#дом

      По двери еще раз невнятно скребут.       — Кто? — Точно не кажется, и глупо отмалчиваться и делать вид, что их тут нет. Особенно, когда они ждут кое-кого определенного.       — Я.       Голос знакомый, даже слишком, чуть охрипший, но Гели это никогда не помешает узнать. Несмотря на то, что тот редко звучит таким тихим и мягким. Уставшим.       И это недостаточный повод ослабить бдительность.       — Кто «я»?       — Исаак.       Только сам Исаак так произносит свое имя — чуть протягивая «и» и лишь с одной «а», на чистом шведском. Но если это действительно он, то Гели не поздоровится, пропусти он остальные кодовые слова по причине «так почувствовал».       — Какой Исаак?       — Тот, который будет смеяться.       У Исаака библейское имя со значением, которое ему совершенно не подходит. И он легко бы мог сойти за одного из их семьи, учитывая любовь мамы к древним, как мир, именам и их не менее устаревшим смыслам. Впрочем, буйной, как утреннее жгучее солнце, Авроре и тихой, даже мрачной Селене их имена вполне подходили.       Но Гели не казался себе ни солнцем, ни светом, скорее, робкой, тонкой, едва уловимой порой тенью, которую отбрасывали по-настоящему значимые, массивные фигуры. Гели не был «всевидящим» и слышал отнюдь не все, только то, что иногда нашептывали стены и люди за ними — мамины гости.       И даже тут… Не в его привычке было слоняться по дому после определенного часа, вынюхивать и копаться. Гели говорили делать, Гели делал. Гели готовили к чему-то — и он готовился. Не наседал с расспросами, чем по сути своей все это является.       Он нетерпеливо прокручивает ключ, руки почти заметно потрясывает. Гели даже не хочет думать, чего, возможно, раненому Исааку стоили эти секунды, в которые он был вынужден соблюдать протокол. Исаак в полумраке затхлого коридора возвышается громадой, сгорбленной сейчас, действительно уставшей, но он тут и он еще стоит. Он рядом.       Как всегда обещал.       Гели раскрывает дверь шире, впуская его, а затем запирается на все замки и обороты. И, когда огибает Исаака, встречается с хмурым, жестким взглядом. Он так по привычке — он никогда не имеет это в виду, смотря на Гели. Сам Гели, тоже по привычке, теряясь под взором пронзительных глаз, оглядывает потускневшие полосы шрамов.       Его имя означает «смеющийся», но Исаака преступно редко можно застать за этим занятием. Гели не лучше: постоянно загружен, вынужден держать руку на пульсе, просчитывать варианты и готовиться к любому исходу — в этом они с Исааком похожи. И иногда ему кажется, что улыбаться они вольны только в компании друг друга. Гели хочется, чтоб это было правдой, а не его глупой мечтой.       А разнит их отсутствие в жизни Исаака доброжелателя, преследующего в каждой отражающей поверхности, и мистической силы в самых обычных человеческих руках. Но руки у Исаака и без того крепкие, рельефные, обтянутые тканью строгой водолазки. На черном плохо видно кровь…       Гели внутренне охает от этой мысли, но не подает виду, не дает Исааку прочесть тревогу, затаившуюся за непроницаемой маской. Исаак продолжает гнуться от боли и усталости, бредет к дивану, Гели стоит в стороне непоколебимо, поглядывает с сжимающимся от жалости сердцем.       Потому что за ними наблюдает показавшаяся из комнаты Селена. Селена всегда смотрит, видит и молчит. Гели не раз ловил на себе ее взгляд, когда находился рядом с Исааком и искренне смеялся по причинам, которые уже не вспомнить. Потом смеяться не хотелось несколько дней.       Гели держит лицо, когда отчитывается как старший:       — Аврора спит. Выпила необходимое. Селена… — Он поворачивается к сестре, обращается больше к ней, цедит с нажимом: — Селена тоже идет спать.       И Селена, не кивнув даже и не подав голоса, просто скрывается за дверью вновь. Гели все еще держит лицо.       И еще несколько секунд. Стоит поодаль со стальной прямотой плеч, пока не становится совсем невыносимо. И Гели ныряет Исааку под руку, поддерживает и вскидывает голову, глядит, скорбно изламывая брови. Больше лицо держать не нужно.       Он выполнил все, что от него зависело, все, что ему доверили. Увез девочек в момент опасности, доставил на квартиру. Свет не включали, машину оставили сильно раньше подъезда к дому. Раны были обработаны, нервы успокоены. И Исаака он не впустил, пока тот не ответил на все вопросы правильно. Хорошо, что ответил.       Потому что Гели не знает, как бы повел себя при ином раскладе. Смог бы оставить за дверью наставника и друга, который чуть ли не заменил им отца, все это время заботясь об их безопасности и искренне интересуясь их переживаниями? Даже когда мамы, которая более всего волновалась, не оказывалось рядом, Исаак был. И теперь остается.       