Малыш гонок 2.

Глава 27

POV Ким

Раньше я думал, что мой отъезд из родного дома ради карьеры гонщика за границей и переход в команду соперников всего после одного сезона – это забавный поворот судьбы. Я и представить не мог, что в моей жизни случится поворот, который окажется еще более ироничным. Пока я не приютил кота. Честно говоря, мое первое впечатление от этого кота было совсем не запоминающимся. Это был подозрительный кот, который притворялся злобным псом, изображая служебную собаку при моем старом спонсоре Тони. При первой встрече мы не обменялись ни словом. Он даже не посмотрел мне в глаза – просто стоял подле Тони, сложив руки и опустив голову, произнося лишь «Да» и «Кхун». Тогда я не обратил на него особого внимания. Всё, что я о нем думал – это то, что он выглядит забитым и подавленным. Этот кот, Кента. Он не смел поднять на меня взгляд, когда Тони был рядом, но стоило хозяину скрыться из виду, как он начинал следить за мной, словно камера наблюдения. Я думал, у него просто привычка шпионить, работая глазами и ушами Тони. Несмотря на то, что в то время мы считались соратниками, он, казалось, не доверял мне. На самом деле, я чувствовал, что он не доверяет вообще никому. Даже в его взгляде на Тони, которого он обожал как отца, таился глубокий вызов. Я был уверен – это чувство запрятано так глубоко, что даже сам Тони его не замечал. Я решил, что он мне не нравится, почти сразу. Мне не нравилось, что он не умеет принимать чужую доброту. Мне не нравилось его безэмоциональное выражение лица при разговоре. Мне не нравился его голос – казалось, он выполнял механическую обязанность, извергая слова, лишенные смысла. Каждое слово, вылетавшее из его рта, было лишь данными, которые в него вложил Тони. Он говорил то, что Тони велел говорить; он думал так, как Тони велел думать, но в то же время в глубине своего онемевшего сердца он втайне ненавидел этого маленького бунтаря. Понятия не имею, как ему удавалось не чувствовать к себе отвращения в такие моменты? Покорность Кенты и его преданность Тони два года назад заставляли меня не любить его еще сильнее. До такой степени, что я чувствовал к нему брезгливость. Я не понимал, как можно так жить. Огромный особняк стоял на фундаменте из трупов и воплей, а босс был готов растоптать и выплюнуть его в любой момент. И хотя на мгновение мне захотелось понять его историю, в итоге я не смог. Я ненавидел людей, которые знают, что поступают неправильно, но всё равно продолжают это делать. Но больше всего я ненавидел тех, кто ясно видит собственное уродство, но даже не помышляет о том, чтобы встать и сражаться. Даже животные умеют защищаться. Почему же живое существо, которое бахвалится своим превосходством, позволяет другим так издеваться над собой? Одно его существование вызывало у меня тошноту. Кента двухлетней давности был идиотом в моих глазах. Его невежество привело его к гибели, он совершал презренные поступки, не заслуживающие прощения, как по отношению к знакомым, так и к незнакомым людям, по отношению к друзьям, которых он решил бросить, по отношению ко мне и, прежде всего, по отношению к самому себе – тому, кто должен был быть первым в списке помилованных. Но Кента всё равно причинил себе боль. Я не думал, что когда-нибудь изменю свое мнение об этом парне, пока не настал день, когда он вонзил нож в грудь своего горячо любимого приемного отца. Голос в моей голове прошептал: «Это ты тут тупица». И я согласился. Тупицей был я. Я видел бунт в его глазах, но самонадеянно решил, что послушный пес никогда ни на что не решится. Я забыл один из важнейших фактов. Кента – не собака. Он – кот. Он не был бездумным – он просто наблюдал и ждал подходящего момента. Причем не просто момента для успешного удара, а момента, когда он сам будет в безопасности, выйдя из тени. Потому что такой масштабный поступок не имел бы смысла, если бы он сам не выжил, чтобы увидеть результат. Конечно, один смелый поступок не мог исправить всё. Хотя это и изменило моё мнение о нём, это не отменяло того факта, что он бесчисленное количество раз приносил других в жертву, прежде чем дойти до этой точки. Кента прекрасно это понимал, поэтому никогда не умолял о понимании, не просил прощения и не напрашивался в компанию. Он выбрал путь одиночки, двигался в собственном темпе и использовал методы, в которых был профи. Но именно я стал тем, кто вторгся в это одиночество. В тот день в автосалоне Алана, когда я впервые увидел его лицо, вместо мысли «этот парень – вор», мой взгляд приковала россыпь синяков на его теле. Они явно красовались там уже