Демонический бойзбенд

Воздух в студии был пропитан краской, сладостью, потом и назревающим скандалом. Вспышки софтбоксов выхватывали из полумрака декорации, стилизованные под засахаренный, нереальный мир: гигантские леденцы, фонтан из лимонада, стулья в виде кусочков фруктов. И на фоне этой кислотно-яркой невинности пятеро демонов в своих летних костюмах смотрелись, как и подобает, органично. Зен Аспасия парил среди кабелей и суетящейся команды, его белые волосы были единственным бесцветным пятном в этом буйстве красок. Его янтарные глаза, острые и быстрые, как у ястреба, не пропускали ни одной мелочи. — Джину, тень под левым глазом поползла, — его голос был ровным, но в нём слышалась нервозность. — Поправьте. И кто дал Юнсо этот стакан? Чон Юнсо с самым невинным видом отставил бумажный стакан, с которого уже капала золотистая жидкость. Его пальцы были липкими, и он с явным удовольствием вытирал их о складки своего розового костюма, наплевав на приличия. — Сорян, — бросил он без тени сожаления, тут же поймав раздражённый взгляд Джину. — Руки сами дрогнули. — Руки дрогнули, — себе под нос повторил Джину, не сводя с него взгляда. Его собственные пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Весь день он был настолько терпеливым, насколько мог, но каждая проделка макнэ это самое терпение сводило на нет. — Может, тебе выйти и подышать свежим воздухом, пока ты не перепачкал весь реквизит и себя вместе с ним? — А может, тебе самому выйти и остыть, старик? — парировал Юнсо, и в его голосе зазвенела знакомая язвительность. — Строишь тут из себя помощника режиссёра, а у нас, между прочим, для этого есть менеджер. Верно, господин Аспасия? Зен, стоявший рядом с оператором, лишь вздохнул, потирая переносицу. Он выглядел так, будто за свои не самые долгие годы менеджерства успел увидеть все круги Ада, и этот был самым ярким и оттого самым невыносимым. — Мальчики, пожалуйста, — его голос прозвучал устало. — Сосредоточьтесь. Следующий дубль — общий план на припеве. Займите позиции. Парни разбрелись по площадке. Хве Ён, чья летняя рубашка была расстëгнута внизу намеренно, обнажая упругий пресс, поймал Чон Юнсо за локоть, когда тот проходил мимо. — Пожалуйста, хватит провоцировать его, — тихо, но твёрдо сказал он. — Мы все устали. — А я что делаю? — фальшиво удивился квихва, вырывая руку. — Веселю публику. Почему бы нам не монетизировать это, а? Мы ж айдолы. Снимем пару тиктоков для соцсетей, словно так и задумано. Романс, услышав это, поспешил к ним, его лицо выражало привычную смесь озабоченности. — Юнсо, Джину просто волнуется за общий результат, — начал он своим мягким, певучим голосом. — Давайте просто сделаем это хорошо, ладно? Для наших фанатов. — Для фанатов, — с презрением выдохнул Юнсо и, оттолкнув плечом Минджу, направился к своей отметке. Джину наблюдал за этой сценой, и что-то в нём окончательно надломилось. Терпение, скопившееся за этот долгий день, лопнуло. Все эти бесконечные упрёки, шутки и намеренное подрывание рабочего процесса — всё вылилось наружу. — Чон Юнсо, я последний раз прошу тебя перестать показывать свой характер, — его голос, обычно такой контролируемый, грохнул по студии, заставив замолчать даже шумящий стафф. — Думаешь, только тебе тяжело? Ты один здесь такой особенный? Или тебе просто плевать на всех, кто пытается что-то сделать, кроме как сидеть и ныть? Тишина повисла в помещении мгновенно. Ли Джихун, стоявший в тени у стены, медленно поднял голову. Его чёлка скрывала выражение лица, но поза выдавала напряжённое внимание. Чон Юнсо замер на месте. Сначала на его лице отразилось