Ветреный

      — Моя мама… она осталась одна! — сорвалось с губ Дживу, и она бросилась к двери, ударяя её плечом. Металл глухо дрожал, но не поддавался. — Выпустите меня, слышите?! — голос хрипел, срывался, становился всё более отчаянным. Слёзы горячими ручьями катились по щекам.       Мысли путались, превращаясь в крик внутри головы: «Мама сейчас одна. Что с ней будет? Что если… я больше её не увижу?»       — Бесполезно, — глухо сказала та самая девчонка из угла. Её голос прозвучал, как приговор. — Ты всё ещё горячишься о своей маме? Ты о себе подумала?       — Мне плевать! — выкрикнула Дживу, стирая слёзы тыльной стороной ладони.       — Дурочка, — равнодушно бросила она и снова отвела глаза.       В этот момент замок щёлкнул. Тяжёлая дверь медленно распахнулась внутрь, и Дживу инстинктивно отпрянула.       В проёме показался двухметровый мужчина в чёрном. Словно тень. Его шаги гулко отдавались по полу. В правой руке поблёскивал пистолет. Лицо каменное, губы сжаты в линию, а глаза — пустые, как у человека, которому чужа жалость.       Он подошёл ближе, нависая над Дживу так, что свет лампы дрожал за его широкой спиной.       — Ты, блядь… — голос был низким, с хрипотцой, давил и раздирал воздух. — Если сейчас же не закроешь свой рот, я найду для него другое занятие. Уяснила?       Он наклонился, и Дживу накрыло тяжёлым запахом металла, табака и кожи. Ноги предательски дрожали, а сердце будто упало вниз. Она едва могла дышать.       Его слова, тяжёлые, как удар, повисли в воздухе. Дживу сжалась, будто сама стала меньше ростом. В груди всё обожгло — не от злости, а от бессилия.       «Замолчи. Просто замолчи…» — шептал внутренний голос. Но другой, сильнее, кричал: «Мама! Она ждёт меня! Я должна выбраться!»       Глаза защипало сильнее, но крик застрял в горле. Казалось, если она издаст хоть звук — дуло окажется у виска.       В углу раздался тихий всхлип. Другая девчонка торопливо прикрыла рот ладонью, будто звук её дыхания мог стоить жизни. Глаза расширились, блеснули слезами, и она прижалась к стене, стараясь слиться с серым фоном, стать невидимой.       Тишина резала слух. Даже лампочка перестала скрипеть на своём проводе.       Он выпрямился, скользнул взглядом по комнате и задержался на Дживу.       — Ну? — рявкнул, и от этого рыка её тело сотряслось.       Она с трудом сглотнула, пытаясь удержать хоть каплю храбрости, но вместо слов вырвался лишь дрожащий шёпот:       — Уяснила…       — Через час вас будут готовить. Если начнёте истерить — пристрелю, как щенков. Ясно? — мужчина провёл взглядом по комнате. — Понятно вам?! — рявкнул он, и девушки торопливо закивали, стараясь не встречаться с его глазами.       «Мамочки… куда я попала?» — сердце Дживу билось в груди, будто хотело вырваться наружу.       — Отлично, — пробурчал он и вышел, захлопнув за собой дверь так, что стены дрогнули.       В комнате повисла тишина. Лишь чей-то приглушённый всхлип прорезал её.       — Повезло тебе, — тихо сказала девчонка из угла, глядя на Дживу. — Он даже не ударил тебя. Вчера одну из нас увезли после такой сцены. Она… не вернулась.       — Что? — Дживу задохнулась. — Кто эти люди?       — Кажется, они… торгуют девушками. Но я и сама толком не знаю, — голос дрогнул, и она отвернулась.       Дживу словно ударило током. Слова девчонки врезались в сознание и застряли там, как ржавые крюки. Торгуют девушками.       Торгуют.       Она сжала пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Сердце грохотало в груди, заглушая все остальные звуки — даже тяжёлое дыхание охранника за дверью.       «Нет… этого не может быть. Это не со мной. Не сейчас».       Но дрожь всё равно прошла по телу. В голове вспыхнуло воспоминание, как её похитили.       Она краем глаза посмотрела на девчонку в углу. Та сидела, обняв колени, и качалась взад-вперёд, словно сама себе пела колыбельную. Вид у неё был такой, будто надежда давно ушла, и Дживу стало ещё холоднее.       Через час дверь снова распахнулась. Вошли две женщины — ухоженные, уверенные, с холодными лицами. Сразу было видно: они здесь свои.       — Подъём, — одна щёлкнула пальцами. — Быстро, время пошло.       