И Гели хочется сделать для него все, что в его силах, не по предписанной роли, но и не против нее. Гели приносит вскрытую аптечку и первым дело задирает чужую водолазку, осматривая грудь и живот на предмет ранений. Кажется, что тело Исаака изучено им лучше своего собственного и он точно справится. Поэтому без лишней скромности берет на себя эту ответственность.       К счастью, открытых ран нет, а синяки расцветут позже. Завтра. А сегодня у Исаака лишь ссадины на лице, разбитые губа и костяшки пальцев. Уставшее, изможденное тело. Пусть в крови его однажды прижилась супер-вакцина, он не бессмертный. И Гели больше не может держать лицо и держаться достойно взрослого мужчины. Ведь Гели…       — Я думал, ты погиб, — дрожит его голос, когда ослабшие руки заливают ватные диски раствором. Произнося это таким жалобным тоном, ему кажется, что он сжимается до крошечной, ничтожной точки, и не сделаться ему обратно образцовым старшим сыном, которому поручили защиту сестер. — И никогда не постучишь…       И ведь совсем недавно он каменно сжимал кожаную дугу руля и смотрел строго вперед, не отвлекаясь на нытье Авроры.       А теперь Гели почти всхлипывает, становясь коленями на диван, возвышаясь над Исааком. Тот вторит ему, потому что такая внезапная близость приятных ощущений не добавляет. Он громко втягивает воздух сквозь зубы, но слабо цепляется за предплечье Гели, протестуя.       — Все хорошо, Гели, все хорошо. Я же пришел. — Гели ерзает у его бока, склоняясь ближе, переступает коленом через бедро. Смотрит завороженно, как Исаак, откинув голову на спинку, дышит размеренно, периодически хмурится. — Я же не мог отступить от плана. Ты увозишь Аврору с Селеной, я нахожу вас позже. И мы перебираемся в более безопасное место.       Все верно. Исаак бы никогда. С того света, наверное, вернулся б, но госпожу Афину не подвел. И его не оставил. Их…       Рука Исаака безвольно скользит ниже, мимолетно похлопывает Гели по талии, он пытается отогнать его. Лицо отворачивает, но Гели упрямо тянет то обратно к себе, чтобы закончить с ссадинами.       — Гели, я в порядке, — заверяет. — Просто по печени получил. Или по селезенке. До свадьбы заживет, так говорят.       Гели не нравится, что так говорят.       Исаак еще бормочет что-то о дальнейших этапах, едва шевеля губами, но Гели сосредоточенно орудует ватными дисками, не особо вслушиваясь. Но очень внимательно всматриваясь. Он долго набирается смелости и в итоге касается подушечками пальцев шрама над бровью Исаака, пока другой рукой водит ватой на скуле.       — Я в порядке...       — Шрамы останутся, — почти обиженно бубнит Гели. Ему не доказать Исааку, что супер-бойцам тоже нужна медицинская помощь. И забота.       Исаак к такому не привык. Гели тоже. Но Гели отчего-то непреодолимо хочется эту мелочь для Исаака сделать. Ведь Гели…       — У меня и так уже первое место по шрамам на лице. Самым большим и уродливым. М? — Исаак говорит с закрытыми глазами. Мычит вопросительно, но Гели никак с этими словами согласиться не может. — Но мужчину шрамы красят, так что эти оставь тоже. — И снова отворачивает голову.       Гели заканчивает, но заканчивать не хочется. Еще один последний раз проводит — по запекшейся капельке крови на губе, еще один томительный взгляд кидает на расслабленное лицо. Исаак кажется задремавшим, хотя только что капризно шипел; то ли из-за неприятных ощущений, то из-за упрямства Гели.       Рука, оставшаяся бессильно лежать внизу, едва касающаяся бедра Гели, обжигает.       Не редкая, но в таком ключе впервые близость обжигает. И множество путающихся мыслей. Приятных, чистых, благодарных и пугающих, неправильных.       Исаак не открывает глаза, даже когда Гели, повинуясь непреодолимому желанию, прижимается губами к бороздке на коже, у уголка губ. Кажется, в первый и единственный раз Исаак позволил коснуться своих боевых отметин, когда они впервые знакомились. Аврора его и так всего облапала, даже шутливо подраться с ней вынудила, Селена ни к кому не прикасалась, кроме них, а Гели не была свойственна юношеская застенчивость тогда…       Сейчас тоже, наверное. Он позволил себе эту вольность, подстегнутый пережитым стрессом, содрогающим нутро страхом, что Исаак погиб и он оставил его в Доме умирать… потому что у него были своя роль и обязанности перед семьей. Исаак тоже семья, и Гели бы не простил себя, если бы потерял его. Гели и сейчас сложно простить себе, что повиновался беспрекословно...       Может, он так его благодарит? Не отталкивает, не вздрагивает даже, чувствуя плавное скольжение подушечек по самым чувствительным и одновременно бесчувственным местам на своем лице. Палец оканчивает свой путь у виска, и всю пятерню Гели запускает во взмокшие, короткие волосы, слегка массируя.       