#дом

      Лера носится по крышам. Пробегает мимо тихих семейных вечеров, слышит отзвуки чужих горестей. Лера бродит по подвалам, ей мерещится чей-то плач, чей-то жалобный скулеж. В мрачном безмолвии особенно режут слух крики младенцев, проснувшихся среди ночи, ворчание родителей, которые идут на этот зов. Треск разбитой посуды — случайно или нечаянно. Мерное жужжание телевизора и сладкое сопение в унисон с ним.       Лера пробегает мимо огрызков чужой жизни и убеждает себя, что глупая и невозможная затея — спасать всех, кого возможно, запрыгивая в каждое окно. Лера долго не решается заглянуть в дно единственное — за которым чужому плачу никто не внемлет, где на него никто не прибежит. Кроме нее. Но у Леры много дел: сейчас все на ней держится и, если она хоть на секунду отвлечется, все рассыпется... Он бы и сам так сказал. Они бы оба.       Но в один из вечером Лера все же — глупая и невозможная затея — скребется в дверь знакомой квартиры. Ее, конечно, не ждут и видеть не хотят. Не пускают. Ей думается в один миг, что, может, впускать уже некому? Вдруг она опоздала?       Но раздается глухое:       — Уходи.       Шаги, шаркающие прочь, становятся все тише, и Лера прижимается лбом в двери, понимая, что опоздала. В такие места, как разворошенное сердце жестокого маньяка, привязанного искренне лишь к одному в мире человеку, нужно залетать с ноги, когда еще открыто. По невнимательности и растерянности. Теперь вход заперт на все засовы.       Но Лера не теряет надежды — или она не доктор вовсе — и через несколько дней является с контейнером горячего супа. На нее неприветливо щурится стоящий тут уже очень давно пакет из доставки. Это был ее заказ, и курьеру тоже не открыли. Ее несчастный суп и эти завонявшиеся сэндвичи могли бы обняться и раскурить на двоих одну сигарету — оба отвергнутые и забытые. К счастью, хотя бы эти двое здесь ничего не чувствуют.       Пакету плевать, когда он летит в мусоропровод, Лере — нет. Но Лера уходит, несколько раз оглядываясь на темные окна, изо всех сил сдерживающие густой мрак квартиры.       В следующую попытку, когда Лера вообще ни на что не рассчитывает, ее не просто впускают, ее втягивают внутрь, почти до боли сжимая за плечи.       — Лера? Хорошо, что ты пришла. — Выглядящий безумнее, чем когда-либо, с темными кругами под глазами, но странно полный энергии Сергей ведет ее в гостиную, где почти весь пол занят бумагами, вырезками, распечатками. — Смотри, что я нашел.       Он аккуратно проводит ее по врезанной меж листов дорожке паркета, каждый раз, как она цепляет ногами стройные ряды, сердито вздыхает. Садит на диван, вручает ноутбук и тут же, не теряя запала, начинает есть принесенное рагу. Лера честно внимательно смотрит на экран, но ей мало что говорят добытые Сергеем материалы. И уж точно не помогают его невнятные комментарии, которые он дает с набитым ртом.       Лучше и легче никому из них не становится, но хотя бы Сергей ест — в этом она уверена. И больше, к сожалению, ни в чем. Даже в том, впустят ли ее в следующий раз. В том, увидят ли они когда-нибудь Олега. Но если Сергей верит, что его можно вернуть, ей приходится верить тоже. У нее больше ничего не остается — кроме пустого контейнера.       В следующий раз ее не впускают, она входит сама, потому что дверь не заперта. Лера двигается по заволоченному сизым сумраком коридору и едва слышит свои шаги. Дом словно каким-то мистическим образом опустел: ни шороха, ни души, ни единого стука настенных часов. Хотя откуда им тут взяться?       Может, они, забытые, и висели тут молчаливо все это время — Лере никогда не было дела до развешанного на стенах декора. Лере теперь есть дело до почти физически ощутимой пустоты. Она замирает в дверном проеме кухни, разглядывает снующего от острова к плите Олега в слепящих солнечных лучах, и сердце странно екает. Лера и не думала, что она как этот дом — больна от нехватки кого-то.       Бормотание достигает слуха позже, когда она доходит до комнаты, где обосновался Сергей. Ей сначала думается, что он разговаривает во сне, но зрение даже в полумраке не подводит: Сергей лежит на кровати, подпирая мертвым взглядом потолок, и бормочет что-то бессвязное словно заведенный. Это выглядит жутко, но Лера и похуже вещи видала.       И получше тоже.       