шокированное недоверие, а затем — ледяная ярость. Голубые глаза вспыхнули, словно синее пламя. — Только послушайте его, — голос квихвы стал тихим и опасным. — Тебе ещë не надоело нравоучать меня и делать вид, что всë нормально? Мне вот надоело, что ты ведёшь себя так, будто мы твои послушные зверушки, а не группа. «Джину сказал», «Джину велит». Может, пора напомнить, что ты такой же падший грешник, как и мы все. Только ты ещё и прихвостень Гви-Ма! — Юнсо! — резко оборвал его Хве Ён, делая шаг вперёд. Но было поздно. Слова, как ножи, вонзились в самое больное. Джину побледнел, его тело содрогнулось от рывка, который он едва сдержал. Романс бросился между ними, широко раскинув руки, словно пытаясь закрыть их собой друг от друга. — Пожалуйста, прекратите! Оба! Сейчас же! Но Чон Юнсо уже развернулся. Он с ненавистью посмотрел на Джину, на Романса, на замершего в нерешительности Ёна, на безучастного Джихуна. — Да идите вы все, — прошипел он. И бросился прочь, к выходу со студии. — Юнсо! — крикнул ему вдогонку Эбби. Макнэ даже не обернулся. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стёкла в декорациях. Наступила мёртвая тишина. Зен закрыл глаза, его лицо было маской стоического страдания. Джину стоял, тяжело дыша, сжав кулаки, не в силах пошевелиться. Романс опустил руки, его плечи бессильно поникли. И тогда Хве Ён, не говоря ни слова, резко направился к выходу. — Ён! — окликнул его Джину. — Молчи, — отрезал кумихо, не оборачиваясь. — Ты и так достаточно наговорил. И он исчез за той же дверью, оставив остальных в разгромленной, яркой и абсолютно безмолвной студии. Съёмки клипа к «Soda Pop» были окончательно сорваны. И только повис вопрос: «Кто такой Гви-Ма?»

***

Хве Ён нашёл его на крыше, как и предполагал. Чон Юнсо сидел на самом краю, свесив ноги, и смотрел куда-то за линию горизонта, где городской пейзаж растворялся в мареве летнего зноя. Его розовый костюм казался кричаще неуместным на фоне серого бетона и ржавых вентиляционных труб. Ён молча подошёл и опустился рядом, на безопасном расстоянии, чтобы не спугнуть. Он не смотрел на Юнсо, устремив взгляд в ту же дымчатую даль. Воздух был густым и горячим, пахло раскалëнным асфальтом и далёким дымом. Они сидели так долго, и первой тишину нарушил Хве Ён. — Ты устал, — глухо произнёс он, и это не было вопросом. Констатация факта, от которого тяжелели веки и немели пальцы. Юнсо вздрогнул, словно забыв, что он не один. Он буркнул что-то нечленораздельное, скорее похожее на рычание, и снова сжался в комок, отвернувшись. Тогда Ён вздохнул. В памяти всплывали образы когда-то родных сердцу людей. Измождëнные молодые лица его старой группы, измученные бесконечными повторами, давлением и страхом не оправдать надежд. Он вспомнил, как успокаивал их, каждого по-своему: одного шуткой, другого строгим словом, третьего — просто молчаливым присутствием. Но Чон Юнсо не был ни на кого из них похож. Он больше напоминал дикого зверька, попавшего в капкан и готового перегрызть собственную лапу, лишь бы не принимать помощь. И всё же ключ к пониманию нашёлся. — Я не хочу ему прислуживать, — внезапно, сдавленно выдохнул Юнсо, словно слова разрывали ему горло. Он всё ещё не смотрел на Ёна, вцепившись пальцами в бетонный парапет. — Не хочу ползать перед ним на коленях. Ненавижу, когда мне указывают. Я… достаточно натерпелся этого при жизни. Его голос сорвался, полный беспомощной ярости. Хве Ён слушал, кивая про себя. Кто из них хотел служить кому-то? Джину, одержимый стиранием прошлого? Романс, ищущий спасения в чужой любви? Джихун, жаждущий признания своего гения? Он