Глава 1
28 июня 2025 г., 22:58
В репетиционном зале висел спертый воздух: терпкий пот, резкий запах антисептика и навязчивая сладость ванильного дезодоранта. В углу зеркала зияла трещина – безмолвный укор, след неудачного реквизита с прошлого концерта. Лампа над ней предательски мерцала от каждого громкого хлопка. Руми ненавидела это место каждой клеточкой тела.
Она закатала рукава толстовки и собрала волосы в небрежный пучок, наполовину распустившийся – будто отражение её нынешнего состояния.
— Что значит «я с ним работаю»? — Её голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь, слова словно застревали в горле с момента, когда она увидела расписание. — И я не спрашиваю. Я протестую.
Бобби, её менеджер и единственный человек, с которым она не могла позволить себе конфликтовать на важной репетиции, лишь развел руками. В этом жесте читалось одновременно и сочувствие, и бессилие.
— Это особое шоу – часть пиар-компании. Вы оба – лица своих групп. Это вне моей компетенции.
Руми понимала. Разумеется, понимала. Но где-то в глубине души все еще надеялась, что хоть кому-то будет все равно на этот пиар.
Дверь с тихим щелчком распахнулась.
И он вошел.
Джину ступал по этому залу так, словно был его полноправным хозяином. Не с криками и напыщенностью, а с раздражающей непринужденностью, будто ему не нужно было прилагать никаких усилий. Серые свободные спортивные штаны, белая объемная футболка и небрежная копна темных волос – этот образ, вероятно, стоил дороже, чем весь последний альбом её группы. Он выглядел человеком, которому ничего не нужно.
Он только на мгновение задержал взгляд на ней, а затем швырнул спортивную сумку в угол, словно та его чем-то обидела.
— Разумеется, ты пришла раньше, — пробормотал Джину, не глядя в её сторону.
Руми выпрямилась, скрестив руки на груди.
— Разумеется, ты опоздал.
Он фыркнул, будто она была до боли предсказуема, будто всё происходящее – скверная шутка, а она – её главный персонаж.
Бобби хлопнул в ладоши, звук эхом пронесся по потёртому деревянному полу.
— Отлично. Нам нужно проработать хореографию, позже придет вокальный тренер. Почему бы вам пока не заняться мозговым штурмом – жанр, атмосфера, основные идеи?
— С удовольствием, — сказал Джину, плюхаясь на пол студии и развалившись так, словно его насильно заставляли здесь находиться. — Но мы не будем.
Руми закатила глаза так сильно, что, казалось, увидела саму вечность.
— Ты меня утомляешь.
— Ты слишком шумная, — ответил Джину, не открывая глаз.
Бобби вздохнул, как человек, переживший не один распад группы и парочку болезненных любовных скандалов.
— Я вернусь, когда вы что-нибудь придумаете. Пожалуйста. Ради синергии бренда.
Дверь закрылась, оставив после себя густую, пульсирующую тишину.
Руми подошла к зеркалу и подняла руки над головой, глядя на своё отражение, а не на Джину. В плече громко хрустнуло, но она даже не вздрогнула.
— Мы могли бы попробовать работать профессионально, — произнесла она, пробуя слова на вкус, боясь, что они её предадут.
— Ты могла бы попробовать быть честной, — парировал он, и это попало точно в цель – низко и больно. Ему всегда легко давались такие колкости. Именно над ними они смеялись, когда были пятнадцатилетними подростками, полными нервов и голода.
Руми повернулась к нему и прошептала:
— Я не знаю, что я тебе сделала.
Слова прозвучали тише, чем ей хотелось, и это раздражало еще больше. У неё была готова целая речь, расписанная по пунктам, но горло внезапно сжалось, а во рту пересохло, как в пустыне.
Джину посмотрел на неё по-настоящему, впервые за пять долгих лет.
— Ты ничего не сделала, — сказал он. — В этом и вся проблема.
Он включил музыку – что-то медленное и напряженное, из тех песен, что застревают в памяти надолго.
Руми смотрела на него, словно на непоколебимую скалу, с которой ей очень хотелось спрыгнуть.
***
Когда Руми вернулась домой, в квартире царил полумрак. Не пугающая тьма, а лишь приглушенный свет, словно кто-то забыл включить его в коридоре. Ключ с легким усилием повернулся в замке, будто сама дверь решила поиграть с ней сегодня в союзника вселенской усталости. Она шумно выдохнула, плечи все еще ныли после изнурительной репетиции, а тело отзывалось гулом адреналина, раздражения и навязчивого взгляда Джину. Она сбросила туфли. И в тот же миг, как только щелкнул выключатель: — Та-да! Руми вздрогнула так сильно, что едва не задела стену локтем. Посреди гостиной, озаренные светом, стояли Мира и Зои, расплывшись в улыбках, точно только что провернули дерзкое ограбление. В одной руке Мира держала двухлитровую бутылку сливового соджу, а в другой — пакет с ароматным жареным рисом кимчи. Зои прижимала к себе ведерко с аппетитной жареной курицей, а над их головами сияла вывеска, где крупными, цвета фуксии буквами-пузырями красовалось: ПРОСТИ, ЧТО ТЕБЕ ПРИШЛОСЬ ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ ПАХАТЬ С ЭТИМ ПРИДУРКОМ! Внизу, для пущей убедительности, красовались две трогательные фигурки из палочек: одна трагически вздыхала, другая дерзко показывала язык. Руми сразу узнала в одной из фигурок Джину и издала звук, не то фырканье, не то стон облегчения. Она картинно всхлипнула и бросила сумку у двери. Зои лукаво прищурилась. — Мы долго думали, как бы его лучше изобразить, но решили оставить рейтинг PG-13 на случай, если твоя мама вдруг нагрянет и увидит это. Мира уже тянула ее к уютному дивану. — Садись. Выглядишь так, словно тебя подвергли изощренной эмоциональной пытке. — Так и было, — пробормотала Руми, буквально рухнув между ними с видом человека, которому в жизни досталось всего с лихвой: и творчества, и проблем с личной жизнью. — И вообще, это он вел себя странно. Ну, вот прямо очень странно. Завис трек, и он посмотрел на меня так, словно я зарезала его любимого плюшевого медвежонка из детства. А потом сказал, что я ничего не сделала, и, видимо, в этом вся проблема. Зои протянула ей сочную куриную ножку. — Съешь и представь, что это его лицо. Руми послушно исполнила совет. И, знаете, немного помогло. Вроде как. Комната наполнилась шуршанием оберток, довольным бормотанием Миры о том, что их хоровому пению все еще не хватает гармонии, и самоуверенными заявлениями Зои о том, что она смогла бы спеть в идеальной гармонии, если бы ей позволили настроиться на божественную волну. Тяжесть в груди Руми никуда не исчезла, но словно уменьшилась, стала чем-то более терпимым, чем-то, что можно разделить с другими. Позже, когда она стряхивала крошки с капюшона, а полусонная Мира устроилась у нее на плече, и Зои, погруженная в себя, бездумно распевалась, глядя в бутылку, Руми снова бросила взгляд на вывеску. На ее сияющий хаос, на эту дурацкую вещицу, которую они сделали только потому, что у нее выдался тяжелый день. Она все еще злилась. Все еще была в замешательстве. Ей все еще было непонятно, что имел в виду Джину и что делать с призраком их прежней дружбы. Но, по крайней мере, ей не приходилось справляться с этим в одиночку. Не сегодня вечером. — Итак, — протянула Зои, слизывая соус с большого пальца, будто бы настраиваясь на захватывающую драму, — что именно сегодня выкинул мистер «Мне наплевать»? — Да, — пробормотала Мира, все так же прижимаясь щекой к плечу Руми. — Расскажи нам вкратце. Руми выдохнула, откидываясь на спинку дивана. — С чего вообще начать? Зои взмахнула куриным крылышком. — С того момента, как он вошел, конечно же. Руми усмехнулась, и раздражение смягчилось в