какое-то время, но так и не зажили до конца. Гематомы были на лице, шее, руках. И тогда я понял: судя по характеру шрамов, они явно не ограничиваются только открытыми участками тела. Сначала я подумал, что это следы от стычек с другими заключенными. Я смотрел фильмы про тюремную жизнь и представлял, что там постоянно случаются драки. Хотя Кента был хорош в рукопашном бою, он не из тех, кто умеет ладить с людьми. Даже окажись я там, я бы всё равно остался одиночкой, изолированным от большинства. Так что не было бы ничего странного в том, что ты стал целью для местных заправил и тебя избивали до тех пор, пока эти лилово-зеленые отметины не остались на память. Но когда я наконец осмелился спросить, ответ оказался совсем не таким, как я ожидал. Кента сказал, что его жизнь в тюрьме была довольно мирной (насколько это вообще возможно на уровне заключенных). Никто особо его не беспокоил, кроме людей, которых он уже знал – Виннера и Дина. Он даже думал, что умрет от старости в одиночной камере, если бы какой-то негодяй не вытащил его оттуда. Тони вызволил Кенту из тюрьмы своим любимым способом: используя связи. Кента говорит, что он не рад освобождению, но у него не было выбора, кроме как делать то, что велит Тони, включая принятие «наказания» от рук (и ног) своего приемного отца за предательство. Тони избивал Кенту так, будто в этом и была главная цель возвращения блудного сына из тюрьмы после двух лет «отдыха». И Кенте оставалось только склонить голову и принимать приговор и кару босса, потому что узы, связывающие его, были крепче цепей – такие не разглядеть даже за тюремной решеткой. Кента может жить как обычный человек только под пятой Тони. Если он начнет сопротивляться, бунтовать или даже просто задумает пойти против него, его статус вмиг изменится на «беглого преступника». Вот почему Кенте приходилось оставаться ассистентом Тони, хотя он ненавидел старика так, как ненавидят мерзкую многоножку или червя. Я думаю, что в таком беспощадном человеке, как Тони, определенно прогрессирует какое-то психическое заболевание. Потому что даже я, не видевший его лица последние два года, чувствую, что он потерял к Кенте всякое доверие и привязанность. И всё же, вместо того чтобы дать предателю уйти или просто избавиться от него, он предпочел держать его рядом, чтобы тот постоянно мозолил глаза. Ему приходится быть настороже в каждом своем действии, ведь он буквально пригрел змею в собственном доме. Будь я сейчас на месте Тони, я бы уже давно «позаботился» о парне, чтобы не переживать об утечке секретов. Заодно бы и отомстил за болезненное предательство. Я бы ни за что не поступил так, как Тони. Я ненавижу это, но я не оставлю всё как есть. Вот почему я называю тебя психопатом. Впрочем, приютить бродячего кота – не то, что я планировал изначально, особенно такого драчливого кота, который кусал меня до крови. Но в тот день... его глаза были другими, будто он лишился всех своих клыков и когтей. Кот не терся о мои ноги и не умолял забрать его домой, но то, как он смотрел на меня, заставило меня почувствовать: передо мной лишь пустая оболочка, хрупкий внешний каркас, в то время как внутри – зияющая пустота, жаждущая заполнения. И я уверен, что никогда раньше не видел Кенту таким. После этого всё закрутилось слишком быстро. Не успел я и глазом моргнуть, как личные вещи Кенты разлетелись по всем углам моей квартиры. Его стакан стоял рядом с моим, его зубная щетка висела рядом с моей. Всё, что когда-то принадлежало только мне и было уникальным, исчезло. Все вещи просто скопировались, добавив в комнату еще по одному экземпляру – будто над квартирой поработала магия Дораэмона. Прежде чем я это осознал, мои книжные полки заполнились кулинарными книгами разных стран. Потому что этот «кот» сказал, что никогда не знал, как пахнет домашняя еда. Я не знаю, каков этот запах «дома», но думаю, он просто хочет есть еду, приготовленную с заботой, а не просто приправленную специями. – Можно мне сегодня фаршированные яйца? – спросил бродячий кот, повышенный до статуса домашнего. – Ты ведь ел это вчера? Я в замешательстве нахмурился. Кента только что вернулся с поручения (вероятно, снова видел Тони) и не прошло и трех минут, как он бросив рюкзак, как уже возник за диваном прямо у меня над головой, требуя закуску. – С того, что мы готовили вчера, в холодильнике еще остались нарезанные кубиками морковь и остатки продуктов... – Правда? – Кента моргнул, ничуть не смутившись. Кажется, он искренне не понимал, почему я так реагирую на перспективу есть одно и то же блюдо два дня подряд. Это странно. Хотя, может, и не очень, я не знаю. Зачем? Зачем тогда ты изучал, как готовить новые блюда, если собираешься есть одно и то же? – Разве я не могу есть одно и то же снова и снова? – Это не запрещено, – ответил я. – Но разве тебе не надоест? – Нет. Когда это его лицо стало выглядеть таким невинным? Почему я не замечал этого раньше? – Ты правда хочешь снова съесть это? – переспросил я, чувствуя, как что-то сдавило в груди. – Я могу приготовить другие блюда. – А что еще ты умеешь? – Это ведь не то, что ты на самом деле хочешь съесть, верно? – я прищурился и ткнул в него пальцем. Попался. Всё именно так, как я и думал. Он не любил фаршированные яйца настолько, чтобы хотеть их снова и снова; он просто заказывал одно и то же потому, что думал, будто я умею готовить всего пару блюд. – Нет... – тихо возразил Кента. – Я спросил, потому что хочу знать, что еще ты научился готовить. – Многое, – гордо ответил я. – Например? – Жареный рис с кимчи. – Домашнее блюдо, да? – Ну, я никогда не готовил его один. Молодой японец безучастно посмотрел на меня. Казалось, он обдумывает, стоит ли говорить. Я ждал. Мы пялились друг на друга несколько секунд, прежде чем Кента первым отвел взгляд. Он тихо вздохнул и спокойно произнес: – Я думаю, с этого момента нам стоит дежурить на кухне по очереди. – Почему? Это было предложение, которое я никак не ожидал услышать от Кенты, ведь он сам говорил, что хочет попробовать еду, которую для него приготовил кто-то другой. – Я так плохо готовлю, что даже собаки не съедят? – Нет, – он мягко оттолкнул мою голову в сторону. – Тогда почему? – Да в чем проблема? Пока я продолжал допытываться, Кента начал понемногу раздражаться. Он смотрел на меня три-четыре секунды, а затем схватил за запястье и поднял мою руку вверх. – Посмотри, как ты выглядишь. Я посмотрел на свою руку, которую он выставил на показ. Что ж, эти пластыри и бинты действительно делают мои руки довольно уродливыми. Состояние кожи было хуже, чем когда я учился водить, потому что водители иногда носят перчатки, а поварам-любителям они не положены. Если берешься за ножи или огонь – работаешь голыми руками. Так что вид был не самый презентабельный. Но я внушал себе, что это раны истинного воина. – Что странного в паре царапин, когда имеешь дело с ножами и огнем? – спросил я. – Не странно, когда их пара, но на этой руке уже места нет для нового пластыря. Кента обхватил мою ладонь, словно спортивный мяч. Его лицо выражало крайнее недовольство, хотя эти раны были на моей руке, а не на его голове. – Давай делать это по очереди. Хотя бы дай ранам время зажить. Нормальные люди не получают новые раны постоянно. – Ты говоришь так, будто я сам хочу ими обзавестись. – Я знаю, что ты не хочешь, поэтому и говорю – будем меняться. – И где ты найдешь на это время? Твой «отец» названивает тебе каждую минуту. – Я найду способ сделать это сам, – настаивал молодой японец на своем предложении. Он и не думал, что обычная попытка разделить обязанности на кухне вызовет у него такое раздражение. Похоже, он из тех людей, которые не выносят вида чьей-то неуклюжести. – Он больше не звонит мне так часто. Должно быть, они затаились и в последнее время замышляют что-то другое. Держат это в секрете. – Как думаешь, что он собирается делать? – я не мог сдержать любопытства, когда дело касалось Тони. Это было неизбежно, ведь каждое движение этого старого пса было связано с вопросом жизни и смерти для многих людей. – Это связано с проектом «The One»? – Думаю, да, – ответил Кента. – Исследователи, должно быть, раздобыли какую-то важную информацию, иначе они бы не стали так меня изолировать. – Ты должен разузнать. Не позволяй ему снова провернуть что-то у нас за спиной. – Я знаю, я всё еще пытаюсь. – И пердупреди Бэйба. Кента промолчал. Хотя его лицо оставалось беспристрастным, глаза выдавали волнение. Должно быть, он удивился тому, что я внезапно упомянул Бэйба, хотя до этого какое-то время притворялся, что не замечаю их подозрительной скрытности. – Ты знаешь? – спросил Кента, всё еще пытаясь контролировать выражение лица. – Не знаю. – Не лги. – Я правда не знаю, – твердо повторил я самому себе. – Я не знаю, что вы с Бэйбом затеяли. Я просто чувствую, что что-то происходит, потому что вы двое ведете себя слишком уж гладко. Молодой японец тяжело вздохнул. Не знаю, было ли это раздражение или облегчение. На самом деле я не хотел показывать, что о чем-то догадываюсь. Но из-за того, что мы были вместе каждый день, я не мог не предупредить его. Если в один прекрасный день случится что-то плохое, я не хотел бы винить себя за то, что не сделал всё возможное. Сожаление о том, что уже нельзя исправить – это тот вид горечи, который я ненавижу больше всего. – Я не хочу ничего от тебя скрывать... – Я знаю, – прервал я его, потому что мне не нравилось виноватое выражение лица Кенты, особенно из-за того, в чем он не был виноват. Думаю, ему приходилось извиняться за чужие ошибки бесчисленное количество раз, пока он был с Тони. Поэтому я не хотел, чтобы он чувствовал то же самое со мной. – Есть вещи, о которых чем меньше людей знает, тем безопаснее. Я это понимаю. Я говорил непринужденно, не желая, чтобы Кента считал разговоры со мной на эти темы чем-то обременительным. Хотя на самом деле это было очень серьезно. – Но я просто хочу, чтобы ты привык к мысли... что теперь ты не один. Я давно хотел сказать ему это. Я всегда колебался, подбирая слова. Как сказать так, чтобы он не почувствовал, будто я вторгаюсь в его личное пространство? Как стать частью его одинокого мира, не напугав его? Он не любит одиночество, он просто слишком к нему привык. Он не ненавидел людей, он просто всегда верил, что люди ненавидят его. Он не родился жестоким – просто мир обошелся с ним более жестоко, чем с кем-либо другим. Он не хотел нести весь мир на своих плечах в одиночку. Просто никто никогда не учил его просить о помощи. – Если не хочешь рассказывать – не рассказывай. Я не собираюсь давить на тебя. Но если захочешь поделиться – не сомневайся. Не думай о том, что это меня разозлит или доставит дискомфорт. Бродячему коту может потребоваться время, чтобы привыкнуть к статусу домашнего. Теперь он знает, когда его покормят и кто наполнит его миску. После этого нам просто нужно тренироваться вместе. Тренироваться, пока наши сердца не свяжутся воедино. Пусть доверие между нами крепнет. И когда этот день придет, я буду для него не только тем, кто дает еду, но и его первым и самым безопасным «домом». – Возможно, ты еще не привык к этому, но все друзья поступают именно так. – Друг... – пробормотал Кента вслед за мной. Он был похож на ребенка, который впервые услышал слово «друг». – Да, мой друг, – улыбнулся я, твердо подтверждая свои слова. – Ничего, если ты не понимаешь сейчас, я постепенно научу тебя тому, что должны делать друзья. Кента уставился на меня пустым взглядом, будто только что встретился глазами с Медузой Горгоной. Он вроде бы понимал, а вроде и нет, что неудивительно для человека, выросшего в атмосфере приказов, а не любви. В этой жестокой реальности он был мальчиком, чей возраст замер: росло только тело, а мозг заставляли работать на износ, перескакивая через этапы развития. Его душа застыла, а чувства были ограничены. Поэтому у него никогда не было шанса узнать, на что способно его сердце. – Я знаю, что такое друг, – уверенно заявил он. – Вот и отлично. Тогда ты не запутаешься на практической части, – ответил я с улыбкой.

******

POV Бэйб

«Хм...» Это определенно самый странный разрыв, который я когда-либо переживал. – Ха-ха, что ты делаешь, папа? Да уж, расставание с Чарли было моим первым и единственным опытом разрыва, но оно всё равно казалось чертовски странным. – Просто целую животик, – ответил он с невозмутимым видом, будто это совершенно нормально – коротать время в ожидании результатов последних экспериментов, катаясь туда-сюда по узкой кровати в спальне исследователя (которая раньше была спальней Чарли) и утыкаясь лицом в живот своего бывшего парня с таким восторгом, словно он тискает котенка. Чарли даже не пошел обсуждать свои проблемы на миллион долларов с командой, как обычно. Это было совсем на него не похоже, но мне-то грех жаловаться. На самом деле, это было круто – то, что Чарли выбрал меня, а не этих сквернословящих ботаников. – Какой еще живот? Щас по губам получишь, – я взъерошил его мягкие волосы в наказание за то, что он посмел оскорбить мой пресс – живот, о котором я так тщательно заботился. – Это не называется «живот». – Почему я не могу называть это животиком? Это мило. – Мило? – Да. Чарли подтвердил это с таким невинным выражением лица, что было ясно: он не шутит. Эта его серьезность заставила меня немного пересмотреть свое отношение к слову «живот». Раз он говорит, что это мило... значит, так оно и есть. – Сколько времени осталось? – спросил я. Чарли на мгновение взглянул на настенные часы, а затем снова прижался щекой к моей коже и спокойно ответил: – Семь минут. – Наверное, успеем. – Что успеем? – Чарли поднял голову и спросил. Я знал, что он намеренно прикидывается дурачком, будто он не тот человек, который знает меня лучше всех в