сам… — Никто из нас не хочет, — тихо сказал Ён. — Мы все пришли к Гви-Ма не для того, чтобы ему служить. Мы пришли, потому что у нас не хватало смелости выстоять перед трудностями. Каждый хотел что-то получить. И каждый за это платит. Чон Юнсо фыркнул, но это был звук скорее горького согласия, чем насмешки. И тогда Хве Ён решился на рискованный ход. Он отвёл взгляд от горизонта и уставился на свои руки, лежавшие на коленях. — Знаешь, я часто думаю о своих родителях, — начал он, и голос его звучал глухо, без привычной лёгкости. — Об их забегаловке. Помню этот запах: жареного масла, чеснока, острого соуса. Помню, как отец стоял у плиты, весь в поту, но всегда улыбался, когда я заходил. А мама мыла посуду и напевала старые песни. Он помолчал, давая словам осесть. — Они так гордились мной, когда меня взяли в агентство. Говорили всем соседям, что их сын станет звездой. Мама плакала и обнимала меня, словно я уезжал на другой конец света. Они верили, что я смогу. А я… — Ён горько усмехнулся. — А я продал душу. Но это не они стали причиной. Причиной был наш вижуал, Сохён. У него появился… поклонник. Он постоянно караулил его у общежития, хватал за руки, слал фотографии с порезами и угрозами. Довёл парня до ручки. Но агентство плевать хотело. Он сглотнул, глядя в пустоту, словно вновь видя тот тёмный переулок. — Лило… он не мог этого вынести. Решил поговорить. Я пошёл с ним, потому что боялся, что он один наломает дров. Мы встретили того типа ночью. Лило пытался говорить, но тот лишь смеялся ему в лицо. Говорил гадости про Сохёна… Лило не выдержал, бросился на него. Они сцепились… и этот парень… он оступился, ударился головой о бордюр. Лежал и хрипел. Агонизировал. Это было ужасно, — голос Ёна стал совсем тихим, плоским. — Лило стоял над ним, весь белый, трясся. Он смотрел на меня, и в его глазах был такой ужас… Я понял, что если этот парень выживет, он уничтожит Лило. Его карьеру. Его жизнь. А если умрёт… всё равно уничтожит. Расследование, тюрьма… Всё, чего мы добивались, всё, ради чего пахали… И я… — закрыл глаза. — Я подошёл и добил его. Просто… чтобы это прекратить. Потом сказал Лило бежать и молчать. Что я всё беру на себя. Он открыл глаза и посмотрел на свои руки, словно впервые видя их. — Гви-Ма появился в ту же ночь. Сказал, что может сделать так, что тело никогда не найдут. Что Лило и Сохён никогда не узнают правды. Что я смогу их защищать и дальше. Просто… исчезну из их жизни. Стану демоном. Цена казалась смешной по сравнению с тем, что уже было на моих руках. Он рискнул взглянуть на Юнсо. Тот сидел, не двигаясь, уставившись в пространство перед собой. — Так что я здесь не потому, что верю в нашу миссию, — голос Ёна снова приобрёл твёрдость. — Я здесь, потому что это единственный способ хоть как-то искупить тот поступок. Чтобы моё падение не было бессмысленным. Мы не прислуживаем, Юнсо. Мы расплачиваемся за грехи. И, может быть, как-нибудь, найдём способ сделать так, чтобы эта расплата стала искуплением. Он не протягивал руку на этот раз. Он просто сидел, разделяя с Юнсо тяжесть тишины и груз своих грехов, не предлагая утешение, но предлагая понимание. Чон Юнсо медленно повернул голову. Его взгляд был тяжёлым, но в нём не было прежней ярости. — Блять, — тихо выдохнул он и усмехнулся. — Это чë за триллер? Ебать у тебя молодость была. Это не было прощением. Это было признанием. Признанием того, что они оба по уши в грязи, и что единственный способ не утонуть — это хоть изредка опираться друг на друга. — Ладно, — наконец буркнул Юнсо, отводя взгляд. — Ладно. Пойдём, наверное, закончим этот дурацкий клип.