приглушенном свете квартиры и под воздействием аппетитного запаха жареной еды, который уже пропитал диванные подушки. — Хорошо. Во-первых, он опоздал. То есть не просто опоздал, а явился, как будто делал мне одолжение. Мира сочувственно вздохнула. — А потом, — продолжала Руми, и в голосе ее появилась легкая возбужденность, — он швыряет свою сумку в угол, как будто мы в его гараже, и ворчит: «Разумеется, ты пришла раньше», как будто в этом вся проблема… Зои ахнула. — Какая наглость! — Ага? — Руми вскинула руки. — А потом Бобби, бедняга, пытается заставить нас устроить мозговой штурм. Ну, знаете, нормальную работу? А Джину просто растягивается на полу, словно собирается вздремнуть, и совершенно серьезно говорит: «А мы не будем». Типа, это его творческий вклад. «А мы не будем». Мира слегка приподнялась, удивленно подняв брови. — Он просто отказался от записи песни? — О, он сказал это в шутку, — ответила Руми, — но это была такая шутка, после которой ты почти уверена, что на самом деле он просто придурок, а называет это сарказмом, чтобы никто не мог его уличить. Зои фыркнула. — Ненавижу таких парней. — Дальше — хуже, — Руми принялась рыться в пакете с едой, ища рисовый шарик, а затем продолжила говорить с набитым ртом. — Он обвинил меня в том, что я шумная, и — вот это самое интересное — сказал, что мне стоит попробовать быть честной. Мира моргнула. — Честной? — Да, я даже не знаю, — пробубнила Руми. — Он сказал, что я ничего не сделала, и в этом была проблема. Что это вообще значит? Зои наклонила голову, прищурившись. — Подожди, то есть… Ты не сделала ничего, что могло бы задеть его чувства? — По-видимому? — Руми недоверчиво вскинула руку. — Простите, что не читала его мысли в те годы, когда мы все были стажерами. Каюсь. Мира задумчиво хмыкнула. — Но тогда вы были близки. Руми поджала губы. Зои, заметив это, сказала уже мягче: — Похоже, ему все еще не все равно. Руми ответила не сразу. Она просто стряхнула рис с рукава и бросила его в Зои, которая вскрикнула, как будто в нее выстрелили. — Я не знаю, чего он от меня хочет, — наконец сказала Руми, на этот раз тише. — Он смотрит на меня так, будто я что-то испортила. Но я даже не знаю, что именно. Мира снова обняла Руми за талию, прижавшись щекой к ее груди. — Может, он просто скучает по прошлому и не знает, как это выразить. — Или, может быть, — сказала Зои, закинув ноги на колени Руми, как будто пришло время для терапии, — он все еще влюблен в тебя, и все это просто динамика в стиле трагической романтической истории из аниме. Мира подавилась соджу. Руми с приглушенным смехом оттолкнула ногу Зои. — Вы обе — настоящие королевы драмы. После этого повисло молчание. Такое, от которого становится тепло и спокойно, когда все важное уже сказано, но груз все еще ощущается. И тут донесся приглушенный голос Миры: — Ну, если он в тебя влюблен, у него есть конкуренты. Полстраны жаждет твоего внимания. — Да, ты видела нашу Руми? — Зои пододвинулась и нежно чмокнула ее в щеку. — Самый очаровательный лидер на свете. Щеки Руми вспыхнули румянцем. Она издала невнятный звук и, схватив подушку, начала шутливо бить ею обеих, пока Мира визжала от смеха, а Зои заливалась хохотом. — Он точно в меня не влюблен, — заявила Руми, стараясь говорить твердо, хотя голос ее слегка дрожал. — Он просто невыносимый тип. Зои, все еще хихикая, стряхнула рисовые крошки с рубашки. — Невыносимый тип, который сильно запутался... И на мгновение в душе Руми закралось сомнение. Не потому, что она в это верила — нет, она знала, что это не так, — а потому, что эта мысль, словно заноза, засела в ее голове, царапая и не давая покоя. А что, если он тайно влюблен в нее с тех самых пор, как они были стажерами? С тех пор, как делились перекусами между репетициями и дремали под одним и тем же шерстяным одеялом во время праздничных выступлений? Когда он украдкой подкладывал ей в поднос лишние рисовые пирожные, потому что знал, что она ограничивает потребление углеводов, а она думала, что он просто вредничает? Что, если она ему нравилась, а он этого не осознавал? Хуже того, а что, если она все же замечала это где-то в глубине души, но предпочитала игнорировать? Она тряхнула головой, словно пытаясь прогнать наваждение. — Нет. Он не запутался. Он просто невыносимый. — Руми картинно сложила руки на груди. — И я надеюсь, что он свалится со сцены во время нашего выступления. Ну, вот просто упадет. Микрофон отлетит в сторону. Унизительный момент для всех. Мира фыркнула в свой бокал с соджу. — Ух ты. Любовь витает в воздухе. — Не заставляй меня брать другую подушку, — предупредила Руми, снова потянувшись к ней. Зои отступила на шаг, поднимая руки в знак капитуляции. — Ладно, ладно. Не влюблена. Ты просто страстно его ненавидишь. — Именно так. И на этом все должно было закончиться. Так и должно было быть. Но в следующий раз, когда Руми будет лежать одна в постели, уставившись в потолок, а город будет гудеть где-то внизу, она вспомнит, как он смотрел на нее. И то, как от этого ей снова стало пятнадцать, а в груди появилось что-то, чему она не могла найти слов. Но прямо сейчас — прямо сейчас Зои смешно изображала походку Джину (которая, по-видимому, включала в себя надутые губы и полное отсутствие силы в ногах), а Мира хохотала до слез, сидя на ковре, и Руми позволила себе на время забыть обо всем.***
Руми проснулась от яростной вибрации телефона, который, должно быть, упал ей на лоб ночью. Утренний свет хлынул в окна гостиной, освещая поле битвы из закусок и полураздавленных подушек, и Руми зажмурилась от яркости — они забыли задернуть шторы. Мира, словно сраженная, драматично раскинулась на подлокотнике. Зои закинула ногу на кофейный столик, приоткрыв рот в неприглядном храпе. В воздухе витал запах остывшей куриной кожи и сладких напитков. Во рту у Руми был вкус сливового ликера и сожаления. Полусонно моргая покрасневшими глазами, она взглянула на слишком яркий экран и прочитала сообщение. НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР — (6:30 утра): где ты? Ни приветствия. Ни знаков препинания. Только негатив и агрессия. Руми рассеянно уставилась на сообщение. Затем искоса взглянула на себя. На ее спортивных штанах красовалось пятно от раздавленного рисового пирожного. Волосы торчали во все стороны. И все равно, она сразу поняла, кто ей пишет. Ее охватило легкое раздражение. Она вяло напечатала ответ. РУМИ — (6:32 утра): Сегодня у нас нет тренировки. Зачем ты мне пишешь? РУМИ — (6:33 утра): И откуда ты узнал мой номер? РУМИ — (6:33 утра): Ты что, сталкер? Он ответил всего через двадцать секунд. ДЖИНУ — (6:33 утра): не парься ДЖИНУ — (6:34 утра): не думал, что ты прогульщица, но, видимо, ошибся Руми прочитала это трижды. А потом еще раз, от злости. Одеяло полетело в сторону. Она отшвырнула его, словно оно оскорбило ее предков. Мира пробормотала что-то вроде «проклятая энергия принца» и перевернулась на другой бок. Зои фыркнула, просыпаясь, и прошептала: «Дом горит?» — Нет, — резко ответила Руми, уже направляясь в свою комнату. — Но моя гордость - да. Пятнадцать минут спустя, причесанная, одетая и с бутылкой воды, шоколадным пирогом и войной в сердце, она вышла за дверь. Она не прогульщица. Она много кто — немного мелочная, иногда драматичная, однажды ее поймали за попыткой устроить молчаливый протест из-за плохого управления графиком репетиций, — но она всегда приходит. Всегда. Раздался сигнал лифта. Руми туго завязала шнурки на толстовке, как серьезная героиня аниме. К тому времени, как она добралась до репетиционной студии, она была на взводе от упрямства и шоколадного пирога. Ее ключ-карта чуть не сломалась от того, как агрессивно она ее вставила. Дверь со скрипом открылась, с театральной драматичностью. И вот он. Джину. И он зевал. Тер один глаз тыльной стороной ладони. Волосы торчали в разные стороны, словно он проиграл битву с подушкой. На щеках румянец — то ли от холода, то ли от того, что он явно прибежал сюда всего несколько минут назад. Его слишком большая толстовка съехала на одно плечо, а складка на щеке говорила о том, что он только что встал с постели. Руми замерла в дверном проеме. У нее дернулся глаз. — Ты примчался сюда, как только написал мне, — сухо сказала она. Джину моргнул, глядя на нее. Снова моргнул. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Ты запыхался. — Я бежал трусцой, — неумело солгал он. — Где? Во сне? Он смотрел на нее так, будто это она была не в себе, что было бы более убедительно, если бы у него не были всклокоченные волосы. — То, что я пришел пораньше, — это не преступление. — Ты не пришел пораньше. Ты только что пришел. — Ты здесь всего секунду. — В этом нет никакого смысла. — Твой наряд тоже не в тему, но что поделать. Руми указала на динамик, словно он лично ее оскорбил. — Разминка. Сейчас же. Начинаем. Джину поднял руки в знак капитуляции и схватил пульт. — Кто-то сегодня не в духе. — Кто-то оскорбил мою трудовую этику в шесть утра и надел тапочки. — Это домашняя обувь. — Ложись на пол. Начало было не самым удачным: он зевал во время разминки, а она злилась, бормоча себе под нос что-то о самовлюбленных эгоистах, но это было только началом дня.***
К полудню усталость давала о себе знать. Никто не признался бы в этом, но движения стали медленнее, а бедро Руми начинало предательски дрожать при повторении базовых па. Несколько дублей назад Джину оступился во время вращения, едва не врезавшись в колонку. Они сидели в тишине по разные стороны студии, в воздухе ощущался терпкий запах пота и упорства. Руми сделала большой глоток из бутылки, запрокинув голову. Пульс гулко стучал в висках. Затем она подняла глаза. И вовремя заметила, как Джину приподнимает край футболки, чтобы вытереть лицо. Ткань на миг прилипла к разгорячённой коже, обнажая узкую талию и рельефный пресс. Лицо его покраснело, а по виску стекала капля пота. Руми резко отвернулась, так, что в шее что-то хрустнуло. Щёки её горели, и, что хуже всего, она поперхнулась — самым позорным образом, — посреди глотка, выплюнув воду в рукав, словно школьница, застигнутая за просмотром романтической сцены. На мгновение повисла тишина. Руми надеялась, что он ничего не заметил. — Держи, — пробормотала она, протягивая ему наполовину полную бутылку, стараясь не смотреть в глаза. Это был своего рода жест примирения. — Ты свою забыл. Джину оглянулся, вытирая шею полотенцем. Его взгляд скользнул по бутылке, а после остановился на ней. Он потянулся к ней, его пальцы на мгновение застыли в воздухе. И замер. Что-то изменилось в выражении его лица — едва заметное, почти нежное, прежде чем оно сменилось привычной насмешкой. — Мне не нужно твое благородство, — произнёс он резко и быстро. Он поднялся одним движением и направился к выходу, на ходу схватив со стула толстовку с капюшоном. Дверь за ним захлопнулась с сухим щелчком. Руми ошеломлённо смотрела ему вслед. Затем, нахмурившись, она швырнула бутылку в дверь. Та отскочила с приглушённым стуком, и вода разлилась по полу неровной дугой. — Придурок, — пробормотала она, хватая швабру. К тому времени, как Руми закончила уборку, в животе у неё урчало, гордость была задета, а Джину так и не появился. Она отправила ему сообщение. РУМИ – (11:52): Мне нужно уйти пораньше. Охотничьи дела. Увидимся завтра в 8, а не в 6. Она не ждала ответа, но, когда она уплетала сэндвич с ветчиной и сыром в круглосуточном магазине напротив студии, пришло уведомление о новом сообщении.***
Они были уже на полпути к очередной, вызывающей лишь досаду, связке движений — слишком близко, дыхание сбивалось, пот на пояснице ощущался особенно сильно. Внезапно Джину поморщился. — От тебя кимчи пахнет, — пробормотал он достаточно громко, чтобы она услышала это сквозь пульсирующий ритм из колонок. Руми даже не моргнула. — Лучше, чем дешёвым одеколоном. Джину на мгновение сбился с шага, едва заметно отстав. — Ого. Неплохо для той, кто три дня подряд носит одну и ту же толстовку. — По крайней мере, от меня не пахнет тестостероном и опрометчивыми решениями. — И что это значит? — огрызнулся он в ответ, неопределённо указав на пространство между ними, в то время как хореограф просил его положить руку ей на талию. Руми отмахнулась от него — слишком поздно, слишком слабо. — Это, — сказала она, — профессиональный кошмар. — Отлично, — невесело усмехнулся он,— значит, мы оба проснулись. Они застыли в финальной позе, грудь к груди, дыхание смешалось, и тишина сгустилась. — Только постарайся не дышать на меня во время поцелуя, — сказала Руми, отступая назад. — Конечно, — ответил он с ухмылкой. — Я всё время буду задерживать дыхание. Не хочу потерять сознание от вони. — Хорошо. Надеюсь, тебе хватит дыхания, чтобы умереть и оставить меня в покое, —огрызнулась она, хватая бутылку с водой и делая глоток. Он смотрел на неё, и уголки его губ слегка дрожали в усмешке. — Как будто я могу пропустить это представление. Руми вытерла рот тыльной стороной ладони, затем замолчала, поджав губы, словно только что вспомнила что-то крайне неприятное. — Знаешь, в прошлом году мне пришлось сидеть рядом с Бэби на церемонии Spring Peach Awards. Помнишь? Там, где наши стилисты пытались убить нас подводкой для глаз. Джину приподнял бровь. — Трагично. И что? — От него хорошо пахло, — многозначительно произнесла она, медленно моргая и склонив голову. — Бергамотом и мятным чаем. Очень чисто. Очень… Гармонично. Он уставился на неё. По-настоящему уставился. — О, прошу тебя, — возмущенно сказал Джину. — Можешь сколько угодно притворяться, что от меня пахнет грязными носками, но я не собираюсь – повторяю, не собираюсь – выслушивать, что от меня пахнет хуже, чем от Бэби. Она ухмыльнулась, прижавшись губами к горлышку бутылки, словно акула, почуявшая кровь. — Сам напросился. — Я принимаю душ, — настаивал Джину, указывая на себя, словно всё его тело было тому доказательством. — Я единственный в этом бэнде, кто использует гель для душа, а не просто пшикает дезодорантом и молится. Руми скривилась. — Ладно, фу. — Нет, серьёзно, — сказал он, широко раскрыв глаза. — Ты думаешь, Мистери пользуется одеколоном? Да там четыре слоя Lattafa Khamrah и ванильный латте. — Отвратительно. — А Бэби? — ухмыльнулся Джину. — Он мажется этой штукой с роликом, которая пахнет огуречно-дынным кремом для ног. Они оба заметно вздрогнули. Руми пробормотала: — Ладно, беру свои слова обратно. Может, ты и не самый худший из всей этой компании. Джину вскинул руки в воздух, словно только что получил награду. — Спасибо. Господи. Наконец-то признание. — Не радуйся, — сказала она. — От тебя всё равно пахнет так, будто ты изо всех сил стараешься пахнуть как мужчина. Он указал на её бутылку с водой. — Ладно, а от тебя пахнет едой из круглосуточного магазина и сожалением. — Восхитительно, — ответила она, приподняв брови и сделав ещё один эффектный глоток. Они всё ещё стояли, немного запыхавшись после танца. Их глаза горели, как у волков, но азарт угас. Оскорбления звучали привычно, ритм был знакомым.***