мире. – Успеем... вот это, – я вложил в голос побольше милоты, прежде чем пойти в атаку на «секретную зону» в штанах Чарли. Этот парень тут же отпрыгнул, пытаясь перехватить мою руку, чтобы я не добрался до его стратегической точки. Со стороны мы выглядели как борцы на самом маленьком ринге в мире, но никто из нас не скалился и не рычал. Мы оба смеялись, оценивая решимость друг друга не сдаваться без боя. – Стоп, стоп, стоп! – Чарли обхватил меня обеими ногами, а мои руки заломил, как у преступника в объятиях полицейского. Такое сравнение должно было вызвать у меня чувство вины перед законом, но когда в роли копа выступал Чарли, мне чертовски нравилось быть преступником. В параллельной вселенной, где Чарли был бы полицейским, я был бы рецидивистом, который совершает мелкие преступления каждый день только ради того, чтобы меня арестовывали чаще всех в истории. – Знаешь, чем больше ты сопротивляешься, тем больше времени тратишь? – прошептал я, снова косясь на часы. – Осталось пять минут. – Мы не успеем. – Успеем, если ты постараешься. – Чем больше спешишь, тем меньше получишь. – Что это за... чушь? – Не будь таким эгоистом, – медленно проговорил Чарли. Его хватка постепенно ослабла, давая мне вдохнуть, но он не отстранился полностью. Он усадил меня сверху на себя, привычно положив ладони мне на бедра. На его лице сияла победная улыбка, хотя сдался-то я первым. – Я же сказал, здесь нельзя. – Почему? – Потому что будет как в прошлый раз, когда Пи'Алан вошел и застал Бэйба сидящим на мне... в этой позе. Я понимаю риск, о котором он говорит, но серьезно, в чем была наша вина? Разве не тот, кто врывается в дверь без стука, должен быть наказан больше всех? И те, кто наврал, что Чарли болен. Жертвы тут мы – те, кого выпихнули из кровати, как меня. Так почему в итоге отдуваться должен я? – На этот раз запри дверь. – Дело даже не в том, войдет кто-то или нет. Это рабочее место, а не дом. – Ой! Говоришь так, будто ты только дома этим занимаешься. Кажется, Марс – единственное место, где я еще не пробовал. – Бэйб. – Осталось три минуты! Чарли негромко рассмеялся и притянул меня к себе для объятий. Я хотел немного посопротивляться, чтобы проучить его за отказ, но, почувствовав его тепло, тут же растаял и забыл о своем желании победить. Раньше я думал, что и так слаб перед Чарли. Но возвращение к нему было сродни открытию нового уровня: обычной улыбки или мягкого голоса хватало, чтобы я окончательно «поплыл». Не знаю, то ли Чарли так натренировал свое обаяние, то ли мой иммунитет к нему слабеет с каждым днем. – Такой милашка. Я сейчас умру. – Ну и всё, – я надулся. Хотя мне и нравились эти сладкие словечки, я не мог не злиться на то, что Чарли ведет себя так, будто того холода, которым он обдавал меня в прошлом, никогда не существовало. – Давай, покажи мне, как ты будешь умирать. – Серьезно? Серьезное выражение лица Чарли вывело меня из себя. Неужели его гениальный мозг не в состоянии обработать простую шутку? – Если я скажу правду, ты это сделаешь? – Да... ай! Договорить этот щенок не успел – получил кулаком в грудь. Я не мог поверить, что Чарли до сих пор не понял, чего я боюсь больше всего. Или он всё понимает, но притворяется, что ему плевать? – Когда ты уже перестанешь так себя вести? – Как именно? – Относиться к смерти как к игре. Все время говорить, что ты умрешь. Тебе это так легко? Ты человек, а не пучок кинзы. – Это просто природа. Кому из нас не придется умирать? Или Бэйб собрался жить вечно? – Я знаю, что когда-нибудь умру, но ты ведешь себя так, будто вообще не боишься смерти. – Я и правда не боюсь... – И тебе все равно, что я буду грустить? Не знаю, как мы скатились к этой теме. Разговор лился так хаотично, что начало и конец казались вообще из разных опер. Наверное, в этом и кроется причина наших вечных разногласий. Иногда мы слушаем друг друга, а иногда спорим до посинения. Раньше я не любил это дело, потому что ненавижу проигрывать, а Чарли вечно спорит так, будто он на трибуне дебатов. Но после множества таких «раундов» я понял: споры – это лучший способ увидеть истинное лицо партнера. – Если Бэйб поверит, что смерть – это естественно, то когда придет время, Бэйбу будет легче это принять, – Чарли перешел на тот самый тон, который использовал, когда хотел что-то мне втолковать: мягкий, медленный, спокойный. Он медленно сел. Мое тело соскользнуло с его живота на колени, а затем чуть дальше, пока я не коснулся кровати. Теперь мы сидели лицом к другу, мои ноги переплелись с его бедрами. – Это всё равно грустно, но если ты правда поймешь, то Бэйб