«Скверные»: Истории

      Мог ли Аллан предположить, что дворец Калидума однажды станет для него тюрьмой? В определенном смысле — да. Проникая туда под видом гвардейца, он знал, что находится на вражеской территории, и всерьез допускал возможность разоблачения со стороны Неопалимых. Это ожидание относилось к нему как к Аллану — тому, кем он был сейчас. Иное дело — Эйден, чья память пробудилась в нем после попадания в Обитель. Для Эйдена было невыносимо принять, что дворец, всегда служивший ему домом, превратился в место заточения, из которого теперь не было выхода.       После ухода Элиэны Аллан надолго остался один. В Обитель она больше не возвращалась, и со временем его все чаще настигало сомнение — вернется ли она. Оставшись наедине с собой, он проживал это одиночество целиком, погружаясь в размышления, от которых невозможно было ни спрятаться, ни отвлечься. Время тянулось мучительно медленно, а сама Обитель стояла вне его хода. Здесь не менялись ни погода, ни свет, и все вокруг сохраняло то самое утро, когда он проснулся рядом с Элиэной и услышал слова, оставившие на сердце глубокий, незаживающий рубец: «Я ненавижу тебя, Эйден».       Напоминания об этих словах окружали его повсюду. Когда Элиэна ушла, Обитель не вернулась к прежнему виду. Как она изменилась после вспышки ее гнева, такой и осталась, и перемены коснулись не только императорских покоев, но всей Обители. Цвета потускнели, стены дворца покрылись трещинами, некогда ясное утро затянуло туманом — не таким плотным, каким он помнил его в кошмарах, но отчетливо заметным. Трупов нигде не было, но они и не были нужны, чтобы он ощущал всю тяжесть своего поступка. Раньше, будучи Эйденом, он видел тела жителей Калидума и связывал их гибель с собой, позже, став Алланом, видел трупы людей, поглощенных блуждающими душами. Теперь перед ним оставалась сама Обитель — как гробница Элиэны, где единственной жертвой его решений была она, и это знание само по себе становилось для него худшим наказанием.       В Обители у него не было ничего, кроме собственных мыслей, и со временем они возвращались к тому, что он узнал о себе после встречи с Элиэной. Принять это оказалось трудно прежде всего потому, что в нем сосуществовали две жизни. Эйден помнил прошлое — свои страхи, решения и ту уверенность, с которой когда-то считал их правильными. Аллан же смотрел на ту же жизнь после ее завершения и видел не намерения, а последствия.       Очевидно, Эйден допустил множество ошибок. Он не сумел заслужить любовь народа при жизни, закрепив за собой репутацию жестокого императора, а затем попытался искупить это через Элиэну и ее чувства. Слова Элиэны о том, что он использовал ее, звучали беспощадно, но в их прямоте была правда. Он не стремился вымолить прощение через ее любовь и не собирался оставлять ее одну ради будущей памяти о себе, но именно к этому все и привело. Он позволил себе поверить, что с его смертью все наладится, не задумываясь о цене, которую за это заплатит она. Он нуждался в помощи, но вместо того, чтобы попросить о ней и довериться кому-то, выбрал ложь — себе, Каэлю, Неопалимым, Элиэне. Эта ложь и стала тем узлом, в котором сошлись последствия его решений, обрекая на страдание и ее, и его самого, запертого теперь в Обители.       И все же, доводя эту логическую цепочку до конца, Аллан всякий раз ловил себя на том, что размышления об ошибках Эйдена возвращают его к собственной жизни. Чем он отличался от него, помимо разницы в прожитых годах? Его тоже преследовали кошмары. В детстве он говорил о них родителям, но позже, утратив доверие к отцу, замкнулся в себе. Он молчал с тем же упрямством, терпел, продолжая верить, что сумеет разобраться со всем самостоятельно. И как бы тяжело ни было это признавать, отец оказал ему услугу, передав его в Метрополийский Эмиссариат. Без Джозефа и без того, что тот узнал в нем Эйдена, Аллан не мог представить, к каким последствиям привело бы его собственное упрямство.       Мысль о том, что могло бы случиться, если бы он продолжил жить как обыкновенный скариец, не подозревая о своем прошлом, возвращалась вновь и вновь. Не меньшую тревогу вызывала и другая возможность — что Неопалимые узнали бы о его перерождении и о том, что он жив. Трибунал и аристократия Метрополя, немилости которых он всегда опасался, меркли рядом с Неопалимыми, способными уничтожить его только потому, что в прошлой жизни он был судьбоносным императором.       Власть Калидума всегда была жестокой, и винить в этом Неккара, Муфрида или Сегин не имело смысла. Все началось с него. Все, что угрожало ему как Аллану сейчас, когда-то было создано им самим как Эйденом. Он вызывал неприязнь у обычного народа именно поэтому: он был жесток и готов на все, чтобы удержать власть и сохранить Калидум. Аллан прекрасно понимал Неккара, который без колебаний отдал бы приказ убить его — юношу из Ифескара, не знающего, кем является на самом деле. До того как его собственная душа начала разрушаться, он сам был готов поступить так же с истинным Хранителем Калидума, кем бы тот ни оказался. И лишь теперь, оглядываясь назад, он начинал понимать, что болезнь в какой-то мере остановила его на грани непоправимого.       