Репетиционная студия напоминала раскалённую печь: спертый воздух, густой и тяжёлый, лип к коже. Люминесцентные лампы раздражающе жужжали, идеально отражая настроение Руми. Она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, размазав подводку для глаз, и посмотрела на Джину, который, прислонившись к зеркальной стене, излучал непринуждённую уверенность человека, убеждённого, что весь этот хаос его не касается. Джину сделал глоток чёрного кофе из банки, и в тишине между ними раздался металлический скрежет. Он ухмыльнулся, прищурившись так, что Руми заподозрила, что сейчас он скажет что-то нарочито раздражающее. — Ладно, слушай, — начал он непринуждённым тоном, но взгляд его был острым. — Мы уходим в тёмную сторону. Полностью. Индустриальный стиль, сетчатые заборы, чёрные кожаные ремни – ну, ты понимаешь, вся эта атмосфера. Что-то агрессивное. Что-то, что бьёт наотмашь. — Нет, — отрезала Руми, скрестив руки так сильно, что побелели костяшки пальцев. —Категорически нет. Он приподнял бровь и с приглушённым звоном опустил банку на пол. — Почему бы и нет? Она достала блокнот и начала листать страницы, делая вид, что отвлеклась, но на самом деле взвешивая каждое слово. — Потому что твои фанаты и так считают тебя каким-то мрачным вампиром. Это только подстегнёт их фантазии. Нам нужно что-то свежее. Что-то, что дышит. Что-то, что заставляет людей думать, а не просто пускать слюни. Что-то более... Тонкое. Джину фыркнул, издав короткий, резкий смешок. — Тонко? С каких это пор мы стали играть в тонкости? — В том-то и дело, — голос Руми стал резче. — Нам нужно напряжение. Острые углы. Как в номере на канате – невозможно, но прекрасно. А не очередная мрачная сцена в стиле «Я так страдаю». Джину шагнул вперёд, расхаживая по маленькому пространству с беспокойной энергией зверя в клетке. — Хорошо, тогда что ты предлагаешь? Милую школьную форму для тенниса? Пастельные тона? Рекламу клубничного молока? — Его тон был полон сарказма, но за ним скрывалось что-то настоящее – разочарование, возможно, даже отчаяние. Руми откинулась на спинку поцарапанного складного стула и бросила на него взгляд. — Я думаю о чём-то дерзком, но современном. Как f(x) в их лучшие годы или как Тэмин в начале карьеры – искусно и провокационно, но не просто «секс ради секса». Джину скрестил руки на груди, его глаза сверкали вызовом. — Говорит девушка, которая в прошлый раз пришла в латексе с головы до ног. Она с притворной гордостью вскинула подбородок. — Концептуально значимо, спасибо большое. И, к твоему сведению, у меня после этого две недели была потница. Джину рассмеялся, и на секунду его низкий, искренний смех наполнил студию. — Ладно, признаю. Но сочувствия не жди. Я не виноват. — Ты всегда виноват, — огрызнулась она, повысив голос с притворным раздражением. Их взгляды встретились, и воздух между ними затрещал, как от электрического разряда. Мгновение они молча смотрели друг на друга, вдыхая напряжение, которое можно было резать ножом. Наконец, Джину нарушил молчание. — Ты всё усложняешь. Руми ответила: — Ты предсказуем. Его челюсть напряглась. Он провёл рукой по волосам – жест, который она слишком хорошо знала, – явный признак того, что он собирался сказать что-то честное, но неудобное. — Я просто подумал, — начал он более мягким, почти ранимым голосом, — что если мы сделаем его достаточно громким, достаточно масштабным, то никто не сможет заподозрить нас в чём-то не профессиональном. Руми замерла, услышав эти слова. Дело было не только в концепции. Дело было в них. В их запутанной истории, в слухах, в том, как они оба вели невидимую войну за контроль над номером. Джину быстро отвёл взгляд, делая вид, что разглядывает своё отражение в зеркале, будто он только что не признался в своём страхе – в страхе, что их отношения будут неправильно поняты, что люди прочтут между строк. Плечи Руми слегка опустились. Она смягчилась, но лишь чуть-чуть. — Хорошо, — сказала она тише, но уверенно, — давай сойдёмся посередине. Напряжение, стиль, никаких дым-машин, никаких кожаных ремней. Он удивлённо моргнул, а затем на его лице появилась медленная, лукавая улыбка. — Но хотя бы один ремень можно оставить. Она фыркнула, качая головой. — Только если я смогу прижать тебя к стене во время танца. Они оба замолчали. Глаза мерцали, дыхание сбилось, и затем, против воли, они рассмеялись. – Договорились.***
В комнате стилиста царила атмосфера хаоса, словно здесь пронёсся гламурный и ослепительный торнадо. Диван утопал в образцах тканей. В цветочном горшке, приютившемся в углу, загадочным образом оказался ботинок. В панике, одна из ассистенток стояла перед зеркалом во весь рост, перебирая не сочетающиеся по цвету ремни и усыпанные стразами аксессуары, о которых её никто не просил. В воздухе витал густой аромат дорогого одеколона, спрея для ткани и ощутимого напряжения. Джину, держа серебристую сетчатую рубашку двумя пальцами, словно она нанесла ему личное оскорбление, оперся о вешалку с одеждой. — Ты серьёзно хочешь, чтобы я это надел? Я предпочту выйти на сцену без рубашки. Это выглядит так, будто кто-то из твоих дядей позаимствовал её для рейва в 2006-м. Руми, сидя на стуле со скрещенными ногами и окружённая пятью вариантами брюк, не удостоила его взглядом. — Никто не запрещает тебе выйти без рубашки, поверь. Но эта сетка – это модно, смело и идеально для сцены. — Она же прозрачная, — запротестовал Джину, приподняв брови. — И я уверен, что под софитами я превращусь в сияющего призрака. — Из тебя получится восхитительный сияющий призрак, — нежно парировала Руми. —Просто встань немного позади меня, как мы и планировали. Стилист в углу неловко прокашлялась. Руми протянула руку к вешалке, указывая на тёмно-синий бархатный пиджак. — Вот, это то, что нужно для нужной атмосферы. — Бархат? – обиженно переспросил Джину. — Мы что, возвращаемся к дебюту 2013 года? — Это стильно! — искренне возмутилась Руми. — В нём жарко! Она испепелила его взглядом. Он ухмыльнулся в ответ. Юн Сон, главный стилист, ветеран трёх поколений айдолов и свидетель одной драки между подгруппами из-за серёжек, наблюдала за ними с тем отрешённым видом, с которым душа медленно покидает тело через трубочку холодного кофе. — Может быть, — осторожно предложила она, — сначала определимся с цветовой палитрой? Нейтральные тона? Драгоценные оттенки? Монохром? — Красный! — тут же откликнулся Джину. — Синий. Тёмно-синий, — возразила Руми. Они обменялись взглядами. — О, боже, — прошептала Юн Сон, массируя виски. — Вы ведь не делаете это нарочно, правда? — Ни капельки, — ответила Руми с невинным видом. – Мы такие, какие есть, – согласился Джину, сложив руки на груди с видом капризного принца. Ассистентка, только что закончившая стажировку, робко предложила: — Землистые тона? Оба взгляда мгновенно обратились к ней. Тишина стала невыносимой. Бедняжка издала нечто среднее между писком и хрипом и поспешно скрылась за стойкой с блестящими топами. Руми, натянув брюки, которые почти подходили по размеру, с раздражением стянула их обратно. — К твоему сведению, я бы предпочла твою сетку тому трагическому плащу, который ты пытался на меня накинуть. Джину драматично схватился за грудь. — Это дизайнерский плащ! — Он весь в пыли, — отрезала Руми. — Да ты вся в пыли! Юн Сон выдохнула, словно собиралась написать заявление об увольнении на