***

Они закончили съёмки клипа в гробовой, вымученной тишине. Джину не смотрел ни на кого, Романс пытался что-то говорить, но слова повисали в воздухе, а Джихун стал ещë более неосязаемым, словно тень. Зен, собрав их взглядом, коротко бросил: — Машина ждёт. — Мы с Юнсо пройдëмся, — тихо, но не допуская возражений, сказал Хве Ён. Он уже сменил яркий костюм на простые чёрные кожаные штаны и футболку, натянув на голову кепку. — Прогуляемся немного и вернёмся. Зен открыл рот, чтобы возразить, заморгал, но потом резко дёрнул плечом, словно отмахиваясь от назойливой мухи. В его глазах мелькнуло что-то сложное: усталость, раздражение и странное понимание. Ëн всë это видел, не отрывая взгляда от менеджера, ловя каждое его движение и реакцию. — Делайте что хотите, — бросил он, разворачиваясь к остальным. — Вы трое. Со мной. Машина тронулась, оставив двух парней на пустынной вечерней улице. Воздух наконец остыл. — Ну и куда идём, Лис? — спросил Юнсо, засунув руки в карманы своих джинс. Его розовый костюм торчал из сумки через плечо. — Просто гуляем, — безразлично ответил Хве Ён, пожав плечами. — А давай в ту самую забегаловку, — неожиданно предложил Юнсо. Ён вздрогнул и резко повернулся к нему. — Ну, знаешь. Чтобы мосты сжечь. Раз и навсегда. Или, наоборот… И потом, твои родители наверняка уже там не работают. Хве Ён молчал, глотая воздух. Эта мысль казалась ему самой страшной и самой желанной одновременно. А что, если Юнсо прав? Если он увидит чужих людей, новую вывеску, другой интерьер? Это будет больно, но это будет конец. Рубеж, перейдя который, можно перестать оглядываться назад и спать спокойно. — Ладно, — хрипло согласился он. — Пошли. Он вёл их знакомыми переулками, сердце колотилось где-то в горле. Он готовился к тому, что на месте старой забегаловки будет стоять новое кафе или банк. Но она была там. «Счастливый Дом». Та же вывеска, только свежепокрашенная. Та же дверь с звякающим колокольчиком. Та же витрина. Он замер на тротуаре, не в силах сделать шаг. — Ну что, пойдём жечь мосты? — подал голос Чон Юнсо, но в его тоне не было насмешки. Была какая-то странная поддержка. Ён кивнул. Сделал шаг, потом другой. Колокольчик над дверью прозвенел тем самым знакомым до боли звуком. И его мир рухнул. За стойкой, протирая стаканы, стояла его мать. Та самая. Седина в волосах стала заметнее, лицо покрыли морщины, но улыбка… улыбка была той же, усталой и доброй. — Добрый вечер, проходите, садитесь где нра… — она подняла глаза и замолчала. Взгляд скользнул по Хве Ёну, задержался на мгновение дольше положенного, и в её глазах что-то дрогнуло. Смутное, неуловимое воспоминание, тень давно похороненной надежды. Но потом она просто вежливо улыбнулась. — Меню на столе. Официант подойдёт. Она его не узнала. Не узнала собственного сына. Или не позволила себе узнать. Хве Ён стоял, как истукан, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, как Юнсо берёт его за локоть и ведёт к свободному столику в углу. Он механически сел, уставившись в пластиковую обложку меню, но не видя букв. — Видишь? — тихо сказал Чон, откинувшись на спинку стула. — Мосты уже сгорели. Давно. В этот момент из кухни вышел отец Хве. Он постарел сильнее, сгорбился, но в руках он нёс ту самую сковороду, пахнущую чесноком и кунжутным маслом. Он посмотрел в их сторону, и его взгляд, привыкший к десяткам лиц в день, на секунду остановился на Хве Ёне. И так же, как у матери, в его глазах промелькнула искорка чего-то знакомого, что-то щëлкнуло в глубине памяти, заставив нахмуриться. Он даже замедлил шаг. Но потом просто кивнул и скрылся на кухне. И этот кивок, этот взгляд, в котором была не боль утраты, а лишь лёгкое, почти стëртое временем недоумение, добил Ёна окончательно. Он был призраком здесь. Тенью, которая пришла невовремя. Его жертва, его падение, его двадцать лет в Аду… всё это не оставило в их жизни даже шрама. Они жили. Просто жили. Без него. Как и Лило. Он поднял глаза на Юнсо. Говорить не мог. Чон Юнсо смотрел на него, и в его голубых глазах не было ни жалости, ни торжества. Было лишь холодное, ясное понимание. — Ну что, — тихо сказал квихва. — Мосты