Эйден не был жестоким от природы — таким его сделал сам Калидум, а потому он не винил себя за то, кем стал, и за то, каким его видели другие. Возглавляя Неопалимых, он лучше многих понимал, насколько взрывоопасным было общество, в котором каждый пятый обладал бессмертием и нечеловеческой силой. Неопалимые не могли существовать без жесткой иерархии, во главе которой стоял бы один, и Эйден солгал бы, назови он это бременем. Власть ему нравилась: нравилось быть императором, нравилось развивать Калидум в соответствии со своим видением и без колебаний отвергать все, что этому видению противоречило. Он гордился тем, что создал, и если бы ему дали возможность вернуться к началу и отказаться от власти, он бы этого не сделал — не только потому, что так было предначертано Историей Калидума, но и потому, что принимал каждую смерть и каждую душу, вырванную его элавирами из других Пределов Омута, как необходимую часть этого пути.       Осознавать это Аллану было по-настоящему тяжело. Тот мальчик из Ифескара, который впервые увидел Скверного инфернала в ночном кошмаре, не признал бы, что ему могло нравиться самому быть Скверным инферналом, тем более сильнейшим из них. Тот юноша-эмиссар, учившийся в академии, не согласился бы с мыслью, что Калидум был лучшим из Пределов, хотя бы потому, что этот Предел существовал, подчиняя себе Метрополь, Ифескар и Энкардис, жителей которых он поклялся защищать. Но все же Эйден и Аллан были одним человеком, и Аллан не мог утверждать, что воспоминания о прошлой жизни сделали ее для него чуждой. Возможно, душа шестнадцатилетнего подростка не могла вместить всей глубины чувств, прожитых Эйденом за пятьсот лет, но именно в этом и заключался парадокс: он не был просто мальчишкой, и возвращение памяти не делало его прошлое менее реальным.       Эти размышления неизбежно подводили его к другой мысли. Он оказался не единственным, кто пережил разрыв между жизнями. Элизабет тоже переродилась, и, как и у него, за ней стояла прожитая история — пусть не столь долгая, но по содержанию не менее насыщенная. И, находясь в Обители, Аллан все чаще возвращался к этому, пытаясь понять, какой стала ее жизнь после его смерти.       Что произошло в тот момент, когда он умер? Что изменило Элиэну настолько? Было ли причиной то количество коррозии, которое она приняла вместе с его душой, или ненависть к нему оказалась настолько глубокой, что сама стала точкой невозврата? И оставался ли у него шанс добиться ее прощения — если не ради себя, то ради Калидума, который не должен был оказаться под властью правителя более жестокого и вероломного, чем он сам?       Оказавшись в Обители, Аллан довольно быстро понял, что именно увидел, обнаружив себя рядом с Элиэной. Это было воспоминание. В то утро рядом с ней проснулся не он — юноша, родившийся в Ифескаре спустя столетия. Рядом с Элиэной проснулся Эйден — в первые часы после смерти, когда его душа уже была поглощена ею и оказалась заперта в Обители. Все происходящее принадлежало тому времени и той жизни.       Аллан видел и чувствовал это так, как чувствовал бы сам Эйден, и при этом не переставал осознавать себя Алланом — человеком, родившимся позже и прожившим другую жизнь. Это двойственное восприятие оставалось для него неясным. Он находился внутри чужой памяти, но не растворялся в ней: воспоминания Эйдена возвращались целиком, со всеми чувствами и мыслями, при этом собственное сознание сохранялось.       Почему это происходило именно так, почему он воспринимал происходящее одновременно изнутри и со стороны и почему вообще оказался заперт в этих воспоминаниях, Аллан не понимал. Он чувствовал только одно: это не могло быть случайностью. Если его сознание вновь оказалось в Обители и столкнулось с этими событиями, значит, в этом была логика, которую он пока не видел. И до тех пор, пока он не поймет, что удерживает его здесь и как связаны между собой его жизнь и воспоминания Эйдена, выбраться из этой ловушки он не сможет.       А значит, и образ Элиэны, каким он видел ее сейчас, принадлежал прошлому. Это была та Элиэна, которая только что пережила его смерть, та, чья ненависть еще оставалась свежей и не успела измениться со временем. Будущее оставалось скрытым, и Аллану приходилось только гадать, смогла ли она преодолеть это чувство, простить его и научиться жить дальше, не возвращаясь мыслями к тому, что произошло между ними. Именно это незнание давило сильнее всего, превращая пребывание в Обители в мучительное ожидание ответа, которого он не мог получить.       Да, он видел, что спустя двести лет после смерти Эйдена Калидум продолжал существовать и при правлении Элиэны даже расширил свои границы, внедрив элавиров во власть Метрополя и подчинив себе другие Пределы, оставаясь в тени. Но этот будущий расцвет, золотой век при правлении истинного Хранителя, терял значение, если был построен ценой несчастья Элиэны. Эйден искренне хотел сделать ее императрицей, вернуть ей то, что принадлежало ей изначально, — ее Предел. Это казалось естественным: она была Хранителем Калидума и должна была править миром, отражающим ее душу. И все же Аллана не покидал вопрос, не стала ли для нее эта власть тяжестью, которую она несла не по выбору, а по необходимости, следуя пути, к которому он сам ее привел.       Тем тяжелее было возвращаться мыслями к Элизабет — к тому, насколько сломленным выглядело одно ее воплощение в темнице и насколько внутренне разрушенным было другое, которое он в итоге выбрал спасти. Жизнь Эйдена он, возможно, и не стал бы менять, принимая ее целиком, со всеми ошибками и их последствиями, но судьба Элиэны, а затем и Элизабет, должна была сложиться иначе. Она должна была быть счастливой и свободной, избавленной от необходимости расплачиваться за чужой выбор. Но все сложилось иначе. Свободу получил он — тот, кто переродился никому не известным скарийцем, тогда как Элизабет даже в новой жизни продолжала нести бремя его прошлого.       Скитаясь по Обители, Аллан вновь и вновь обходил дворец, оставив для себя только два запретных места: собственные покои, куда было невыносимо возвращаться после встречи с Элизабет, и разрушенную Библиотеку Калидума. Для Аллана это было лишь одно из дворцовых зданий, но для Эйдена оно всегда имело особое значение. Здесь Каэль проводил большую часть времени, здесь он позже встретил Элиэну, здесь же их обвенчали, и здесь он в итоге умер.       Но не только воспоминания удерживали его от этого места. Сопротивление шло изнутри: Эйден в нем не хотел возвращаться туда, где произошло худшее из всего, что знал Калидум. Уходя из города, Каэль сжег Библиотеку, и от Хранилища Истории не осталось ничего, кроме полуразрушенных стен и пепла, среди которого прорастало единственное уцелевшее напоминание о прошлом — Нар’Калидрасс, священное древо Калидума, не тронутое огнем. В последние годы жизни Эйден часто приходил туда, думая о предательстве Каэля, теперь же мысли неизменно возвращались к собственной вине. Если бы он не стал угрозой для него и его семьи, Библиотека уцелела бы. Значит, это преступление лежало не на Каэле, а на нем. Без него История Калидума сохранилась бы.       Аллан понимал это слишком ясно, чтобы добровольно возвращаться к этому. Вид сгоревшей Библиотеки стал бы новым ударом, к которому он не был готов. Но все же где-то в глубине души ему хотелось верить, что в Обители, в этой искаженной копии Калидума, она могла сохраниться прежней, такой, какой была до пожара. Эйден этой надежды не разделял: он знал, что это невозможно, потому что в реальности Элиэна не видела Библиотеку целой и не знала Историю Калидума в ее подлинном виде — миллионах книг, хранивших судьбы живых, мертвых, не рожденных и тех, кому еще только предстояло родиться.       Поэтому Аллан обходил это место стороной. Он продолжал бродить по Обители, не задерживаясь нигде надолго и не выбирая направления, просто шел, чтобы не останавливаться. Но время тянулось, Элиэна не возвращалась, и это движение не приносило ни облегчения, ни усталости. Дворец был слишком велик, чтобы удерживать в памяти каждый переход, и в какой-то момент Аллан перестал понимать, где находится.       Заметил он это не сразу. Камень и галереи остались позади, дворцовые постройки исчезли, уступив место протяженной аллее, отведенной в стороне от жилого и парадного крыла. Аллан шел по ней, не отдавая себе отчета в направлении, потому что мысли были заняты другим, и путь не соотносился ни с какими воспоминаниями. Деревья по обе стороны росли плотно и намеренно неровно, смыкаясь кронами и не позволяя увидеть, что находится впереди и куда она ведет.       Так она и была устроена. Аллею высаживали как переход между дворцом и Библиотекой Калидума, но сделали все, чтобы скрыть здание до самого конца пути. После сожжения Библиотеки это приобрело особое значение: разрушенные стены и обрушившийся купол не должны были открываться взгляду издалека. Пока человек шел по аллее, перед ним оставались только стволы деревьев, приглушенный свет и ровный звук шагов, и лишь в самом конце, когда отступать уже было поздно, пространство раскрывалось.       До пожара эта аллея служила другой цели. Она уводила прочь от шума двора и парадных залов, и именно этим путем часто пользовался Каэль. Он избегал дворцового гула и выбирал дорогу, где можно было идти долго, не встречая никого, так что здесь дворец оставался позади не только физически, но и внутренне, а путь к Библиотеке превращался во время тишины.       Аллан шел, не узнавая этой дороги и не связывая ее с тем местом, куда меньше всего хотел попасть, и только когда деревья впереди начали редеть, а пространство внезапно раскрылось, он понял, куда привели его собственные мысли. Там, где должны были скрываться обгоревшие стены и рухнувший купол, перед ним раскрылась Библиотека Калидума — целая и невредимая.       Здание поднималось над аллеей тяжелым, уверенным объемом, выстроенным из теплого бежевого камня. Фасад поддерживали колонны, придававшие строению строгую, храмовую симметрию, высокие окна были заполнены витражами, в которых свет дробился и уходил внутрь, а над всем этим возвышался прозрачный купол, замыкавший архитектуру в цельную форму. Камень при этом был густо оплетен растительностью: лианы и плющ тянулись по стенам, обвивали колонны, спускались к окнам, и издали Библиотека напоминала скорее оранжерею, чем хранилище знаний о народе Калидума.       Аллан узнал эту особенность сразу, и вместе с узнаванием пришло болезненное воспоминание. Эти растения появились здесь не сами по себе. Эйден распорядился высадить их много лет назад, когда понял, что Каэль проводит в Библиотеке слишком много времени, замыкаясь среди книг и Истории и почти не выходя наружу. Ему казалось, что Каэлю нужен воздух и ощущение живого мира, и если тот не хотел покидать Библиотеку, значит, природу следовало привести внутрь нее. Так камень оказался переплетен зеленью, а здание утратило ощущение замкнутости.       Аллан стоял перед Библиотекой, чувствуя, как внутри сталкиваются память и невозможность происходящего. Все, что он знал, говорило о том, что этого не может быть, но то, что он видел, не оставляло сомнений.       Он подошел к массивным дверям, украшенным резьбой, знакомой до мельчайших деталей. Они выглядели так же, как в те годы, когда Библиотека еще жила: тяжелые, темные, отполированные руками тех, кто входил сюда снова и снова, в том числе и его собственными. Аллан толкнул створку, ожидая сопротивления, но дверь открылась легко, как если бы его ждали.       Он вошел и оказался в главном зале.       Пространство раскрылось сразу. Зал был залит светом, проникавшим сверху через стеклянный купол, и солнечные лучи падали вниз широкими полосами, освещая каменный пол и поднимаясь по стенам. По периметру располагались несколько этажей галерей, соединенных лестницами и переходами, вдоль которых тянулись стеллажи с книгами. Обложки казались похожими, выдержанными в общей цветовой гамме, но каждая отличалась оттенком и плотностью.       В центре зала возвышался постамент, и на нем прорастал Нар’Калидрасс. Древо было огромным, в несколько раз выше любого обычного дерева: его ствол поднимался мощно, а широкая крона занимала все пространство под куполом. Корни свисали с края постамента, переплетались и уходили в воду — теплый глубокий источник, окружавший основание дерева ровным кольцом.       В воздухе вокруг древа порхали элиры — бабочки, сотканные из эры. Их было много, и каждая отличалась оттенком, от едва заметных до насыщенных и глубоких. Они кружили над водой, касались корней, поднимались выше, не нарушая тишины зала, а только подчеркивая ее.       Аллан остановился, не решаясь сделать следующий шаг. Все вокруг выглядело слишком цельным, слишком живым и слишком точным, чтобы быть ошибкой или обманом. Перед ним была Библиотека Калидума такой, какой она существовала до пожара, и в то же время такой, какой она уже не должна была существовать.       Невозможнее всего ее делал сам Нар’Калидрасс. Все его ветви были покрыты бутонами расцветших на нем дра’велл — белых цветов, впервые появившихся на этом древе спустя несколько лет после пожара. За все время существования Калидума Нар’Калидрасс не цвел ни разу, и лишь тогда, когда народ оказался на самой низшей точке, он впервые дал цветение. Только спустя годы Эйден понял причину: в Пределе родился его Хранитель — Элиэна. Как она была связана с Калидумом, так и Калидум отзывался на ее присутствие.       Аллан смотрел на древо и понимал, что никогда не видел это место таким. Ни в собственной памяти, ни в воспоминаниях Эйдена, вернувшихся к нему в Обители, Библиотека не существовала в этой завершенной форме. И вместе с этим пришла ясная, тяжелая мысль: именно такой она и должна была стать в реальности. Все здесь было устроено так, будто Калидум на мгновение достиг своей подлинной полноты, и эта полнота оказалась запертой в пространстве Обители.       Что-то внутри Аллана сдвинулось. Он не сразу понял, что сжатие в груди сменилось теплом, а затем в глазах выступила влага. Не сопротивляясь этому, он подошел к источнику и опустился на колени у воды. Поверхность была усыпана лепестками дра’велл — белыми, не тонущими, медленно скользящими по воде, сходящимися и расходящимися.       Только тогда Аллан заметил еще одно. В отличие от остального дворца, где после вспышки гнева Элиэны сохранялись коррозийные трещины, здесь не было ни единого следа разрушения. Камень, вода, книги, само древо оставались нетронутыми. Библиотека не несла на себе отпечатка ее ненависти, словно это место — сердце Калидума, сердце Элиэны — пережило боль и не впустило ее внутрь.       Он слишком долго возвращался к одному и тому же вопросу, пытаясь понять, был ли у него шанс что-то исправить, и только теперь увидел ответ. Шанс существовал. Небольшой, едва различимый, но ему было достаточно и этого.       В тот же момент за спиной прозвучали шаги.       Аллан вздрогнул и медленно выпрямился. Память сразу подбросила знакомый образ. Каэль всегда чувствовал его присутствие и выходил в центральный зал, стоило Эйдену переступить порог Библиотеки. Он появлялся без спешки, как если бы заранее знал, что его ждут, и именно здесь, под куполом, начинались их разговоры. Эта ассоциация возникла первой и так же быстро исчезла. Было бы легче, если бы сейчас перед ним появился Джозеф и объяснил, что делать: как выбраться отсюда, как принять все, что он узнал, и продолжить жить, как добиться прощения Элиэны и спасти Элизабет. Но это не мог быть он.       