обратной стороне программы Недели моды. Она схватила телефон. — Всё, решено. Звоню Бобби. Хватит, любому терпению приходит конец. Теперь будем решать мы, а не вы. — Нет! — Руми выпрямилась, указывая на ближайшего стилиста, словно возглавляя бунт. — Это цензура! — Это художественное угнетение,— торжественно добавил Джину, скрестив руки на груди. Юн Сон, игнорируя их, набрала номер на телефоне. — Алло, Бобби? Здравствуй. Да, они здесь уже два часа, и единственное, в чём они сошлись – это то, что они ненавидят запах друг друга. — Это неправда, — запротестовала Руми. — От неё пахнет кимчи, — пробормотал Джину. — Я не… — она запустила в него подушкой, но он увернулся. Почти. Закончив разговор, Юн Сон стояла в эпицентре хаоса, излучая спокойную ярость. — Новый план. Компания выбирает образы. Последние примерки – за четыре дня до выступления. Вы наденете то, что вам скажут. Никаких комментариев, никакой обратной связи, никакого творческого вклада. Вам ясно? Руми взглянула на доску настроения так, словно та только что её укусила. Джину демонстративно плюхнулся в кресло-мешок и надулся. — Так говорили, когда айдолы получали слишком много свободы. Стилист в углу пробормотал: — Вот почему мы пьём. Доску настроения сняли со стены, пайетки аккуратно сложили, и ассистенты снова смогли вздохнуть. Впервые за весь день в комнате воцарилась тишина. Которую тут же нарушил Джину, сверкнув глазами: — Я всё равно считаю, что сетка была раритетом. Руми запустила в него ботинком. И промахнулась. Но почти попала.***
Два дня спустя напряжение преследовало их в студию звукозаписи, словно назойливый бездомный кот. Здесь было, по крайней мере, чище, чем в репетиционном зале: гладкие чёрные панели на стенах, приглушённое янтарное освещение, едва слышимый гул разогревающейся дорогостоящей аппаратуры. Руми, поджав под себя колено, сидела с блокнотом на пружине, лежащим на бедре, и грызла кончик ручки, будто в надежде, что текст песни хлынет оттуда потоком, стоит лишь надавить чуть сильнее. Джину развалился в кресле напротив, медленно покачиваясь из стороны в сторону и монотонно постукивая карандашом по краю стола. Между ними, словно разделительная линия, стоял открытый ноутбук, из динамиков которого лился инструментальный трек – ещё час назад казавшийся многообещающим, но теперь вызывающий лишь медленно нарастающую мигрень. — В корейском языке нет рифмы к слову «столкновение», — пробормотала Руми, в пятый раз что-то записывая в блокнот. — Может быть, потому что это неподходящее слово для припева, — не поднимая глаз, бросил Джину. Она с хлопком закрыла блокнот. —Хочешь сам попробовать? Он пожал плечами, словно её вызов ничего не значил. — Я не думал, что вы, девчат, действительно пишете собственные песни. Так что всё идёт даже лучше, чем я ожидал. В комнате повисла тишина. Руми моргнула. Затем медленно выпрямилась. — Прости? Джину взглянул на неё. — Просто мысли вслух. Разве Huntrix не дебютировали с треком, написанным композиторами из StarPop? Я думал, что большая часть вашей дискографии – это работа других людей. Руми открыла рот, а после закрыла. Снова открыла, и в её глазах вспыхнул гнев. — Ладно, во-первых, у каждого айдола есть заранее написанный дебютный трек. У каждого. Айдола. А во-вторых, Зои пишет большинство наших песен. Она писала ещё до нашего дебюта. Иногда она работает всю ночь, записывает собственные демо, даже аранжирует. Джину немного смутился. Совсем немного. — Это не… Я не имел в виду конкретно её… — О, значит, оскорблять нас можно, если это звучит достаточно расплывчато? — Я не это имел в виду, — сказал он, выпрямляясь. — Серьёзно, извини. Глупо было так говорить. Руми смотрела на него, поджав губы. На мгновение вокруг них царило лишь тихое шипение мониторов и инструментальная музыка, всё ещё звучавшая на фоне, словно сердце, отчаянно пытавшееся вспомнить, как биться. — Ладно, — наконец сказала она, снова открывая блокнот. — Давай просто закончим с этим. Джину кивнул, выглядя немного виноватым. Они снова погрузились в тишину. Теперь она была не такой враждебной, скорее напоминала перемирие, заключённое под давлением обстоятельств. Через некоторое время Джину откашлялся и постучал по краю стола. — Ладно, а что если изменить припев? Вместо «мы разбиваемся, как гром» можно что-то вроде «ты увлёк меня за собой в пропасть». Это больше подходит к мелодии. Руми не ответила сразу. Она была слишком занята, записывая его предложение, и скрип её ручки был единственным звуком, пробивающимся сквозь повторяющийся инструментальный проигрыш. Она даже несколько раз пробормотала эту строчку себе под нос, проверяя слоги, их вес, то, как они могут звучать в сочетании с её голосом. Когда она, наконец, подняла взгляд, это не было похоже на комплимент, но выражение её лица смягчилось – стало менее суровым, более внимательным. — Вообще-то, звучит неплохо, — неохотно признала она. Джину приподнял брови, изображая нечто среднее между самодовольством и удивлением. — Комплимент от Руми? Ух ты. Надо запомнить этот день. — Не дави на меня, — предупредила она, но уголок её рта едва заметно дёрнулся. А потом они заработали – всё ещё медленно, с трудом, но заработали. Джину бросал слова, словно якоря, а Руми превращала их в нечто мелодичное. Она полностью изменила одну из его строк, и он драматично застонал, но признал, что её версия звучит лучше. Она уже вовсю объясняла, как Зои использует внутреннюю рифму для усиления эмоционального накала, когда Джину начал делать собственные заметки. Они спорили о длине припева. Они застряли на метафоре «быть на виду» – она хотела сказать «быть в центре внимания», он считал, что это слишком банально, она говорила ему, что он не заметит тонкостей, даже если они будут танцевать чечётку у него на груди, а он в ответ заметил, что она любит говорить о своей одержимости подводкой для глаз с блёстками. Она запустила в него карандашом. Он, ухмыляясь, пригнулся и бросил в ответ смятую записку. В конце концов, они оба откинулись на спинки стульев, а на странице между ними лежал черновик куплета и набросок припева. Песня была далека от завершения, но это уже было что-то. Это было не просто терпимо – это было хорошо. И Руми ненавидела себя за то, что ей придётся признать это первой. — Это действительно может сработать, — тихо и слегка испуганно произнесла она. Джину откинулся на спинку стула, заложив руки за голову. — Я же говорил. — Неа. Ты сказал, что нам даже не стоит пытаться. Он пожал плечами, не извиняясь. — И всё же. Посмотри на нас. Мы почти лучшие друзья. Руми фыркнула. — У тебя аллергия на дружбу. — Только на тех, кто заставляет меня выслушивать семнадцать вариантов стихотворения о метафорическом утоплении. — Ты же сказал, что тебе это нравится! — Я сказал, что это «интересно». Это вежливый способ сказать, что у меня был экзистенциальный кризис. Руми закатила глаза, но на этот раз в них появилось тепло. В уголках её рта появилась невольная улыбка. Заметив это, она тут же сделала вид, что зевает. Джину слишком долго смотрел на неё. — Эй, — сказал он тише. — Спасибо. За то, что не дала мне вести себя как придурку из-за Зои. Она подняла взгляд, моргая. — Ты всё ещё вроде как вёл себя как придурок, — заметила она. — Да, — признал он. — Но я рад, что ты хоть что-то сказала. Руми пожала плечами, будто это ничего не значило, но опустила взгляд на свой блокнот, чтобы не видеть, как он смотрит на неё – словно вспоминая что-то ещё. Словно видя её в более чётком фокусе, чем раньше. — Ты и раньше не позволяла людям плохо со мной обращаться, – добавил Джину почти небрежно, словно стараясь не придавать этому большого значения. — Когда мы были стажёрами. Помнишь? Когда они говорили, что я из какой-то глуши, что я здесь чужой? Ты была единственной, кто хоть что-то сказала. Она снова подняла глаза, поражённая. — Я этого не помню, — солгала она. Он взглянул на неё. — Помнишь. Она не стала спорить. Теперь воздух между ними ощущался по-другому – он был словно заряжен новой энергией. Не как перед грозой, а скорее как тишина перед чем-то важным. Руми снова опустила взгляд на страницу. — Хорошо, — сказала она, держа ручку наготове. — Что дальше? — На этот раз у меня будет право вето? — И не мечтай. И вот так просто – они снова писали. Что-то грубое, сырое, постепенно обретающее форму. Что-то, что, если они не будут осторожны, могло сказать больше, чем они оба хотели бы.***