На диване возникают полупрозрачные силуэты: Сергея — такого воодушевленного и блистающего раскрытой грудью в вычурном пиджаке, Олега за его спиной — с закрытым горлом и таким же недоступным лицом. А потом он смотрит прямо ей в глаза, так пронзительно, что удушливо сжимает горло, зовет «Валер». Хриплый голос, наполненный самыми разными чувствами, всегда выдавал его, как бы молчаливо ни было лицо. В голосе Олега — много историй, но Лере некогда было их читать.       В самой хрипотце — целая история. Простая как пять копеек пьеса с дорогущими декорациями — о больной любви и безграничной преданности. И она надеется, что это только антракт, а не конец. Кем бы ни был Олег, кем бы даже ни был Сергей, это не должно кончиться вот так. Лера, правда, не знала, как стоило бы закончить. Как правильно.       Лера давно перестала понимать хоть что-то в правильности и справедливости. Но пока в памяти еще так ярко звучал встревоженный голос Олега, который, казалось, искренне беспокоился о ней, она верила, что правильно — быть здесь.       «Валер, ты молодец»       «Валер»       «Валера»       — Лера…       Она вздрагивает, как только сбоку звучит ее имя. Так же хрипло. Вот и у Сергея есть история — в кой-то веки отличная от той, где он умнее всех, коварнее, предусмотрительнее. Даже когда они ехали выручать Олега, не зная, жив ли он еще, в голосе лишь дрожала подступающая истерика, а теперь там осиротело бьется сожаление.       Сергей больше всего на свете боялся потерять Олега, потому что кроме него — что еще терять изощренному убийце?       И вот страх сбылся: Олега рядом нет. И кажется, нет нигде. И маньяк, убивающий без сожалений и с особой жестокостью, жалобно зовет его во сне. А наяву — ее, протягивая дрожащую руку. Ладони касается холодный металл ключей. Так Сергей впускает ее окончательно.       Сергей не перестает быть собой, просто становится разными своими вариациями и иногда одновременно. Может, это и есть сумасшествие — когда тебя много и сразу? И ты не можешь определиться, ведь не знаешь наверняка, какой «ты» сможет спасти твоего самого близкого человека.       Сергей по-разному пытается. Сидит до утра, не смыкая глаз, под ее нудение о том, что так они долго не протянут. Бормочет что-то об «Оке», но уже в полудреме. Молчит часами, лежа на кровати, показательно отворачиваясь, когда ее голос, видимо, становится невыносим. Или от изнеможения проваливается в сон и не отвечает на звонки, и Лера приезжает, чтобы лишь убедиться, и вскоре уходит — у Леры много дел.       Сергей катастрофически мало спит, и Лера с ужасом наблюдает, как от усталости сереет его лицо и ярко-огненные волосы становятся похожи на выцветшее сено. Видит, как он истончается с каждым днем, потому что заставить его поесть больше раза в сутки — сложно. Она и не пытается. У Леры много дел, все рассыпется…       И все-таки он порой доходит до края и, понимая, что мертвым помочь Олегу не сможет, сам заказывает доставку. Лера не может каждый день навещать его, но в свои визиты все чаще наблюдает горы мусора, выстроенного баррикадами у его кровати. Эти баррикады иногда летят в Леру снарядами с особым остервенением. То ли Сергей не признает ее в бреду, то ли попросту не выдерживает чье-то присутствие рядом, если это не Олег.       Чье-то присутствие рядом напоминает ему, что он так никуда и не продвинулся. Не Олегов голос, звучащий в их осиротевшем доме — ножом полосует по сердцу. Олега он все-таки потерял.       В один из дней ее встречают лезвием у горла. Благо, Сергей поздно спохватывается — не поджидает заранее и не нападает со спины, а с порога своей спальни выставляет руку с кухонным ножиком для чистки овощей. Перед глазами у Леры рябит образом Олега, который так ловко с ним управлялся. Перед глазами рябит его отсутствие.       Ножик звякает о пол через несколько секунд.       — А, это ты...       — А кого еще ты ждешь?       — Ты права.       И в этом «ты права» нет смиренного согласия, там сплошное черное отчаяние. Там — «Кому я еще нужен, кроме Олега?».       Чем больше Лера узнавала Сергея, тем чаще задавалась вопросом, как с таким, как он, кто-то остался рядом собственной воле. Это почти вызывало зависть. И оттого самые жуткие картины лезут в голову. Потерять близкого человека — бесспорно тяжело, но остаться без единственного, кому было до тебя дело в целом мире — невыносимо. И на что это толкнет такого, как Сергей?       