быстрее придет в себя. – Ты что, пытаешься приучить меня к смерти? – Разве это плохо? – Чарли нежно убрал прядь волос с моего лица. Тепло его пальцев коснулось моего лба. В этот момент я с трудом мог представить, как буду жить, если снова потеряю это тепло. – Я хочу, чтобы Бэйб был сильным, даже когда меня не будет рядом. – Это что... ты сейчас прощаешься? – Не совсем, – рассмеялся Чарли. – Просто хотел прояснить ситуацию. Но если Бэйб хочет считать это прощанием – пускай. – Теперь я действительно верю, что ты готов умереть в любой момент. – Бэйб, тебе тоже стоит подготовиться. – Ни за что, – отрезал я. На самом деле я понимал, к чему он клонит, но, к сожалению, не мог заставить себя поверить в это так же сильно, как он. – Когда приходит время умирать – ты просто умираешь. Мертвым не больно. Жалко тех, кто остается жить. – Вот поэтому я и говорю, что тебе нужно привыкнуть к смерти. – А если первым умру я, ты сможешь это принять? Я не должен был радоваться, заметив, как дрогнули глаза Чарли. Мне следовало бы посочувствовать ему, утешить правдой, которая еще не наступила. Но так как я человек далеко не святой, а эгоистичный и узколобый, на душе стало тепло от того, насколько напуган был человек передо мной при одной только мысли о моей потере. Я чувствовал, будто он кричит мне о своей любви во весь голос, хотя между нами стояла тишина. – Конечно, смогу, – спустя долгое время ответил Чарли. Он всегда использовал этот мягкий, но твердый тон, когда хотел меня в чем-то убедить. – Может, и не через день-два, и не через месяц-другой, но когда-нибудь я смогу это сделать. – Спустя долгое время? – Да. – До тех пор, пока ты не забудешь меня? – Я никогда не забуду Бэйба. Теперь дрожал уже я. Хотя наше поведение сейчас напоминало поведение помирившейся пары, наш статус всё еще оставался неопределенным. Я не знал, что ждет нас в будущем. На самом деле, я даже не смел спрашивать, потому что боялся, что его ответ будет отличаться от моего. Я боялся, что наши хрупкие отношения снова дадут трещину, стоит мне попытаться добиться ясности. Но когда Чарли посмотрел мне в глаза и произнес это, я признаю – в моей голове невольно вспыхнула безумная идея. – Даже если мы больше не будем вместе, не будем видеться каждый день или если Бэйб возненавидит меня – я не забуду Бэйба. Он дает мне эту ясность. Посреди туманных облаков я начинаю надеяться на то, на что не должен. – Я хочу, чтобы Бэйб знал: для меня ты не просто первая любовь или первый парень. Я тоже хочу, чтобы он знал: мне плевать и на первую любовь, и на первого парня. Он – нечто гораздо большее. В моем тесном и бедном мире он – единственное могучее дерево, которое держит на себе всю землю. Он – начало и конец, ночь и день, мечты и реальность, любовь и ненависть, созидательная и разрушительная сила, одиночество и близость – всё это он. Правда в том, что мой мир всё еще принадлежит мне, но он – единственный, кто заставляет этот мир вращаться, даже когда мои силы тают со временем. Даже цвет неба зависит от того, как он смотрит на меня. – Даже если мы не будем парой, у Бэйба всегда будет свое место в моей жизни – так было с первого дня, и так будет всегда. – А как же статус твоего парня? Если бы не каждое его слово, несущее в себе смысл куда более глубокий, чем просто «любовь», я бы не осмелился задать этот вопрос. – Бэйб, ты всё еще хочешь быть моим парнем? – спросил Чарли в ответ. Хотя уголки его губ улыбались, в глазах читалась насмешка. И направлена она была не на меня. – Даже после того, как я так скверно с тобой обошелся? – он насмехался над собой. – Я знаю, что даже если мы не встречаемся, я всё равно остаюсь самым важным в твоей жизни. Но есть ли хоть одна причина, по которой мы не можем снова стать парой? Я раз за разом отбрасывал свою гордость. Лишенный всякой красоты, величия и респектабельности, я бесстыдно обнажил перед ним свою душу, потому что хотел быть честным в своих чувствах. Я хотел говорить «хочу», когда хотел, и спрашивать, когда следовало. Я не хотел упустить возможность только потому, что слишком крепко держался за свое самолюбие. Я не умолял его любить меня. Но так как я уже знаю, что он любит меня, я пытаюсь найти способ отплатить за эту любовь по-своему. – Потому что я не знаю, как смотреть на Бэйба и не чувствовать вины, – Чарли поднял руку и коснулся моей щеки. Он касался меня так нежно, будто боялся, что я испарюсь. Это было совсем не так, как во время нашей страстной близости. – Я говорил, что сделаю для тебя всё, но я не в силах поступать так, чтобы это не причиняло тебе боль. Если бы мы были парой, я бы не был хорошим парнем. – Мне правда всё равно. Для меня ты – лучший. – Это невозможно. Как я могу быть лучшим? – Я сказал, что ты хорош, значит, так и есть. Ты снова собираешься решать за меня? Чарли очень чувствителен к фразе «решать за меня». Это одна из его дурных привычек, которую он знает слишком хорошо. Он всегда говорит, что верит в равенство и свободу, но когда дело касается меня, эти идеи мгновенно забываются. Он погружается в свои мысли, находит решение, которое считает идеальным, а затем в одиночку разбирается со всем за моей спиной. Потому что считает, что способность защитить важнее, чем мое мнение. Мне не нравится эта черта в нем. И Чарли она тоже не нравится. Я вижу, что он всегда хотел это исправить. Но по какой-то причине у него всё никак не получалось. – Как насчет этого? – сказал Чарли после минутного раздумья. Я верю, что мой вопрос что-то изменил в его сознании. – Нам не обязательно обсуждать наш статус прямо сейчас. Бэйб может вести себя так, как хочет, и считать нас теми, кем пожелает. Всё, о чем я прошу – это дать мне закончить мою работу. Чем больше мы поднимаем эту тему, тем сильнее стараемся найти выход. Пока мы снова и снова шли на компромиссы и торговались друг с другом, я чувствовал, что начинаю понимать Чарли чуточку лучше. Сначала меня раздражало и злило его упрямство, я ненавидел тот факт, что он выбрал что-то другое вместо меня. Но теперь эти чувства исчезли. Внутри осталась только светлая грусть. Я пытался проникнуть в его мысли, понять тот хаос, который он скрывал. Я хочу осознать, что заставило Чарли жертвовать столь многим. Неужели его идеалы действительно масштабнее моих? Или нет? Теперь ответ начинал казаться туманным и зыбким. – Если настанет день, когда всё закончится, и Бэйб всё еще будет считать, что я подхожу на роль его парня... тогда я сам попрошу Бэйба стать моим парнем снова. Я не уверен, насколько честным было это предложение. Единственное, в чем я был уверен – я больше не боюсь ждать. Потому что у этого ожидания есть определенный финал, и это не так страшно. Будет ли это сейчас или позже, мой ответ никогда не изменится. – Это пойдет, Бэйб? – Пойдет, – ответил я незамедлительно. – Ты успел подумать? – Чарли рассмеялся. – Тебе не обязательно отвечать прямо сейчас. – Я уже подумал, – подтвердил я. – Всё так, как я сказал. – Ты уверен? – Уверен. – Если уверен, поцелуй меня. Поцелуй. Не было ни единой причины колебаться. Я наклонился и быстро коснулся губ Чарли. Этот загадочный мальчишка довольно улыбнулся. Он сделал вид, будто хочет, чтобы я еще раз всё обдумал, переспрашивая так, словно давал мне шанс передумать. Но на самом деле я был счастлив как никогда от того, что всё же решил ждать его, пусть даже не было никаких гарантий, что его работа когда-нибудь будет завершена. Если я снова помогу ему, возможно, мы сможем воссоединиться немного быстрее. – Можно еще раз? – улыбнулся Чарли. – В прошлый раз было слишком быстро. Я вычеркнул слово «колебание» из своего словаря. Как только он это произнес, я тут же прильнул к нему снова, на этот раз задерживаясь дольше, мягко сминая его губы, чтобы он не посмел сказать, что это было мимолетно, прежде чем отстраниться с легкой долей томного желания. – Так освежает, – хитро улыбнулся этот юнец, прежде чем податься вперед и осыпать мои щеки поцелуями, будто он сдерживался целую вечность. – Так освежает, так освежает... – Тебе нравится? – я обхватил лицо Чарли ладонями, пока он окончательно не «съел» мою щеку. – Тебе нравится вот так? – Нравится. – Правда нравится? – Очень нравится, – я удовлетворенно улыбнулся, получив правильный ответ. Мне больше всего нравится, когда Чарли говорит со мной ласково, хотя, конечно, его грубость в некоторых случаях – вполне допустимое исключение. – Пожалуйста, сделай мне одолжение, – Чарли сейчас был таким милым. Таким же, как в день нашей первой встречи. Как тогда, когда наша любовь была еще совсем сладкой. Мы всегда могли проболтать до утра, забыв о времени. И я никогда не думал, что в день нашего расставания время в нашем мире всё еще будет бежать с той же скоростью. – Конечно, – ответил я. – Вообще-то, это тоже можно назвать одолжением. – И это всё? – Я слышал, есть кое-что, что ты очень хотел сделать в последнее время, но никак не мог, – Чарли вскинул брови, выглядя озадаченным. Вероятно, он не понимал, о чем я говорю. Но я не считал нужным раскрывать карты сейчас. Самым забавным будет выражение его лица, когда он увидит мой подарок. – Раз уж мы снова так мило беседуем, я приглашаю тебя сегодня на ужин.