Поздний час окутал квартиру лёгким ароматом средств для волос, масок для лица и чуть-чуть уловимым запахом попкорна. Мира, свернувшись калачиком, полусонно наблюдала за дорамой, еле различимой на экране телевизора, а Зои, устроившись по-турецки на полу в комнате Руми, держала листок с текстом песни, словно священный манускрипт. — Знаешь, это… это действительно очень хорошо, — произнесла Зои, прикусывая леденец и в который раз пробегая глазами припев. — Прямо в самую точку. Ты даже не заставила Джину звучать как законченного эгоиста. Всё так сдержанно. Руми фыркнула, теребя истрепанный шнурок на своей толстовке. — Вообще-то, он очень помог со вторым куплетом. Зои приподняла бровь. — Ого, вот это прогресс. Я горжусь тобой. Немного страшно, но горжусь. Щёки Руми слегка порозовели. Она разблокировала телефон и быстро сфотографировала текст песни, отчего золотистые тени от лампы причудливо легли на страницу. РУМИ – (22:12): Зои говорит, что песня классная РУМИ – (22:13): В конце концов, ты не совсем бездарь, лол ДЖИНУ – (22:14): Высокая оценка от тебя, ха-ха ДЖИНУ – (22:15): Я сейчас в ресторане рядом со студией, где тусуются айдолы ДЖИНУ – (22:19): Хочешь отпраздновать? Никакого давления, если устала Руми на мгновение замерла, уставившись на СМС, и её сердце слегка забилось о рёбра. Прежде чем ответить, она уже натягивала куртку. Она начала было исправлять его орфографические ошибки, но передумала. РУМИ – (22:19): Присылай координаты. Скоро буду. Зои оторвала взгляд от ковра, на котором полулежала. — Горячее свидание? Руми натянула на голову бейсболку, не утруждая себя ничем, кроме блеска для губ и пары пшиков духов. — Только работа. Зои хмыкнула. — Конечно. Именно для работы ты накрасила губы и напялила лучшую толстовку. Руми легонько пнула её по голени, проходя мимо двери, но на её лице играла улыбка. В этот час улицы были пустынны. Прохладный ветер пробирался под толстовку, а огни мегаполиса мерцали сквозь листву деревьев. Ресторан, выбранный Джину, притаился в углу высотного здания, скромный и тускло освещённый, с раздвижными деревянными дверями и тихой музыкой, доносившейся из-за стен. Служащий поклонился и проводил её в одну из отдельных кабинок, слабо освещённую и уютную, с полузадернутой занавеской для уединения. Джину уже был там. Натянув толстовку на лицо, он постукивал пальцем по краю чашки, словно выбивая ритм. Он поднял глаза, когда она села напротив. — Ты пришла, — сказал Джину с лёгким удивлением. — Ты меня пригласил, — ответила Руми, снимая кепку и кладя её на сиденье рядом с собой. — Я и не думал, что ты согласишься, — он пожал плечами. — Я рассчитывал, что ты откажешься, и тогда я мог бы заявить о своей моральной победе. — Очень жаль.— Руми взяла меню - её желудок уже урчал от голода. Некоторое время они сидели в дружеском молчании, прежде чем он указал на меню напитков. — Выбери что-нибудь. Я угощаю. Не говори, что я никогда не делаю ничего хорошего. Она закатила глаза, но всё равно выбрала напиток. Где-то глубоко внутри, под слоем язвительности, остаточного раздражения и общей нервозности, начинало зарождаться нечто нежное. И Руми не была уверена, что это ей совсем не нравится. Они заказали рамен для неё, пулькоги с рисом для него и общую тарелку панчхана. Ничего особенного, но еда обещала быть вкусной. Пока ждали заказ, они снова углубились в текст песни. Джину просматривал документ на своём телефоне, а Руми наклонилась, чтобы указать на определённую строчку в припеве, которую она переписала накануне вечером. Их плечи почти соприкоснулись, и она внезапно почувствовала, как тихо стало в кабинке. — Мне нравится, что ты вернул водные образы во второй куплет, — сказала она, слегка касаясь ногтем экрана. — Чувствуется завершённость. — Это ты подала мне идею, — признался он, почти смущённо. — Твоя мысль о давлении, как о приливе, помнишь? Она засела у меня в голове. Она улыбнулась ему мягко и открыто, и он улыбнулся в ответ. Что-то изменилось в воздухе между ними, словно медленно разворачивающаяся ткань, подхваченная ветерком. Что-то знакомое, но не совсем прежнее. Затем его телефон издал сигнал – пришло СМС, вероятно, с расписанием скучных корпоративных мероприятий, но её взгляд зацепился за изображение на главном экране. — Погоди, — сказала Руми, прищурившись. — Это кот? Джину автоматически повернул телефон к ней. — Да. Это Сансин. На экране блокировки была слегка размытая фотография длинношёрстного серого кота, который зевал, подёргивая кисточками на ушах и полуприкрыв глаза, словно он здесь хозяин. — Небелунг, — сказал Джину, явно довольный тем, что кто-то заинтересовался его животинкой. — Что-то вроде длинношёрстного русского голубого. Он неуклюжий. Думает, что может сражаться с потолочными вентиляторами. Не самый умный, но странно очаровательный. Он пролистал дальше – Сансин свернулся калачиком в картонной коробке, засунув в рот носок. На другой фотографии он шипел на огурец. На третьей – сидел на раковине в ванной, опустив лапу в полную чашку воды. — Ладно, — сказала Руми, улыбаясь, — не думала, что ты любитель домашних животных. Джину поднял взгляд и усмехнулся. — Почему? Потому что я не вожу его на танцевальные занятия в коляске? Она фыркнула. — Потому что у тебя, типа, эмоциональный запор. — Ну да, — пожал плечами Джину. — Домашние животные делают дом менее пустым. Более… обжитым. Руми замолчала. Она наблюдала, как смягчился его взгляд, когда он снова провёл пальцем по экрану – на этот раз не по фотографии кота, а по видео. На перилах его балкона сидела наглая ворона с блестящами глазами. Голос Джину на заднем плане подманивал ее полоской нори. — Погоди, — сказала Руми. — Это твой второй питомец? — Технически, он не мой, — сказал он, внезапно смутившись. — Но он прилетает почти каждый день. Я назвал его Эриком. Он ещё тот засранец. Руми оперлась на ладонь, и её лицо озарила улыбка. — Ты кормишь диких ворон и усыновляешь глупых кошек. А я думала, ты любишь в одиночестве готовить рамен в темноте. Он снова пожал плечами, выключая экран. — Раньше, да. Было дело. На мгновение повисла тишина – приятная, но немного неловкая. Затем Руми кое-что вспомнила. — У тебя ведь есть младшая сестра, верно? Как у неё дела? На его лице мелькнула едва заметная улыбка, но от этого стало немного грустно. Как раз в этот момент принесли еду: два официанта поставили перед ними дымящиеся тарелки и гарниры. Сначала запахло жареным мясом, чесноком, кунжутом и бульоном. Джину неспешно