Следом возникла другая мысль. Это могла быть Элиэна — хозяйка Обители, чье присутствие здесь было естественным и неизбежным, та, кому это место принадлежало по праву. От этого предположения перехватило дыхание, и он медлил, прежде чем обернуться. Неужели она вернулась? Неужели, чтобы призвать ее, ему нужно было прийти именно сюда?       Надежда и страх пересилили сомнения, и Аллан все же обернулся. Однако вместо нее он увидел девушку, чье появление не укладывалось ни в одно из его ожиданий.       Их сходство было очевидным и вместе с тем тревожным, обнажающим то, каким слепым был Эйден в прошлом. На девушке было тонкое белое платье из шифона, легкое и невесомое, подчеркивающее фигуру. С правого плеча спадало полотно такого же полупрозрачного шифона, но уже бордового, цвета эры — знака принадлежности к Ордену Благих Сестер. На запястьях поблескивали золотые браслеты, узор которых перекликался с резьбой на дверях Библиотеки, а на голове покоилась золотая диадема, напоминавшая венок из ветвей Нар’Калидрасса, более легкая, чем у императрицы. Волосы были того же оттенка, что у Элиэны, но светлее, выгоревшие под лучами калидумского солнца.       Она смотрела прямо на него, и Аллан узнал ее сразу. Воздух вышел из груди прежде, чем он успел это осмыслить, и имя сорвалось с губ почти шепотом:       — Поверить не могу. Авила…       — Ваше Величество.       Это обращение резануло слух, будто в нем прозвучала насмешка. Аллан не имел права услышать его ни как скариец, ни как эмиссар. Эйден не имел права услышать его именно от нее — от Авилы, супруги Каэля, которую он погубил и чью дочь обрек на отравление коррозией.       Авила не обратила внимания на его замешательство и поклонилась. Так же, как ему кланялись все Благие Сестры. Так же, как кланялась она сама в те редкие разы, когда Эйден пересекался с ней во дворце, будучи слишком сосредоточенным на себе, чтобы увидеть в ней нечто большее, чем часть жизни Каэля. Так же, как спустя годы кланялась ему ее дочь — потому что именно так он впервые увидел Элиэну, тоже Благой Сестрой, в таком же одеянии и здесь же, в этом зале, где все когда-то началось и куда теперь вновь сходились все пути.       Аллан смотрел на нее и не знал, что должен сказать. С тех пор как он видел ее в последний раз, прошли века, и сама эта встреча казалась невозможной. Судьба уже сводила его с Каэлем и с Элиэной, и о том, что произошло с ними после, он знал достаточно, чтобы хотя бы частично примириться с прошлым. Судьба Авилы оставалась для него единственным пробелом — пустотой, к которой он не возвращался, потому что ответ казался очевидным.       Он знал одно: она погибла. Сгорела в пожаре в Библиотеке Калидума, который устроил Каэль. Когда огонь погас и в развалины вошли, среди обугленных камней нашли два тела — женщины и ребенка. Они были обожжены настолько сильно, что узнать их было невозможно, и все же сомнений не возникло: в них признали семью Каэля. Считалось, что все, что он не смог унести с собой, он уничтожил здесь, в этом зале, как обвинение в адрес Эйдена.       В отличие от Каэля — одного из сильнейших Неопалимых, чья душа могла выдержать Свободный Омут, — Авила была человеком. Она не обладала ни бессмертием, ни силой, способной защитить ее от этого пространства. Если бы она последовала за мужем из Калидума, риск потерять себя был бы слишком велик: в Свободном Омуте она могла утратить разум и превратиться в одичалого Скверного инфернала, в одну из блуждающих душ.       И Каэль не рискнул взять ее с собой. Аллан понимал это слишком хорошо. Он и сам не решился бы поступить так с Элиэной. Вернуть сознание одичалым Скверным было невозможно: блуждающая душа теряла рассудок окончательно.       Значит, у Авилы и ее дочери не оставалось выбора. Либо бегство, которое рано или поздно привело бы к поимке и встрече с Эйденом, либо смерть здесь. И они умерли — так тогда думал Эйден. Позже выяснилось, что Каэль его обманул. Свою жену и дочь он не сжигал. По крайней мере, Элиэну — точно. Теперь перед Алланом стояла и Авила, и это означало, что, возможно, она тоже не погибла в Библиотеке. Возможно, Каэль сумел ее спасти.       Но даже это не объясняло главного — почему она находилась здесь, в Обители, и было ли ее появление лишь отражением памяти этого места или причина лежала глубже.       Аллан невольно вспомнил слова Каэля. Он был знаком с Авилой задолго до ее рождения — встречал ее душу здесь, в Библиотеке. Слышал ее. И когда понял, что эта душа принадлежит его сопряженной паре, сделал все, чтобы позволить ей появиться на свет.       Сам этот случай был исключительным. Раньше Эйден объяснял его амбициями Каэля и дерзким пренебрежением к непредсказуемости Истории Калидума, теперь Аллан начинал понимать, что дело было не только в этом. Авила с самого начала отличалась от других, и Каэль тоже отличался. Потому что они были не обычной сопряженной парой, а родителями самого Хранителя Калидума.       — Прости меня, — вырвалось у Аллана прежде, чем он успел подобрать иные слова.       Вина перед Авилой лежала слишком глубоко, чтобы эта фраза могла что-то изменить. Но все же он ее произнес — иначе не мог. Он был виноват перед всеми ними — перед Элиэной, перед Каэлем и особенно перед Авилой, потому что за всю жизнь не сделал для нее ничего хорошего. И тем тяжелее было видеть, как она склоняется перед ним сейчас и называет его «Ваше Величество».       Еще до ее рождения он до последнего не верил в нее. Когда поверил, пытался отговорить Каэля, убеждая, что подобное вмешательство в Историю Калидума негуманно и недопустимо.       Но кем он был, чтобы определять границы допустимого?       Эйден всегда ценил в своем правлении это право — решать и направлять Калидум в соответствии с тем образом мира, который казался ему правильным. Теперь Аллан ясно видел, насколько условной была эта власть. В самом начале ему повезло выделиться среди других Неопалимых, захватить власть и накопить больше коррозии, чем остальные, а затем самому определять, сколько будут получать другие. Его исключительность как императора держалась только на удаче.       Каэль же всегда стоял в стороне от этого. Его судьба не сводилась к случаю. Он один в Калидуме обладал достаточным умом и амбициями, чтобы задаваться вопросами о происхождении их мира и не останавливаться, пока не находил ответы. Только у него была та редкая, почти необъяснимая связь с Историей Калидума, которая позволяла читать ее и расшифровывать для остальных.       Эйден, в свою очередь, не отличался ни гениальностью, ни подобной связью. Все, что у него было, — любовь к своему Пределу и преданность ему.       А Каэль был особенным с самого начала. Он понимал Историю и открывал ее другим, услышал Авилу задолго до ее рождения и добился того, чтобы она появилась на свет, несмотря на осуждение окружающих и даже на несогласие лучшего друга, чью власть он поддерживал, оставаясь в тени, хотя его положение позволяло претендовать на большее.       В прежние времена одна мысль об этом показалась бы Эйдену кощунственной. Каким бы ни было его уважение к Каэлю, уступить власть он не мог. Он уже доказал это однажды: заподозрив Каэля в заговоре, он предпочел казнить его. Он не простил ему ни тех амбиций, которые сам же и вообразил, поддавшись страху, ни того спокойного счастья, которое Каэль обрел, создав семью.       Тем тяжелее было осознавать теперь, что Каэль в итоге простил его. Аллан видел это прощение в Джозефе и довольствовался им сполна, хотя Эйден этого прощения не заслуживал — ни от Каэля, ни от Элиэны, ни от Авилы.       — Я надеюсь, вы простите мне эту дерзость, Ваше Величество, — неожиданно произнесла Авила, прерывая ход его мыслей, — но ваша смерть действительно пошла вам на пользу. Я не стану лгать — ложь недостойна того, чтобы вы тратили на нее свое время, — я никогда вас не любила. Я вас презирала, и в этом презрении была не одинока. Как императора Калидума вас трудно было любить.       Она сказала это прямо. Аллан сразу понял: эти слова не были попыткой задеть его. Авила просто-напросто произносила правду — ту, которую долгие годы не могла позволить себе озвучить.       Он слишком хорошо знал, что означало для нее подобное признание. В прежние годы одно подозрение в неуважении к императору могло стоить человеку жизни. Авила жила при дворе достаточно долго, чтобы понимать это лучше многих. Она привыкла склонять голову, опускать взгляд, говорить осторожно и неизменно обращаться к нему с почтительным «Ваше Величество».       Когда-то это обращение вызывало в нем удовлетворение, подтверждало порядок мира, в котором каждый знал свое место. Теперь, услышав его из уст Авилы, Аллан уловил в нем иной оттенок.       На мгновение он поймал себя на странном ощущении, будто оказался не перед бывшей подданной, а перед человеком, имеющим право задавать ему вопросы. Впервые после того, как память вернулась, он почувствовал себя не бывшим императором Калидума, а тем, кто в конце концов предстал перед судом.       И суд этот вершила не Элиэна — не его жена и не Хранитель его Предела, чье право на подобный суд он никогда бы не оспаривал.       Его судила Авила — женщина, на которую он когда-то почти не обращал внимания и которую презирал за происхождение и за сам факт ее связи с Каэлем.       И чем дольше Аллан смотрел на нее, тем яснее понимал, насколько ошибался, недооценивая ее. Перед ним была не только жена Каэля и не только мать Элиэны. Если бы не она, если бы не ее душа, которую Каэль однажды услышал, Элиэна никогда не родилась бы. В этом смысле Авила была связана с судьбой Калидума не меньше, чем любой из них.       И сходство между Авилой и Элиэной делало это понимание еще очевиднее. Они были поразительно похожи не только в чертах лица, но и в том, как держались. От Каэля Элиэне, казалось, достались прежде всего характер и ум, тогда как внешность — от Авилы. В ней угадывались тот же спокойный взгляд и та же мягкость голоса, за которой скрывалась твердая внутренняя уверенность. Обе на первый взгляд казались тихими и кроткими, но в их присутствии ощущалось достоинство, перед которым трудно было не остановиться и не прислушаться.       И все же различие между ними оставалось заметным. В Элиэне присутствовало и нечто настораживающее — скрытая расчетливость, способность к манипуляциям, двойственность, роднившая ее с Каэлем. Авила была более открытой и прямой. Позволяя себе такую вольность, как сейчас, она не скрывала мотивов, а просто пользовалась возможностью поставить на место того, чье имя когда-то внушало ей страх.       И это было справедливо. Теперь она могла говорить свободно. Аллан слушал и знал: что бы она ни сказала ему сейчас в лицо, он примет это без возражений, потому что заслужил и потому что даже при желании не смог бы больше причинить вред ни ей, ни Каэлю, ни Элиэне.       — Я никогда не понимала Каэля, когда он пытался оправдать ваши поступки, — продолжила Авила так же спокойно. — И, разумеется, я никогда не смогу простить вам того, что произошло со мной, произошло с Каэлем — и тем более того, что произошло с Элиэной. Поэтому можешь оставить свои извинения при себе, Эйден. Они ничего не изменят. Они не повернут время вспять и не исправят ни одной ошибки, которую допустил ты — и ты один, — но за которые заплатила наша семья.       Позволив себе перейти на «ты», Авила на мгновение замолчала, собираясь с мыслями, а затем продолжила, вновь вернувшись к более официальному и сдержанному тону.       — И все-таки было бы несправедливо не признать и другое. Я никогда не знала вас по-настоящему. Скверна начала разрушать вашу душу задолго до моего рождения, и тот человек, которого я знала, уже был порождением безумия. Я даже не могу представить, каким грузом было то количество коррозии, которым вы обладали и которое унаследовала Элиэна. Впрочем, вы сами увидели это со стороны — увидели в ней. Это была не она. И вы тоже были не собой.       Она снова посмотрела на него.       — Я никогда не прощу Эйдена — это правда. Но Эйден мертв и мертв давно. Я хочу, чтобы вы это признали. Вы — Аллан, а не Эйден, даже если душа у вас одна и та же.       Его собственное имя прозвучало из ее уст так неожиданно, что Аллан замер, уставившись на нее, как на привидение.       Мысль на мгновение остановилась, отказываясь принять услышанное. До этого момента он был уверен, что происходящее — лишь еще одно воспоминание Эйдена, которое Обитель возвращает ему так же, как вернула первое утро с Элиэной. В воспоминании не могло быть этого имени, в той жизни он еще не родился.       Это означало только одно: перед ним стояла не та Авила, которую знал Эйден. Эта Авила принадлежала будущему. И она знала, что он переродился, знала, что перед ней стоит не только император Калидума, чья душа когда-то оказалась заперта в Обители, но и человек, проживший другую жизнь — жизнь Аллана.       — И тогда мы сможем начать с чистого листа, — спокойно продолжила она, словно сказанное только что не меняло самого основания их разговора. — Тот, кем Эйден был, то, что он сделал, те мотивы, которые вели его по жизни, принадлежат прошлому. Каэль, Хранитель Истории Калидума, мертв, теперь есть Джозеф — глава Метрополийского Эмиссариата. Элиэна, истинная императрица Калидума, мертва, есть Элизабет — ее наследие. И Эйден тоже мертв, но есть вы — и есть я, которая давно не носит имя Авилы. Поэтому я предпочту, чтобы вы ко мне так не обращались.       В то же мгновение в ее облике что-то изменилось.       Это произошло без резкого перехода, так, будто сама Обитель позволила другой реальности проступить поверх прежней. Одеяние Благой Сестры начало меняться прямо у него на глазах. Белая ткань потемнела, вытянулась, приобрела плотность и благородный блеск, превращаясь в длинное бордовое платье в пол — тяжелое, торжественное, усыпанное кристаллами эры. Камни ловили свет, падающий из-под купола Библиотеки, и мягко переливались.       Поверх ее плеч легла полупрозрачная черная ткань из шифона. В этой детали еще угадывался Калидум, но уже пропущенный через метрополийскую моду.       Золотая диадема исчезла с ее головы. Волосы Авилы сами собой собрались в аккуратный высокий пучок, из которого выбивались несколько свободных прядей. Лицо едва заметно изменилось: черты остались теми же, но в них появилась зрелость. Та юная женщина, которой едва исполнилось двадцать, уступила место другой — старше, спокойнее, увереннее в себе, и теперь ей можно было дать около тридцати лет.       Аллан молча наблюдал за происходящим, не пытаясь вмешаться. Он уже понял, что Обитель не подчиняется привычным законам мира, и потому не удивился тому, как легко меняется ее образ, как меняется само воспоминание.       Но в следующее мгновение произошло то, что заставило его замереть.       Авила медленно протянула ему правую руку, и только тогда Аллан заметил кольцо.       Оно было надето на ее безымянный палец и сразу притягивало взгляд — не блеском, а необычной формой. Прозрачные кристаллы эры, самый дорогой и редкий их вид, были огранены в виде тонкого венка из цветков, напоминающих дра’веллы. Камни образовывали замкнутый круг, настолько изящный и тонко выполненный, что украшение напоминало застывший в камне живой узор.       Аллан смотрел на кольцо всего несколько секунд, и этого оказалось достаточно.       Он знал его так же хорошо, как его знал любой образованный житель империи. Это было кольцо Эвелин Тремэйн — первое украшение из знаменитой коллекции Тремэйнов.       Мысль вспыхнула мгновенно, и вместе с ней в памяти всплыли слова Джозефа — тот разговор в тюрьме Метрополийского Эмиссариата, где он с холодным недоумением говорил о дерзости, с какой кто-то в Калидуме решил объявить Элизабет дочерью Тремэйнов. Тогда Джозеф назвал это шуткой, и она действительно выглядела именно так — слишком грубой и слишком очевидной. Теперь Аллан понял почему.       