*****

POV Чарли

Мое сердце давно не билось так часто. Этот ритм был даже быстрее обычного, но это было совсем не то волнение, которое я чувствовал рядом с Бэйбом. Это был особый азарт, который ничем не заменить. Я осознал это только тогда, когда мне пришлось на время от него отказаться. Рев мотора для меня – как симфония. По звуку можно понять, насколько хорошо настроен двигатель. Одни звучат монолитно, другие – агрессивно, одни – резко, а другие – неровно, доводя до беспокойства. Но в этом и заключается прелесть машины. И, честно говоря, я считаю, что звук мотора на уличных гонках гораздо более захватывающий, чем в «The Hollow». Помимо рева двигателей, голоса толпы были не менее напряженными. Гремела песня пуэрториканского рэпера Bad Bunny. Я не помню названия, потому что она была на испанском. Но один фрагмент, даже не припев, я выучил наизусть. Там перечислялись женские имена: Габриэла, Патриция, Николь, София, Мария, Талия. Эти имена заставляли меня думать о красавицах «пит-бэйбс» в облегающих и откровенных нарядах, расхаживающих в зоне старта. У некоторых уже были покровители, другие надеялись найти их сегодня. Было и немало симпатичных парней – сегодня их казалось больше, чем обычно. Многие лица были мне незнакомы, что не удивительно – я не был здесь довольно долго. Похоже, появилось много новых гонщиков. – О боже, сегодня нас почтили своим присутствием знаменитости! Тот, кто подал голос, завидев нас с Бэйбом в кругу ставок, был Рикки. Он главный организатор уличных гонок. Рикки – доминикано-американец, невысокий, но крепко сбитый, с темной кожей, типичной для латиноса. Его акцент был странноватым, будто он всё время говорит по-испански, но я разбирал каждое слово – кроме тех случаев, когда он переходил на чистый испанский со своей бандой. И единственным, кто мог поддерживать с ним такой диалог, был Бэйб. – Первый заезд уже укомплектован? – Бэйб пожал руку Рикки и по-дружески столкнулся с ним плечами. Они говорили на испанском; я немного понимал его, потому что часто слышал, как говорит Бэйб, и запомнил кое-что. – Еще нет, осталось ровно одно место, – ответил Рикки, помахивая толстой пачкой наличных, давая понять, что ставки сегодня жарче обычного. Возможно, потому что топовые гонщики решили заявиться одновременно без всякого сговора. – А двух мест не найдется? – Сорри, амиго, не сегодня, – Рикки ухмыльнулся, сверкнув золотыми зубами. Он называл меня «амиго», то есть другом, и размахивал руками каждый раз, когда открывал рот. – Составы плотные. Если хотите вдвоем, придется разбиться на разные заезды. – Я хочу соревноваться со своим парнем. – Ноу кэн ду, – латинос помахал указательным пальцем вправо-влево, коверкая английский в игривой манере. Кажется, он один из немногих, кто может бесить людей, не получая нагоняй от Бэйба. Наверное, потому что он ведет себя так со всеми, и это не кажется таким раздражающим, как у других. – Одно место – это одно место. Пусть «Новио» идет в первый раунд. Ты пойдешь во второй. Будешь гонять с крупной рыбой. Рикки любит называть меня «Новио» (Novio), когда говорит с Бэйбом. Бэйб сказал, что это значит «парень», и я не собираюсь его переубеждать, хотя мы с Бэйбом уже не в том положении, чтобы называть меня так официально. Что касается Бэйба – пусть зовет меня парнем. Оставлю этот разговор на потом, когда вернемся домой. – Тогда я поеду первым, – Бэйб повернулся ко мне. – Ты не соревновался несколько месяцев. Наверняка хочешь схлестнуться со старичками, верно? – Хм... да, – ответил я, оглядываясь. Сегодня я видел много опасных «львов». С кем-то я уже гонял, с кем-то нет. Казалось, все они собрались в одном заезде. Одна мысль об этом будоражила кровь. – Но Бэйб, ты уверен, что не хочешь подождать? – Мне плевать, – Бэйб беззаботно пожал плечами. – Я уже со всеми тут гонял. К тому же, сегодня твоя ночь. Не обращай на меня внимания. – Тогда ладно, – ответил я, чувствуя, как сердце всё еще бешено колотится. Просто вернуться на трассу – уже счастье. Я и так на взводе, а тут еще шанс сразиться с серьезными противниками. Я определенно сделал правильный выбор, выбравшись сегодня с Бэйбом. – Эй, сорри, что встреваю, – Рикки втиснулся между мной и Бэйбом. Его глаза блестели – то ли от азарта, то ли он был просто в стельку пьян, как обычно. – Я понимаю, что ты хочешь, чтобы Чарли гонял с топами. Это было бы весело. Но поверь мне на слово: пусть Чарли идет в первый заезд. – С чего это ты так расщедрился? – Бэйб нахмурилась. Его начинала раздражать болтовня Рикки. – Эй, спокойнее, Бонита (Bonita). Я не уверен, что называть Бэйба «красоткой» сейчас – лучшая идея. На самом деле, кто бы ни называл его так, ему это не нравится (кроме меня, конечно). – Я просто предлагаю, потому что думаю, что в первом раунде будет больше людей, с которыми нашему Гуапо (Guapo) захочется потягаться. Кроме того, что он назвал меня «красавчиком», я больше ничего не понял. – Кто это? – спросил я. – Тот паренек, Бланко (Blanco)... Бланко означает «белый». Думаю, Рикки имел в виду белого парня или европеоида. Прежде чем он закончил фразу, сзади раздался голос: – О! Пи Бэйб! Мне даже не нужно было оборачиваться. По одному голосу я мгновенно узнал, кто это. – Ты привел с собой и Пи Чарли... Это что, дружба бывших? «Бланко», о котором говорил Рикки... это Вилли.