взял палочки для еды, затем замялся. Его голос звучал мягко, когда он ответил: — Мы не разговаривали с тех пор, как прошло несколько месяцев после моего дебюта. Руми удивлённо подняла глаза. — О. Почему? Он не смотрел ей в глаза. — Кто-то нашёл наш дом. Фанат. Или антифанат, я не знаю. Они вломились. Моя сестра была дома. Ей было десять лет. Моя мама так и не оправилась после этого. И я тоже. У Руми свело живот. — Джину… — Я даже не пишу им сейчас, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от риса. — На случай, если кто-то отслеживает. Не стоит рисковать. Я отправляю деньги через агентство. Вот и всё. Руми на секунду растерялась, не зная, что сказать. Затем она тоже потянулась за палочками и перебирала их в пальцах. — Прости, — тихо сказала она. — Это… ужасно. Я не знала. Джину слегка кивнул, напрягая плечи. — Ты и не должна была знать. И всё же он рассказал ей. Руми не настаивала. Она просто начала медленно и размеренно накладывать рис в свою тарелку. Так поступают, когда слова не помогут, а присутствие может быть поддержкой. Обед прошёл в относительной тишине, но это была новая тишина – не неловкая, не холодная. Просто… Просторная. Словно дверь оставили приоткрытой. Джину ковырял палочками остатки риса, затем бросил взгляд через стол. — А как твоя мама? У Селин всё хорошо? Руми скорчила рожицу, прежде чем успела это осознать. Не то чтобы поморщилась, но что-то острое промелькнуло в её глазах. — Ты спросил, вот я и ответила. Джину фыркнул от смеха, уже откидываясь на спинку кресла, словно он уже видел это выражение лица. — Этого ответа достаточно. Это вызвало у неё смешок, низкий и искренний. Напряжение, возникшее между ними ранее – из-за текста, из-за всего – ослабевало в тёплом свете ресторана и под тихий гул разговоров в других укромных кабинках. Они переключились на еду и молча наслаждались ею, пока Джину снова не поднял палочки и не протянул кусочек из своей тарелки. — Ты должна это попробовать, — сказал он небрежно, но его взгляд скользнул в сторону в тот же миг, как он произнёс эти слова. Руми моргнула. — Хочешь поделиться своей порцией? — Всё в порядке, – ответил он почти вызывающе. — Не стоит благодарности. Руми наклонилась и взяла палочки, стараясь не задеть его пальцы. И всё же металл палочек коснулся края её нижней губы. Это было едва ощутимо. Ничего не значило. Но она отстранилась быстрее, чем планировала, покраснев и делая вид, что изучает свою тарелку, словно в ней хранятся государственные тайны. Вкус оставался на языке ещё долго, и дело было не только в аромате еды. Она всё ещё пыталась сосредоточиться на чём-нибудь другом, когда вернулся официант с блокнотом в руке и заученной улыбкой. — Всё ли вам понравилось? — спросил он, переводя взгляд с почти пустых тарелок на них. Джину ухмыльнулся. — Все замечательно. Принесите, пожалуйста, бутылку соджи. Официант кивнул и исчез. Руми приподняла бровь. — Пьёшь? В рабочий вечер? — У нас праздник, — сказал он, не обращая внимания на её беспокойство. — Мы, считай, написали приличную песню, не убив друг друга. Это заслуживает выпивки. — Я заплачу, — сказала Руми, автоматически потянувшись за сумкой. — Ни в коем случае, — ответил Джину. — Я угощаю. Я же тебя пригласил. Она прищурилась, но в её взгляде не было злости. Только дразнящий вызов, словно она раздумывала, стоит ли позволить ему уйти безнаказанным. — Хорошо, — сказала Руми наконец. — Но я закажу десерт. Джину ухмыльнулся. — Так-то лучше. Настроение улучшилось. Стало немного светлее, немного свободнее. Празднование было небольшим, тихим, спрятанным в кабинке за тонированными окнами и звукоизолирующими панелями, но всё равно ощущалось как важный момент. Что-то менялось. Руми с тихим стуком положила палочки, не отрывая взгляда от лёгкого облачка пара, поднимающегося над её тарелкой. Низкий гул ресторана окутывал их, словно тихое обещание, но внутри неё, острый и настойчивый, поднимался вопрос, который она задавала себе годами. — После нашего дебюта, — осторожно начала она, едва перекрикивая тихий шёпот других посетителей, — ты стал вести себя по-другому. Это потому, что ты хотел соответствовать другим парням из Saja Boys? Или… я сделала что-то не так? Я тебя разочаровала? Джину слегка сжал пальцами ободок своего бокала, медленно описывая маленькие круги. Он опустил взгляд, и его лицо вдруг залилось нежным румянцем. Между его бровями появилась едва заметная складка. — И то, и другое, — сказал он через мгновение тише, чем прежде. — Но ты не сделала ничего плохого. Это всё я. Руми нахмурила брови, и в памяти всплыло воспоминание – острое, как старая рана, которая вновь открылась. Она вспомнила церемонию награждения, ту ночь, когда они шли по красной ковровой дорожке, а камеры сверкали, как летние молнии. Она попыталась обнять его за кулисами, чтобы хоть немного побыть наедине после бури вспышек и криков фанатов. Но он отстранился, увернувшись от её рук, словно она была тенью, которую он не мог поймать. Она почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось. А ещё были мелочи: холодный приём, когда она поздравила его с сольным концертом, то, как он едва замечал её присутствие на собраниях группы, и тот случай на автограф-сессии, когда он улыбался всем, но смотрел сквозь неё, словно она была просто фоном. — Я помню, как пыталась обнять тебя за кулисами на той церемонии, — тихо сказала она, и в её голосе слышалась горькая сладость. — Ты уклонился от меня, как от незнакомки. Были и другие моменты – мелочи, которые заставляли меня думать, что я что-то сделала не так. Взгляд Джину поднялся, в его глазах читались теплота и сожаление. — Я пытался вписаться, — признался он ровным голосом. — В Saja Boys, в тот образ, который все от меня ожидали. Я боялся, что если не буду соответствовать, то останусь позади. Я думал, что оттолкнуть тебя – единственный способ это сделать. Она с трудом сглотнула, и груз прожитых лет навис между ними, словно хрупкий мост. — Но тебе не нужно было этого делать. Он тихо усмехнулся, немного смутившись. — Нет, не нужно было. И это было неправильно. — Он замолчал, а затем с застенчивой улыбкой добавил: — Я как-нибудь расскажу тебе об этом подробнее. Теперь, когда мы… ну, знаешь, заключили перемирие. Губы Руми недоверчиво дрогнули. — Я никогда не соглашалась на перемирие, — сказала она с дразнящими нотками в голосе. Выражение лица Джину сменилось притворным удивлением, он приоткрыл рот, словно его поймали с поличным. Затем она рассмеялась – легко, чисто, сотрясая воздух между ними. Его смех последовал за её – более медленный, глубокий и такой же тёплый. В этот момент длинная тень их соперничества казалась не столько цепью, сколько незавершённой историей, которую, возможно, стоит переписать вместе.***