Пазл сложился.       Его жена, Авила, тоже переродилась, как он сам и как Элизабет, и переродилась как Эвелин Тремэйн — единственная дочь Эдварда Тремэйна, одного из патриархов признанного рода, человека, который и добился создания знаменитой монополии Тремэйнов. А Элизабет просто ввели в эту семью намеренно, чтобы уколоть Джозефа, чтобы напомнить ему о женщине, которую он когда-то потерял.       Аллан застыл, потому что в следующую секунду мысль дошла до конца.       Эвелин Тремэйн жила в то же время, когда Джозеф провел свой эксперимент в Метрополе и получил «нежеланное» бессмертие. Жила в ту же эпоху, когда династия Тремэйнов внезапно возвысилась, когда Метрополь по почти невероятному стечению обстоятельств обнаружил среди молодых ученых академии человека, чья гениальность изменила судьбу целого Предела. Этот ученый создал Метрополийский Эмиссариат, разработал план захвата Ифескара и Энкардиса и тем самым обеспечил и Тремэйнам, и самому Метрополю неожиданное процветание.       От этой мысли Аллану даже стало смешно. То, что раньше казалось совпадением, теперь выстраивалось в четкую линию. Какую комедию разыгрывал Джозеф в тюрьме. Какую комедию он продолжал разыгрывать перед всеми современными метрополийцами, прекрасно понимая, что его бессмертие не имеет отношения к эксперименту. Он был бессмертен, потому что являлся Неопалимым. Его связь с Тремэйнами объяснялась не покровительством рода и не желанием усилить положение Метрополя за счет гения Джозефа Говарда, а куда более простым обстоятельством: его сопряженная пара переродилась в этой семье. И именно поэтому этот род возвысился над другими признанными родами. Не они поддерживали Джозефа — это он стоял за ними.       И здесь возникал другой вопрос: за кого именно он стоял. Почему Авила переродилась именно в семье Тремэйнов и могло ли быть так, что вся эта семья представляла собой цепочку перерожденных предков Авилы, которых Каэль на протяжении десятков поколений сводил между собой за его, Эйдена, спиной, чтобы однажды его возлюбленная смогла родиться.       И все-таки Эйден был слеп. Слеп и невероятно глуп, когда подозревал Каэля в заговоре и в стремлении захватить власть. Каэль никогда не был таким. В Калидуме он оставался на вторых ролях, хотя имел право захватить власть и править этим Пределом как отец его Хранителя. В Метрополе, своем Пределе, Джозеф так же оставался в тени, поддерживая власть семьи, частью которой невольно стал. Хотя имел право править этим городом единолично, потому что Метрополь был его душой, и все лучшее, что появилось в нем, было создано именно им.       Но все же власть оказалась в руках Тремэйнов.       Впрочем, теперь Аллан понимал причину.       — Судя по твоей реакции, ты знаешь, кто я такая, — с легкой улыбкой заметила Эвелин. — Не могу не сказать, что это меня радует. Даже больше — это льстит.       То, как легко и игриво она это произнесла, придало Аллану уверенность, и он невольно улыбнулся в ответ. В этом действительно была ирония. Для Авилы он когда-то был Эйденом — императором и господином, тогда как для Аллана, юноши из Ифескара, уже она, Эвелин Тремэйн, оставалась фигурой почти легендарной — представительницей рода, который на протяжении столетий управлял Метрополем и его колониями.       Недолго думая, он сделал шаг вперед. Подойдя к Эвелин, Аллан поступил так, как того требовал этикет. Точно так же, как когда-то от Благой Сестры ожидали поклона перед императором, теперь он сам склонился перед ней.       Он взял ее за руку, поклонился и поцеловал кольцо, не касаясь губами кожи.       Когда Аллан поднял взгляд, он заметил, как загорелись глаза Эвелин. Так же искренне они горели только в тот момент, когда она позволила себе оскорбить его, не обращая внимания на титул.       — Как встретишь Джозефа, передай ему, что я довольна. Более чем довольна — я счастлива. Это лучший подарок, который он мог сделать для меня: не испортить интригу и позволить первой посмотреть тебе в глаза в тот момент, когда ты поймешь, в каком мире ты живешь и какое место теперь в нем занимаешь.       На мгновение Аллан опешил.       — Получается, ты знала. Знала, что я попаду сюда. Знала, что меня послал Джозеф…       — Разумеется. Я прекрасно знаю о вашем эксперименте. И об Элизабет Тремэйн тоже. И об Эллиз — моей Эллиз.       Эллиз…       Аллан впервые услышал это имя и не сразу понял, почему Эвелин назвала ее именно так, но догадался, кого она имеет в виду. Элиэна переродилась в двух Элизабет — той, что жила в Метрополе, и той, что существовала в Обители. «Моя Эллиз» относилось к той, что находилась здесь, к настоящей Элиэне, которая лежала на алтаре и которую Сегин собиралась вернуть ценой жизни другой Элизабет.       — Значит, ты знала и об этом. И Джозеф знал. Что их две. Что меня заставят выбрать. И что я выбрал, и одна умрет, пока другая выживет. Из-за меня.       — Я объясню тебе все, Аллан, не сомневайся. Времени у нас достаточно — для тебя оно сейчас остановилось, Сегин об этом позаботилась. Но у Элизабет его осталось немного. Как и у Эллиз. И у твоей матери — Офелии.