Вытаскивай меня

Голова кружится, ломает так...Приятно, что ли. Всё слепящее, небо синее-синее, аж глаза режет. Зрачки бегают туда-сюда, освещая переулок, подобно фонарику: без глаз Глеба он так и остался бы в тени, а теперь — целый калейдоскоп, палитра красок, радуга, куда бы он не посмотрел. Во рту неприятный осадок от таблетки остался, застрял в горле, но не суть. Главное, как мажет, как вздымает вверх всем нутром, как приятно внутри сводит. Глеб стекает по холодной кирпичной стене, голову запрокидывает. Где-то рядом, прямо над ухом, до боли родной голос шепчет. Невнятно, не разобрать, а касается горячо, будто обжигая. Викторов с силой раздупляет веки. Рывком поднимается, чтобы отпустило. Оглядывается. Рядом нет ни души. Темно и зябко. Вдали государственный фонарь кидает свет на поребрики. Глеб достает телефон трясущимися руками. Лишнее движение — и он точно грохнется на асфальт. Прямиком в лужу. Яркий экран заставляет Викторова прищурится, чтобы сконцентрироваться на приложениях, от иконок которых в глазах рябит ещё хуже. Первым делом палец тянется к бумажному самолётику на голубом фоне, находит контакт «Саша хахаль🐟» и начинает строчить невпопад.

«Пррвет👋👋 пошл.И пртугляемся🌌🌙На улицп луна кррассвиач.НоооО не крсиве тебя»

Сообщение почти сразу же было прочитано.

«Ты где?? Пьяный что ли? Забрать тебя??»

«Забрри мння с собооййы сквьызь злыые ночии я отправлбсь за тобой чтьыюбы пусть мне непрочрооил🛤🛣🛤»

*** Саша вздыхает, протирает глаза устало, пялится в переписку. Уже начинает вымораживать это все. Сколько бы раз он не просил Глеба хотя бы на месяц лечь в реабилитационный центр — все тщетно. Получал клятвы в ответ, мол, всё, последний раз: больше ни капли в рот, ни таблетки на язык, ни грамма в нос. Однако всё выходило с точностью до наоборот. Как часто на коленях Викторов ползал, умолял простить, заверял о том, как любит, о том, что ради их любви готов себя через прогиб бросить, а остальное — как пить дать забудется. И выпытывал же это тихое хриплое "ладно". Саша прощал, прощал и прощал со слезами на глазах, с трясущимися руками, с полупустой баночкой из-под валерьяны, которая никак не помогает успокоится. Пробивет на слёзы. Нельзя долго делать вид, что не болит. Особенно когда не просто зудит, а выворачивает наизнанку. Ясюкевич берет в руки телефон, глотая солёную каплю. Новое сообщение.

«Я у твагео подъезщд🙏🙏»

Саша срывается с постели. Хлопает дверью, кроссовки по-человечески не успевает обуть. Быстро спускается по лестничной клетке. Мельком замечает ливень, что хлещет за окном. На улице встречает довольная морда, блаженно расплывающаяся в улыбке. Ему-то хорошо. Саше — невыносимо. Глеб пытается поджечь сигарету. Невидимой зажигалкой. Было бы смешно, если бы не так страшно. Стоит весь мокрый, шатается. Ясюкевич подходит ближе, прямо под дождь становится. Поджимает губы. Смотрит в темно карие глаза напротив. — Приве-ет...Саш, я.. — Викторов не успевает продолжить, как ему прилетает пощёчина. Он пошатывается вновь, но не отходит. Прикладывает ладонь к затрещине, шипит, смотрит непонимающе на Сашу. Ясюкевич захлёбывается в собственных слезах, смешавшихся с дождём, как маленький мальчик, терпящий наказание в углу. Он просто тоже в тупике. Ничего не работает. Никакие слова. Никакая помощь. И чем дальше заходят эти мысли, чем ближе они к очевидному решению — тем чаще бьётся сердце и больше желчи помещается в глазах с узкими зрачками. Удары капель о землю, шум буйного ветра и рёв мотоциклов разрезает истеричный вопль: —Я тебя ненавижу! Если бы ты знал, насколько сильно! Терпеть тебя не могу... — Ясюкевич глотает воздух, хрипит, — а знаешь что? Давай расстанемся! Все, прошла ведь любовь, завяли помидоры! Саша уже было разворачивается, шагает в сторону подъезда, но что-то в голове обдолбанного Викторова щелкает. Он хватает Сашу за запястье, тянет на себя и обнимает так, будто сейчас все кости сломает. Вдыхает парфюм, ставший ароматом дома, мокрым носом то в плечо тычется, то в шею. А Саша стоит. Стоит и не знает, что делать. От влажных прикосновений тело пробирает дрожь. Выхода нет. Перед ним обрыв и он понятия не имеет, что там — в бездне. Там всё такое, как надо, или такое, что утонешь в грязи через пару секунд после приземления? «Не попробуешь — не узнаешь» — наверное, уже не про них, потому что они пробовали. Но руки на обтекающей водой спине так жадно сжимаются; кудрявая макушка, если высушить, запахнет родным; и эти глаза, в которые сейчас не помещаются зрачки, обязательно ещё посмотрят ласково. Ложь это будет или нет — проблемы будущего. Здесь — настоящее. Оно другое. Поэтому Ясюкевич обнимает Глеба в ответ. Со всхлипами, вздохами и недовольными бормотаниями. Но обнимает. Решает тонуть.

Вытаскивай меня из этого дерьма

Я не выживу

Помоги мне, помоги мне

Я лечу в ад из рая