Они снова расположились в гостиной, на этот раз в окружении полупустых стаканов со льдом и под тихое звучание инструментальной композиции из Bluetooth-колонки. Мира, устроившись поудобнее, держала на коленях блокнот и что-то записывала, перемежая слова каракулями в виде сердечек и кинжалов. Зои возилась с MIDI-контроллером с таким видом, словно тот обидел ее до глубины души, и сосредоточенно хмурила брови. Руми рассеянно слушала мелодию, вертя ручку в пальцах, пока её телефон на кофейном столике не завибрировал. Она бросила взгляд на экран — лишь мельком увидела серебристо-серый мех, широко раскрытые зелёные глаза и размытую лапу, смахивающую что-то за пределы кадра. Сансин. Руми невольно улыбнулась. Это была такая глупая мелочь. Она даже не осознавала, что делает это, пока Мира не перестала писать и не посмотрела на неё с подозрением. — Почему ты так улыбаешься, глядя в телефон? — спросила Мира, приподнимая бровь. Руми небрежно пожала плечами. Слишком небрежно. — Ничего особенного. — Это не похоже на "ничего", — протянула Зои, насторожившись, как ястреб, учуявший скандал. Ритм музыки не утихал. Напряжение росло. Руми крепче сжала телефон, внезапно осознав, как сильно покраснели её уши. На мгновение воцарилась тишина, и этого мгновения Руми хватило, чтобы почувствовать приближающуюся бурю. А затем разразился хаос. — Нет! — вскрикнула она, отступая назад, когда Мира бросилась вперёд с одержимостью маньяка. — Не смей… Мира схватила её за запястья и с пугающей эффективностью обездвижила, а Зои радостно набросилась на неё, как вор в ночи. Руми извивалась и отбивалась, но всё было бесполезно. Телефон уже был в чужих руках. Предательство произошло мгновенно. Зои ахнула и резко повернула экран к себе. — О боже, — выдохнула она. — Это Джину. — Я так и знала, — простонала Мира, всё ещё удерживая Руми. — Что-то скандальное? Фотография без рубашки? Что там такое? Зои хихикнула. — Это кот. Он прислал ей фотографию кота. — Серьёзно? — Мира с преувеличенным вздохом отпустила Руми и рухнула обратно на подушки. — Я думала, будет что-то пикантное. Отстой. Но Зои не унималась. Она победоносно вертела телефон в руках. — Ты что, не понимаешь, что это значит? Они практически встречаются. Руми вскочила, возмущённая. — Это неправда! Зои ухмыльнулась. — Ну да, конечно. А я не репетирую танцевальные движения во сне. — То, что он прислал фотографию своего кота, не значит, что мы встречаемся, —настаивала Руми, выхватывая у неё телефон и пытаясь скрыть, как её палец завис над изображением, прежде чем заблокировать экран. — Он просто был… Милым в последнее время. В ответ на это Зои и Мира синхронно посмотрели на неё так, словно она только что произнесла самую подозрительную вещь в мире. — Милым? — эхом отозвалась Мира. — С каких пор Джину стал милым? — Вот именно, — пробормотала Руми, проводя рукой по волосам. — Это странно. Раньше он был таким придурком. Но теперь он… Не знаю. Спрашивает, как у меня дела. Извиняется, когда опаздывает. Он… Он показал мне фотографии вороны, которую кормит, как будто это его сосед по комнате. Мира моргнула. — Ладно, это довольно мило. Зои подпёрла подбородок рукой. — И он пишет тебе. Отправляет котиков, не меньше. Это, по сути, неспешное начало отношений. — Нет никакого начала и отношений, — проворчала Руми, краснея. Но её пальцы замерли на краю телефона. И, несмотря ни на что – несмотря на годы обид и недопонимания – в её груди зародилось крошечное, опасное чувство, которое шептало: "Может быть". — Но если бы это было что-то, — медленно, осторожно произнесла Руми, словно слова могли взорваться у неё на языке, — как бы я вообще должна была отреагировать? Я имею в виду, это просто кот. Но это его кот. Это другое, верно? Это как завуалированное предложение. Зои уже подпрыгивала на месте. — Это самое настоящее завуалированное предложение! Теперь этот кот – святыня. Мира прижала к груди подушку и улыбнулась. — Ты должна ответить. Нельзя оставлять его без ответа. Он подумает, что ты ненавидишь Сансина. Руми простонала и рухнула на диван. — Это кошмар. Я выступала на концертах с температурой, которая не была такой пугающей. — Ты провела ту презентацию с вывихнутой лодыжкой, и это заметили только самые одержимые фанаты, – сказала Зои, подползая к ней ближе. — Ты можешь отправить ответную фотографию. — Ладно, ладно, хорошо, — пробормотала Руми, снова садясь. — Просто… Что я вообще могу сказать? — Ты могла бы отправить что-нибудь из своих вещей! — предложила Мира. — Что-нибудь личное, но не слишком важное. Например… твой ужин. Или твои дурацкие тапочки с кроликами. — Я не буду посылать ему свои тапочки, — фыркнула Руми, но уже рылась в своей подборке стикеров в поисках чего-нибудь милого, но не слишком откровенного. — Что-нибудь маленькое. Что-нибудь повседневное. Что-нибудь такое, что не будет кричать о том, что я тайно влюбляюсь в своего заклятого врага. И вот тогда это произошло. Её палец соскользнул. При отправке сообщения раздался весёлый сигнал. В окне чата появилась яркая, нелепая наклейка. Её эмодзи из коллаборации с Huntrix — Руми в образе кролика, с розовыми щеками и сверкающими глазами — держала в руках гигантский баннер в форме красного сердца. На нём было написано: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Последовавшая за этим тишина была оглушительной. Зои издала звук, похожий на свист закипающего чайника. Мира уронила телефон. Руми в ужасе застыла, глядя на экран, словно только что взорвала бомбу. — Нет, — пропищала она. —Нет, нет, нет… — О боже, — вопила Зои, перекатываясь по подушкам. — Отмени отправку! Отмени отправку прямо сейчас! — Ты не можешь отменить отправку сообщения, — крикнула Мира. — Это катастрофа! Полный провал! — Я не хотела говорить, что люблю его!— вопила Руми, сжимая телефон так, словно он мог её укусить. — Это был кролик! Это не признание в любви, это реклама! — О боже, мы достигли стадии эмоциональной уязвимости, — простонала Зои, зарываясь лицом в подушку. — Она обречена. — Я собираюсь инсценировать свою смерть, — решительно сказала Руми. — Я уйду в горы и буду жить среди лис. Вы меня больше никогда не увидите. — Слишком поздно, — мрачно сказала Мира. — Он видел баннер. Он знает. Все снова замерли, когда на телефоне Руми появилась надпись "Печатает". Зои схватила Миру за руку. Мира схватила Руми. Три девушки в панике сцепились друг с другом, словно пол мог провалиться в любую секунду. — Может, он думает, что это шутка, — прошептала Мира. — Может, он потерял сознание, — предположила Зои.— Люди падают в обморок. Такое случается. Руми смотрела на экран. — Может, я ему тоже нравлюсь, — сказала она так тихо, что почти не услышала себя. ДЖИНУ – (20:14): тебе придётся когда-нибудь с ним познакомиться — Что? — выпалила Руми, приподнимая брови. — Он думает, что это из-за его кота?! — Он думает, что дело в его коте, – эхом отозвалась Мира, почти обидевшись за неё. — Почему он не понимает, что это не лучший вариант? — Я не знаю! — практически закричала Руми, падая на подушки. — Я запаниковала! Зои протянула руку, спокойная как никогда, и мягко выхватила телефон из её ослабевших пальцев. — Доверься мне, — сказала она. Руми моргнула, глядя на неё. — Что ты делаешь? Но Зои уже печатала. Пальцы двигались с подозрительной уверенностью. — Зои, — предупредила Мира. Зои мило улыбнулась и нажала "Отправить". Затем она вернула телефон. Руми прочитала сообщение. Вслух. Как будто её мозгу требовалось подтверждение. — "Я свободна завтра после нашей тренировки, если ты хочешь меня познакомить",— её голос повышался с каждым словом. — Что. Ты. Сделала… Мира наклонилась, чтобы посмотреть на экран. — Это похоже на тест. — Тест?! — выпалила Руми. — Чтобы понять, серьёзно ли он настроен! — радостно сказала Зои, как будто это была самая очевидная вещь на свете. — Не за что. Руми лишь простонала и глубже зарылась в диван, накрывая лицо подушкой. Зои и Мира обменялись жестом "дай пять". Мира снова повернулась к экрану. — Подождите. А что, если кот её возненавидит? Руми издала жалобный стон из-под подушки, когда пришло ещё одно сообщение. ДЖИНУ – (20:20): звучит забавно.