И началось. Девушек загнали в душевую, заставили смывать грязь, потом грубо мазали кремами, стягивали волосы, накладывали макияж. Всё было механично, как на конвейере.        Когда ей сунули в руки откровенный наряд горничной, Дживу передёрнуло. Она отшатнулась, будто в ладони всунули что-то грязное.       — Я это не надену! — выкрикнула она, срываясь на отчаянный тон. Форма с глухим шорохом упала на пол, и Дживу резко выпрямилась, словно выталкивая из себя весь страх, стараясь сохранить хоть крупицу достоинства.       Краем глаза она заметила, как ткань нелепо распласталась у её ног — блестящая, пошлая, чужая. На миг ей показалось, что само это платье смеётся над ней, превращая в игрушку, и сердце сжалось от омерзения.       — Заткнись и надевай. Здесь никто не спрашивает, чего ты хочешь, — процедила одна из женщин и прижала её взглядом, холодным и тяжёлым.       — Быстро надеваем это! — гаркнула вторая. — И даже не думайте отказываться. Иначе выйдете к гостям в том, что мать вас родила.       Унижение обожгло сильнее, чем удары. Дживу, кусая губы до крови, подняла форму с пола. Другие тоже молча натягивали чужую одежду.       После их вывели наверх. На кухне пахло едой и пряностями, но атмосфера была мрачной. Девушкам вручили золотые подносы с бокалами шампанского.       — Слушайте сюда, — одна из женщин обвела их глазами. — Вы будете раздавать шампанское. Один косяк — одно наказание. Ясно? А теперь марш.       Их вытолкали в коридор, где за стенами уже слышались смех и музыка.       Дверь в зал распахнулась, и девушек словно вытолкнули в другой мир.       Там всё сияло. Элитный бордель напоминал дворец. Огромные хрустальные люстры под потолком бросали мягкий золотистый свет, создавая иллюзию уюта. Пол был застелен коврами с восточными узорами, а стены украшали картины и зеркала в позолоченных рамах. В воздухе витал густой аромат дорогих духов, перемешанный с сигарами и терпким вином.       Вдоль стен стояли мягкие диваны из белой кожи и бархата, на которых развалились мужчины в дорогих костюмах. Их лица сияли от алкоголя и похоти. В руках у них поблескивали бокалы с шампанским, на запястьях — массивные часы, у некоторых на шее — золотые цепи. Они говорили громко, смеялись, переговаривались, словно находились не в доме разврата, а на дорогом приёме.       Девушки здесь тоже выглядели иначе — на них были не пошлые тряпки, а дорогие костюмы, маскирующие грязь происходящего под видом «элегантности». Атласные платья, шёлковые чулки, блеск украшений. Но за этим лоском читалась та же пустота: пустые улыбки, стеклянные глаза, движения, отточенные до автоматизма.       В центре зала стояла сцена с шестами — но даже она выглядела «дорого». Мраморный подиум, огни подсветки, медленные танцы под музыку, больше похожую на саундтрек к фильму, чем на клубный бит. Всё выглядело театрально и красиво, но из-за этого становилось ещё страшнее: это был тщательно выстроенный спектакль, где каждая девушка — лишь дорогой реквизит.       Бордель напоминал изнанку элитного общества. Снаружи — блеск, богатство, изысканность. Внутри — разврат, похоть и жестокость, завёрнутые в золотую упаковку.       Никто и не смотрел на девушек — они были лишь частью интерьера, частью услуги.       Дживу сжала поднос так крепко, что пальцы побелели. Сердце билось так сильно, что она боялась уронить бокалы. С каждым шагом каблуки, к которым она не привыкла, скользили по мраморному полу.       — Улыбайся, — прошипела одна из женщин-надзирательниц, проходя мимо. — Быстро.       Дживу попыталась изобразить улыбку, но получилось что-то болезненное, словно гримаса.       Кто-то из гостей взял бокал прямо с подноса и даже не посмотрел ей в лицо. Для него она была пустотой.       Рядом другая девушка дрожала так сильно, что шампанское в бокалах подрагивало, звеня. Один из мужчин это заметил. Он хищно ухмыльнулся, наклонился к ней и что-то прошептал. Та едва не выронила поднос.       Музыка заиграла громче. Зал засиял ещё ярче. А внутри у Дживу было ощущение, будто она стоит на краю пропасти.       Боже… это место… это ад.       Она украдкой оглянулась — несколько гостей уже повернули головы к ней. Их взгляды были такие же, как у тех, что сидели у сцены: прожигающие, оценивающие, голодные.       