сожжены. Теперь можно и поесть. Хве Ён машинально заказал ттокпокки: те самые, с рыбными палочками и мягким соусом, какими он их помнил. Юнсо, скривившись, выбрал что-то с тремя значками остроты и добавил к этому острый хот-дог. — Ты точно не сожжëшь себе желудок? — безразлично поинтересовался Ён, глядя в окно. — Это моя единственная радость в этой жизни, Лис, не отнимай её, — буркнул Юнсо и вдруг весь напрягся. Его взгляд, скользивший по залу, застыл на входе. — Ёб твою мать… фанатик Минджу. Хве Ён похолодел. Он медленно, как в кошмаре, повернул голову. В дверях стоял Лим Мин Су. В простой футболке и джинсах, в тëмных очках и пальто. Он заказывал еду на вынос, облокотившись на стойку, и болтал с матерью Хве, улыбаясь своей обворожительной улыбкой. Для кумихо это было невыносимо. Он хотел вскочить с места и закричать: «Это я, тот самый Хве Ëн! Пожалуйста, заметьте!» Но нельзя. Это бессмысленно. — Молись, чтобы он нас не увидел, — прошипел Чон Юнсо, отворачиваясь к стене. Его неприязнь к Лило была основательна, так как его бесила эта вылизанная картинка. А после исповеди Хве Ёна он видел в нём не идеального артиста, а бомбу, которая в любой момент могла разрушить и без того шаткое равновесие. Хве Ён и молился. Всеми фибрами своей демонической души. Он вжался в сиденье, стараясь сделать себя как можно меньше, невидимее. Не сработало. Взгляд Лило, скользнув по залу, наткнулся на них. На его лице мелькнуло лёгкое удивление, а затем та самая, едва уловимая тень узнавания, что была тогда на улице. Он что-то сказал женщине за стойкой и направился к их столику. — Всем здравствуйте, — тихо сказал мужчина, останавливаясь рядом. Его глаза мягко улыбались, но взгляд был пристальным, анализирующим. — Не ожидал здесь встретить. Не помешаю? — Вам виднее, — тут же парировал Юнсо, не глядя на него. — Юнсо, — одёрнул его Ён, заставляя себя поднять глаза и встретиться взглядом с Лило. Сердце колотилось где-то в горле. — Добрый вечер. Нет, конечно, не помешаете. — Как Ким Минджу? — спросил Ли Мин Су, и в его голосе прозвучала искренняя забота. — Под конец стрима он выглядем уставшим. — А вы ему позвоните, раз так переживаете, — язвительно бросил Юнсо, не отрываясь от своего телефона. — Или в директ напишите. Может, ещë автограф попросите. — Юнсо, — второй раз призвал к молчанию Хве Ён квихву. Его взгляд на секунду встретился со взглядом Лило, и в нём промелькнуло что-то сложное. Он снова посмотрел на макнэ. — Всё хорошо. С Ро… Минджу всё в порядке. Просто он тогда устал. В этот момент к их столику подошла мама Хве, ловко неся на подносе их заказы. Поставив перед Ëна его детские ттокпокки, а перед Юнсо — адски острый рамэн, она обняла Лило за плечи с материнской нежностью. — Мин Су-я, как всегда на бегу, — ласково пожурила она его. — Хоть бы поужинал нормально. — Не могу, тётя, — Лило улыбнулся ей той самой лучистой улыбкой, что сводила с ума фанаток. Он кивнул в сторону столика. — Подошёл поздороваться с… хорошими знакомыми. Это участники той молодой группы, Saja Boys. Мама Ёна снова перевела взгляд на Хве Ёна. И на этот раз её взгляд не скользнул, а впился. Она замерла с пустым подносом в руках, и по её лицу пробежала судорога. Глаза расширились, в них читался шок, недоверие и какая-то древняя, застарелая боль. Лило заметил это. Его собственная улыбка стала напряжённой. — Правда же похож? — тихо, почти интимно, сказал он ей, словно делясь страшной тайной. — До дрожи. И… зовут тоже Хве Ён. Удивительное совпадение, да? Чон Юнсо, отложив телефон, с интересом наблюдал за этой пьесой. Его взгляд скользнул с бледного, как полотно, лица Ёна на растерянное лицо матери и на напряжённое — Лило. — О чём это вы? — с притворной невинностью спросил он, подпирая подбородок рукой. — На кого похож? Мать Ёна вздрогнула, словно очнувшись. Она снова посмотрела на Ёна, и теперь в её глазах стояли слёзы. — Двадцать лет назад, — прошептала она, и голос её дрогнул, — у нас пропал сын. Мой Ён… Его звали Хве Ён. Воздух за столиком сгустился до состояния желе. Юнсо смотрел на Ёна с хищным интересом, а тот в свою очередь смотрел на Юнсо, как на врага. