равно бесплодна, а как женщина она ему быстро прискучила, Елена очень красива, но несколько не в его вкусе. Но надо же соблюдать осторожность и не давать пищу слухам! И не жрать гостей! Для этого есть враги и преступники! Старуха теряется где-то за дверьми спальни, видно, не желая попасться Елене на глаза. Ахилл резким движением сдергивает с Елены ее любовника. Тот рассерженно шипит и явно не готов благодарить его за спасение своей юной жизни, а стоило бы. Бедолажка, не дали быть съеденным, какое разочарование! Но особо не дергается и вообще кажется одурманенным — Елена успела подпитаться им. Мальчишка красив — у него черные, чуть вьющиеся волосы, довольно изящное телосложение, но Ахилл не может отвести завороженного взгляда от кровоподтека на шее. Его кровь пахнет по-особому, и клыки начинает ломить, рот наполняется слюной. Какой-то знакомый, забытый запах… Он не понимает, почему так реагирует на какого-то понадкусанного Еленой мальчишку, и раздражение — на нее и на себя — снова накатывает соленой волной. — Елена, сколько раз повторять… — Ахилл с удивлением смотрит на пол. Этого он в спальне точно увидеть не ожидал. — Подождите, а зачем тут чеснок? В голове появляются смутные, неясные подозрения, пока не оформившиеся в складную мысль. Вообще-то, на его родине чеснок считался оберегом от опасных мертвецов. Чутьем Ахилл ощущает некую опасность, и это внезапно радует, будоражит кровь. Но, боги, как же это нелепо — раскидать чеснок в спальне! Даже злиться больше не получается! Елена выглядит напуганной. И, как часто бывает, когда что-то не по ней, начинает давить на жалость в сочетании с нападением. — Ты совсем забыл обо мне, Ахилл! — кричит она с придыханием. — Ты совсем разлюбил меня! Я для тебя просто управляющий имуществом, а не жена! — Управлять имуществом — естественная обязанность царицы! — в Спарте женщины не бесправны, как и в его родной Фессалии, и управлять хозяйством, пока муж на войне — их долг. К правам прилагаются и обязанности. — Или ты хочешь сидеть взаперти и прясть?! Елена набирает воздуха в грудь, видимо, чтобы разразиться новым потоком жалоб и обвинений, но сейчас ему интереснее разобраться с мальчишкой. — Вот и посидишь взаперти, вспомнишь, что такое прялка, — править царством ей видите ли не нравится! — А ты пойдешь со мной в баню, расскажешь, как тут оказался! Мальчишка окидывает его злым взглядом. Глаза у него карие, а выражение кажется неожиданно знакомым, будоражит что-то забытое.