Ветреный

      — Да заткнись ты уже! Алекс, выруби ты её уже!       — Нет, отпустите меня! Помогите!.. — закричала девушка, захлёбываясь в панике. Голос дрожал, но не утихал. Дживу брыкалась, царапалась, толкалась изо всех сил, пытаясь хоть как-то вырваться. Их хватка была железной, но страх делал её сильнее, на секунду — почти неудержимой.       — Чёрт, она как дикая!       — Нам нельзя её покалечить! Намджун ясно сказал! — прорычал другой.       Она услышала, как шуршит ткань. Повернула голову — слишком поздно. Мужчина уже прижал к её лицу тряпку, пропитанную чем-то едким.       Дживу задышала чаще, в панике попыталась оттолкнуть его руку, но пальцы соскальзывали. Воздуха становилось всё меньше. Лёгкие сжались. Она закашлялась, грудь сдавило.       А потом…       Всё начало расплываться. Свет фонаря, крик вдалеке, даже собственное дыхание исчезали один за другим. Шум ушёл куда-то вдаль, будто она проваливалась в воду. Тело стало ватным. Колени предательски подогнулись, руки бессильно повисли.       Сердце билось всё тише.       И в этой вязкой, чёрной пустоте она услышала чей-то приглушённый голос — откуда-то из темноты, чужой и холодный:       — Уложите её аккуратно. Намджун не любит синяков.       — Спи, красавица.       Тьма сомкнулась окончательно.       — Нужно было раньше так сделать. Она чуть мои глаза не выцарапала. Сучка, — процедил он, потирая щёку, где остались свежие царапины. В голосе — раздражение, но больше злости на самого себя за то, что дал ей даже секунду форы.       — Ладно, давай, быстро, дави на газ теперь, — другой уже захлопнул заднюю дверь фургона и прыгнул за руль.

Flashback

       — Вы только посмотрите на неё! — в голосе женщины звенела ярость. — Какая наглая. Встречаешься с моим мужем и ещё так себя ведёшь?! Да как ты смеешь, потаскушка?!       Вокруг послышались сдержанные охи. Кто-то обернулся, кто-то замер с бокалом в руке. Напряжение повисло в воздухе, как перед грозой.       Дживу медленно обернулась. На шёлке её платья виднелось тёмное пятно от пролитого вина — подарок той самой «оскорблённой» жены. Она выпрямилась, посмотрела в глаза женщине — прямо, без страха, с усталой иронией.       — Но, мадам, вы испортили моё платье, — произнесла она сдержанно, но с холодной отчётливостью. — Я бы ничего не сказала, если бы это не было платье в аренде, — она сделала паузу, отбросив прядь волос с лица. — И, к вашему сведению, я не знала, что Ким Сокджин — ваш муж. Или что он вообще женат. Это он обманул меня.       Дживу резко перевела взгляд на Джина. Тот стоял в стороне, бледный, будто его застали без брони.       Его глаза метались между двумя женщинами. Но ни слова не вырвалось из его рта.       — Так что если кто-то из нас и заслуживает ваше презрение, мадам, то это не я. А он, — Дживу кивнула в его сторону. — Ваш драгоценный муж.       Все в ресторане смотрели только на них. Разговоры давно стихли, вилки замерли в воздухе. Даже официант с подносом застыл на полпути. В этом взгляде затаилось всё — удивление, неловкость, осуждение, любопытство. Казалось, время в зале на мгновение застыло, как будто кто-то нажал паузу, и весь вечер теперь вращался только вокруг одной пары, одного события, одного вздоха.       — Вы должны заплатить за испачканное платье! — с упрёком сказала она, показывая на красное пятно, которое портило её наряд.       «Вот тебе и свидание. Тот кто сейчас сидит передо мной, как будто язык проглотил. Кретин. Конечно, что он может сказать?»       Ублюдок.       — Дживу, я женат. Прости меня! — виновато произнёс Джин.       Он не смотрел ей в глаза. Пальцы сжаты в кулак, плечи опущены.       — Всё, с меня хватит. Реально. Я больше не буду это слушать. А ты Джин, ублюдок, понял!       Дживу взяла свою сумочку и, не оборачиваясь, покинула ресторан. Сразу поймала такси до дома. Дорога казалась бесконечной, но мысли мчались быстрее фар в лобовом стекле. Ни слов, ни слёз — только гул в голове.       У подъезда — тишина. Тёплый воздух ночи обволакивал липко, как и остатки вечерних событий. Она осторожно вставила ключ, чтобы не скрипнула дверь. Не хотела будить маму. В доме было темно, тихо, почти стерильно — как будто время здесь остановилось.       На цыпочках прошла в свою комнату. Закрыла дверь. Только тогда позволила себе выдохнуть. Свет из окна слегка озарял зеркало у стены.       Дживу посмотрела на своё отражение.       Размазанная тушь. Уставшие глаза. Следы помады, ставшие блёклыми. Лицо, в котором смешались злость, обида и пустота.       — Кто ты теперь? — прошептала она едва слышно.       И зеркало, как всегда, ничего не ответило.       — Чёрт, платье испорчено! Теперь придётся заплатить и за это.       Переодевшись, она пошла проверить маму. Год назад госпожа Мёнсук попала в автокатастрофу. После этого её мать перестала ходить и теперь могла передвигаться только в инвалидной коляске. Дживу заботилась о ней как могла — она была единственным человеком, которого она по-настоящему любила и берегла.       Увидев, что госпожа Мёнсук спокойно спит, Дживу тихо вышла на кухню. Голова уже начинала раскалываться. Выпив таблетку, девушка вернулась в свою комнату.       Сегодняшний день был абсолютно провален. А этот придурок Ким Сокджин… Ей жалко только платье и свои деньги. У них и так сейчас трудный период.       Хорошо, что у неё стабильная работа — хотя бы с этим повезло. Но лекарства для мамы стоят очень дорого.       Дживу работала секретаршей в крупной компании. За свои тридцать лет она, по крайней мере, чего-то добилась. Пусть и немногого, но с нуля, своими силами.       — Дочка…       Сквозь сонный туман её голос казался далёким, будто пробивался сквозь толщу воды.       — Дживу… — слабо донеслось из другой комнаты.       О боже.       Она резко вскочила с кровати и бросилась в комнату матери.       — Мам, что с тобой? — с тревогой спросила она, подбегая ближе.       — Мои ноги… Мне больно, Дживу… — госпожа Мёнсук скривилась, сжав подлокотники кресла. В её голосе дрожала боль.       — Сейчас, сейчас, я дам тебе таблетки, — Дживу резко повернулась, открыла аптечку, дрожащими руками нащупала знакомый флакон. — Сейчас…       Но, открыв крышку, она застыла.       Пусто.       Ни одной капсулы.       Неужели… они закончились?       — Дживу… — тихо позвала женщина, уже заметив замешательство дочери.       — Мама… таблетки закончились. Я сейчас сбегаю и куплю!       — Нет, не нужно, — покачала головой, устало улыбаясь. — Я потерплю. Уже поздно, не выходи.       — Мама! — голос Дживу сорвался. — Я не могу видеть, как тебе больно. Я быстро, я вернусь. Обещаю.       Дживу обулась наспех, схватила последние деньги и вышла из квартиры. В груди всё сжималось от тревоги — но сейчас главное было одно: помочь маме.       Ближайшая аптека оказалась ещё открыта. Она почти бегом добралась туда, купила нужные таблетки и поспешила обратно. В голове пульсировала только одна мысль: успеть.       Но, сворачивая в переулок, чтобы срезать путь, она почувствовала, как чьи-то руки резко схватили её. Всё произошло за секунды — сильный рывок, глухой голос, сдавленный крик. Таблетки выпали из рук и рассыпались по асфальту.       — Пустите! Помогите! — закричала она, сопротивляясь, вырываясь из рук нападавших. Но никто не услышал. Это был глухой, тёмный угол — слепая зона не только для камер, но и для случайных прохожих.       Её толкнули в чёрную машину, дверь захлопнулась.       Мама… — вот о ком она думала сейчас.       О том, что мама осталась одна.       Что ей больно.       Что она ждёт…       А Дживу не вернётся вовремя.       Девушка очнулась резко — словно вынырнула из глубокой тьмы. Лёгкие жадно втянули сырой воздух, от которого по коже пробежал холодок.       «Где я?..»       Она попыталась пошевелиться — тело ломило, руки затекли. Под пальцами — грубый бетон. Комната была плохо освещена, лампа под потолком мигала, издавая тихое потрескивание.       Сыро. Холодно. Воздух тяжёлый, с привкусом плесени и металла.       Сознание медленно прояснялось. Она приподнялась, огляделась и вдруг поняла — она не одна.       В углу, на тонких матрасах, сидели две девушки. Обе молчали, но их взгляды были настороженными и усталыми. Одна выглядела совсем юной, другая — чуть старше. Одежда потрёпанная, лица бледные.       Что это за место?..       Кто они?..       И главное — зачем она здесь?..       Дживу сглотнула, пытаясь подавить охватившую её панику. Всё внутри кричало: беги! — но бежать было некуда.       — Я хочу домой… — всхлипывала одна из девушек, прижимаясь к другой. Та крепко обнимала её, как будто это единственное, что ещё можно сделать.       Дживу зашевелилась — и тут же скривилась от боли.       — Что?.. Ах… — запястья ныли, будто их туго сжимали слишком долго. Она осторожно посмотрела — на коже синяк, тёмный, болезненный.       «Меня связывали?..»       — Пришла в себя? — тихо спросила одна из девушек. Её голос был ровным, но глаза полны усталости и напряжённого ожидания.       — Где я?.. — выдохнула Дживу, с трудом сглатывая. Воздух был тяжёлый, сырой. Каждое слово давалось с усилием.       — Точно не в раю, — усмехнулась девушка горько, без намёка на шутку. — Тебя тоже… похитили?       — Похитили?.. — переспросила Дживу, словно не веря. Слово эхом отозвалось в голове, и в памяти начали всплывать обрывки: чёрная машина, крики, чья-то рука, платок…       Сердце забилось быстрее.       Это не сон. Это правда.       «Боже… дома осталась моя мама… — пронеслось в голове, будто гром среди тишины. — Я должна… я должна отнести ей лекарства! Мамочка!..»       Сердце сжалось. Сознание плыло, но мысль о ней пронзила всё — ярко, больно, отчаянно. Перед глазами всплыла её фигура — хрупкая, в домашнем халате, сидящая в кресле, ждущая. Ждущая свою дочь.       «А я… где? Где я? Почему я здесь?!»       Руки дрожали, ноги не двигались. Воздуха не хватало. В груди тяжесть, будто кто-то положил камень.       — Мамочка… прости…       И слёзы — первые, тихие, бессильные — потекли по щекам, растворяясь в темноте, которая снова начала поглощать всё вокруг.