Исаак все еще расслаблен и не протестует. У Гели, кажется, руки еще сильнее трясутся, он не знает, когда милость их сурового тренера и начальника охраны, этого сверхсильного человека, кончится. И это хуже, чем думать, когда же его эта милость наконец коснется. Конечно, Исаак в силу профессии всегда оставался строгим, но справедливым и понимающим. И никогда ласковым, как мама, никогда не так, как Гели бы хотелось. Как он грезил в своих юношеских фантазиях, после каждого ободряющего хлопка по плечу, и довольной, но тусклой улыбки, адресованной ему.       Исаак все еще блаженно тих, когда Гели ловит себя на том, что приникает больше положенного, касается горячим дыханием шеи. И слюнявит ее. Бесшумно, но влажно и пылко целует соленую кожу. И также бесшумно его свободную руку, безотчетно оглаживающую чужой бок, грубо перехватывают.       Исаак вскидывает голову, смотрит на Гели строго. Гели держит лицо, Гели сделал, что хотел. Неужто он ожидал, что дальше все будет так, как в его фантазиях? Он же не дурак, в конце концов.       — Гели, — мягко, сипло зовет Исаак, — не надо.       — Не буду, — заверяет он, разворачивается и садится, опуская ноги. И смотрит строго прямо; какая хорошая позиция — не придется встречаться взглядом с Исааком.       — Все хорошо. Это пройдет. — Исаак говорит со знанием дела, и Гели думается, что это даже неплохо. Очень здорово. Что есть еще одна вещь, делающая их похожими при всех их различиях.       Но разницу в возрасте и статусе ничем не стереть. Гели понимает, почему это волнует Исаака, пусть ему самому и плевать. И Гели верит, что это действительно пройдет. По крайней мере, он сделал, что хотел — какую-то часть. И, что главнее, Исаак здесь и он жив. Рядом, как и обещал.       — Скоро поедем домой, — бормочет он, поглаживая его по спине. Похлопывает, перед тем, как отнять руку. — Скоро домой.       Дома уже нет. Дома опасно. Дом — это там, где он оставил умирать Исаака — часть их семьи, человека, который немалое место занимает в его сердце. Воспоминания о доме теперь навевают тоску, хотя все это время он был их крепостью… и тюрьмой несомненно — такова цена. Но тюрьмой, наполненной любовью, мамиными трепетными переживаниями и заботливыми жестами. Странными людьми, врачами, няньками. Истериками Авроры. Пугающей тишиной, клубящейся в углах. Слабым, замытым запахом крови. Циркулирующей в воздухе опасностью, тянущейся в окна из внешнего мира.       В доме их готовили к выходу в него, в этом помогал и Исаак. И при настоящей, однажды запланированной, но спонтанной в моменте эвакуации из Дома, от Гели потребовалось лишь продемонстрировать навыки вождения и умение пользоваться навигатором. И сложнейшая часть — ни за что не возвращаться. Не переоценивать свои силы. Гели лучше всех понимал слабость Орфея.       Он оказывается сильнее, чем думал. Но воспоминания о покинутом доме остаются, и они куда тяжелее отведенной ему роли старшего сына и брата. Воспоминания о покинутом друге почти невыносимы. Его Дом больше не тихая гавань, какой хотел казаться. Не крепость, где он мог набираться сил и тренироваться, но покинутое остывающее жилище. И отныне из него по крупице силы будут лишь уходить, не давая времени восстановиться. Теперь все по-настоящему, Гели полагал.       Но, по крайней мере, Исаак был рядом.       — Ты все сделал правильно, — полусонно шепчет он. Голова устало валится на бок. — Молодец, Гелиос.       Он его так никогда не звал... Бредит, что ли?       Гели убирает аптечку. Достает плед, чтобы укрыть Исаака, который еще остаточно хмурится и, наверное, прислушивается по привычке, но уже неизбежно проваливается в умиротворяющую бездну. И выглядит так безмятежно. Гели не может удержаться и не рассмотреть уже сотню раз рассмотренное лицо. Таким ведь Исаака не доводилось видеть.       Затем он садится на прежнее место, стараясь не потревожить чуткий сон, сидит долго с прямой спиной, ладонями обхватив сведенные колени. И все-таки решается приникнуть к чужой груди, между их телами теперь мягкий плед, между ними теперь — окрепший сон Исаака. И Гели жмется к остаткам тепла, не самым церемонным образом вывезенному из опустевшего, разворошенного дома, и, кажется, тоже вот-вот заснет.       Но сбоку шуршат по ковру шаги. Гели головы на звук не поднимает, знает, что Селена так и не легла спать — у нее с этим и в обычные дни проблемы. А уж в такой, как этот...       Селена, обычно тихая, но в безмолвии комнаты, перемежающимся чужим сопением, звучит непривычно громко.       Селена, будто не боится потревожить ничей сон, спрашивает:       — С кем ты разговаривал?