Ты думаешь, ты играешь — а ты уже горишь
28 июня 2025 г., 13:45
Общежитие пахло лапшой, освежителем с ароматом персика и моральным разложением.
Три этажа, двадцать пять комнат, один душ на всех, четыре сломанных двери и вечное чувство, что стены подслушивают.
На кухне Сынмин жарил хлеб на сковородке — в худи, с торчащими наушниками, под трэп-ремикс на вальс.
— Чё ты опять мутанешь? — спросил Феликс, появляясь в дверях в растянутом свитере и с двумя чашками чая.
— Тост с анархией и тоской. Нравится?
— Если не умрёшь, зови.
Феликс усмехнулся, свернул на второй этаж.
Он шёл в ту самую дальнюю комнату, где всегда было тихо, как будто время дышит медленно.
Хёнджин сидел там, на полу, облокотившись на кровать, листал сцену на ноуте,
в руках держал сигарету — не зажжённую.
Феликс остановился в дверях.
— Я принёс.
— Без сахара. С грустью.
Хёнджин только кивнул. Взял чашку.
Они сидели молча. Пять минут.
И тишина между ними была — спокойная. Не глупая. Не неловкая. Правильная.
В театре.
Хан стучал пальцами по спинке кресла.
На нём была майка с надписью “Сцена — мой психотерапевт”,
и на лице — выражение лёгкого идиотизма и бесконечного кайфа.
Он влетел в зал, где уже сидел Лено.
Один.
Как всегда.
Хан плюхнулся рядом.
— Привет, — выдал он, делая глоток энергетика.
— Мог бы и не говорить. Мне и так хуёво, — ответил Лено, не поворачивая головы.
— Слушай, ну может мы уже нормально поговорим? Как люди. Без острых предметов. Без пассивной агрессии и вот этой твоей “я-ледяная-королева” хуйни.
Лено молчит. Хан ждёт.
Потом — решается.
— Я же не враг тебе. Я... ну, типа. Понимаю, что я громкий, иногда бесишься, но... я не хочу давить.
Он кладёт руку на его колено.
Мгновение.
Пауза.
Треск в воздухе.
И вдруг — взрыв.
— Не трогай меня! — Лено рванулся, скинул руку, как будто обжёгся.
— Ты всё, что я ненавижу.
Ты лезешь, ты громкий, ты смотришь так, будто у тебя есть право видеть!
Все замолкают.
Даже Сынмин перестаёт печатать на телефоне.
— Ты считаешь, что всё здесь твой театр, а мы — декорации.
А я — мебель.
Ты думаешь, что ты солнце, а я должен быть под твоим светом!
Тишина гудит.
Хан молчит. Он реально в ахуе.
— Я… не хотел.
— Ты всегда хочешь. И ты всегда берёшь.
А потом уходишь, и от тебя всё горит.
А мне жить среди этих пепелищ.
Лено встаёт. Уходит.
Грохот двери за ним — как последняя нота в симфонии ненависти.
---
В коридоре.
Хёнджин стоял у окна.
Он не зашёл. Он слышал всё.
Когда Лено вышел, он просто протянул ему чёрную резинку.
Лено взял. Молча.
Глаза красные. Руки дрожат.
Он достал из кармана сигареты.
Закурил.
Сделал глубокую затяжку, и дыхание чуть сорвалось.
Хёнджин протянул руку.
Взял сигарету.
Сделал один вдох.
Вернул обратно.
Они молчали.
Дым поднимался вверх, как непроизнесённые признания.
— Всё рушится, — прошептал Лено.
— Внутри. Не снаружи.
И я ненавижу его, потому что…
— …потому что хочешь, чтобы он остался? — тихо сказал Хёнджин.
Лено кивнул.
Один раз.
Потом потушил сигарету об окно.
И посмотрел на небо — так, будто хотел разорвать его.
Поздно вечером.
Феликс лежал на кровати.
Листал фотки.
Случайно попалась одна — Хёнджин. В коридоре. Нечёткая.
Глаза в сторону. Волосы светятся в свете из окна.
Он не стал удалять.
Впервые.