Но Сергей выносит. Ей так кажется, по крайней мере. Своим «сумасшествием» он ограждается от темного, отчаянного забытья — уже точно бесповоротного провала. И Лера думает, что пусть лучше он будет одержим одной единственной идеей, чем вообще ничем, или идеей грозящей реками крови целому городу. А она позаботится о том, чтобы он хотя бы немного ел и спал.       Ведь что ей остается?       У нее много дел, без нее все рассыпется. Как рассыпается Сергей без Олега. И она сама опустеет, если не будет держаться за свою идею. Как опустел их дом без хриплого Олегова голоса. Без его «Валер, ты справишься». Без проступающего «Мы что-нибудь придумаем» в всегда убийственно-спокойном взгляде.       Сергей верил в свою неуязвимость, потому что не имел тормозов, но Лера верила, что неуязвимым был Олег — потому что он знал цену такой самонадеянности. И теперь Олега с ними нет. А она продолжает спасать маленькие чужие жизни — ведь что ей остается? — отчаянно хватаясь за свои принципы. Что неизбежно изменились, но не стали идентичными тем, которым следовал Сергей.       Олег знал цену преданности.       Олег бы оценил ее пусть и дрожащую от неуверенности, но какую-никакую верность клятвам Доктора. Доктора, которым она хотела быть, пусть это и разнилось с их видением. Даже обучая боевым приемам, он запрещал ей полностью копировать его стиль; Олег задавал направление. А теперь она не знает, что делать дальше...       Лера знала цену хорошему наставнику.       И не привязывалась болезненно, с ранних лет прекрасно зная, что однажды придется попрощаться и сделать самостоятельные шаги. Но Лера не привыкла ощущать эту безнадежную потерянность от того, что наставник сгинул почти на ее глазах. Когда вроде как еще не пришла пора прощаться…       И она спасает маленькие чужие жизни — и держит лицо. Олег самую малость приучил ее к этому: оставался невозмутимым в самых сложных ситуациях. И Лера остается, без передышки отбиваясь от негодяев и собственных мрачных дум. Выкраивает пару часов, чтобы отоспаться на несколько следующих дней — суперспособность любого студента. Находит в себе милосердие даже для бессердечного маньяка, убивающего с особой жестокостью. Уговаривает его помыть голову. Помогает, когда он вдруг соглашается.       В один из тех дней, когда Лера забегает мимоходом прямо в костюме, лишь удостовериться, что Сергей в относительном порядке.       И, едва высвобождается из ее заботливого плена, он снова оживает: из ванной кидается прямо к разложенным на полу вырезкам и схемам. Перебирает, рыщет, рычит почти, захваченный новой догадкой. Лера проходит за его спиной к дивану, откидывается на спинку и выдыхает весь воздух до последней капли. Прикрывает глаза и… слушает тишину.       Сергей, кажется, замирает, становится пугающе тихим, будто не дышит вовсе. У Леры грудь тоже едва вздымается. Сердце колет от острой нехватки кого-то. Ей срочно нужно услышать бессвязный бред из уст Сергея, чтобы не вслушиваться в собственный.       Лера приоткрывает веки и видит, что Сергей застыл сгорбленной фигурой. Упирается руками перед собой, под ладонями скомканы некогда так бережно разложенные документы. Догадка ни к чему не привела. Снова…       И в этот раз — ни бешеного взгляда, ни бессильного рычания, ни отрешенности. В этот раз Сергей пригибается к полу и Лера слышит, как он всхлипывает. В мрачном безмолвии особенно режет слух плач — на зов которого никто не придет. Кроме нее.       Был Олег, но Олега они потеряли.       Лера пробегает мимо огрызков чужой жизни и держится, чтобы не запрыгивать в каждое окно. Всех спасти — глупая и невозможная затея, но она хотя бы находит в себе милосердие для безжалостного убийцы… Или от врача в ней ничего не осталось, один только Доктор.       Лера тянет Сергея с холодного пола, позволяет ему уткнуться в свои колени. Он сворачивается в крошечный скулящий комок, и Лера приобнимает его за подрагивающие плечи.       Олег давно познал цену своей преданности, Сергей познаéт цену беспомощности. Плачет бесшумно, цепляясь за нее, как не цеплялся ни за одну свою догадку. И когда Сергей тихо всхлипывает, Лера чувствует, что больше не может держать лицо.