Параллельно со всей суетой Дживу не переставала искать глазами хоть малейший шанс на побег. Полчаса хождения по залу с подносом — и она заметила: дверь, ведущая к выходу, осталась без охраны. Огромный бугай, стоявший рядом, куда-то исчез.       «Это мой шанс!»       Поднос в руках опустел, и она, сделав вид, что идёт в сторону кухни, резко свернула к двери. Сердце гулко ударяло в виски. Ручка поддалась, и Дживу оказалась на холодной лестнице.       — Чёрт… так холодно… — прошептала она, чувствуя ледяной сквозняк.       Она быстро начала спускаться. «Фортуна на моей стороне, ещё немного — и свобода!» Оставалось всего несколько шагов.       — Далеко собралась, маленькая шлюшка? — раздался за спиной хриплый голос.       Сильная рука железным захватом схватила её за запястье.       — Отпусти меня, чудовище! — задыхаясь, выкрикнула она и вцепилась ногтями в его кожу, пытаясь освободиться.       — Заткнись! — рявкнул он и дёрнул так сильно, что Дживу едва не упала.       Он тащил её в другую сторону, прочь от спасительного выхода. Его хватка была неразрушимой, как тиски.       — Не-е-ет! Отпусти! — отчаянно кричала она, но никто не откликнулся. Шумоизоляция делала своё дело: её голос тонула в гулкой пустоте коридора.       Через несколько минут они остановились у массивной двери. Мужчина открыл её и резко вытолкнул Дживу внутрь. Она упала на пол, ударившись коленями.       Кабинет был просторным, обставленным дорогой мебелью: массивный письменный стол, кожаные кресла, книжные шкафы. Тишина здесь была плотной, вязкой — стены явно глушили любой звук.       — Босс, вот эта новенькая, как вы просили. Она попыталась сбежать, — прогремел голос охранника.       — Нет… нет… — сдавленно прошептала Дживу.       — А где Миён? — раздался холодный, спокойный голос.       — Она покончила с собой сегодня утром, — ответил охранник. — К тому же она была бракованная.       — Как жаль, — произнёс брюнет без каких-либо эмоций. — Оставь её и уходи.       — Как скажете, босс, — охранник ушёл, а дверь за ним закрылась с глухим щелчком.       Дживу почувствовала, как взгляд человека перед ней прожигает её, даже не поднимая головы.       — Голову подними, — прозвучал приказ.       Её тело само подчинилось. Она медленно подняла взгляд — и сердце замерло.       Перед ней стоял высокий мужчина. Красивый, харизматичный, с идеальной осанкой и тонкой улыбкой. Но его глаза… в них не было тепла. Только ледяная пустота и тьма.       — Я Ким Намджун, директор этого клуба, — его голос был мягким, почти бархатным, и от этого становилось только страшнее. Каждое слово скользило, как шёлк, но за ним чувствовалась сталь. Он сделал медленный шаг ближе, и Дживу почудилось, будто воздух вокруг сжался. — За такую оплошность я бы наказал тебя прямо сейчас, — на секунду угол его губ дрогнул в тени улыбки. — Но, увы… тебя уже купили. Я не могу испортить товар.       Слово «товар» отозвалось тупой болью в груди, будто её сердце сжали ледяной рукой. Дживу задрожала, не в силах остановить мелкую дрожь, пробегающую по всему телу. Пальцы судорожно сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу.       Она не смела поднять глаза — страх был слишком тяжёлым, давил, лишая воздуха. И в то же время внутри вспыхнула искра ярости: она — не вещь, не игрушка, не чья-то покупка.       — Я товар? — чуть шёпотом произнесла Дживу.       — Привыкай к этому слову. Чем быстрее, тем дольше проживёшь.       — Пожалуйста… не трогайте меня. Я уйду, я исчезну… вы меня больше никогда не увидите.       — Уйти? Куда ты уйдёшь? Ты не понимаешь… ты уже не принадлежишь себе, — холодно усмехнулся Намджун.       — Я человек, а не вещь!       — Ошибаешься. Для них ты — вещь. И для меня тоже, — оценивающе оглядел её с ног до головы.       — Вы… вы не имеете права! — вырвалось из её горла почти криком, на грани истерики.       Намджун наклонился чуть ближе, и его глаза засияли зловещим светом.       — Ещё как имею. Тебе повезло, девочка. Что сам Ким Тэхён решил забавляться с тобой.       Дживу почувствовала, как внутри всё сжалось. И от этого слова «повезло» прозвучали как приговор.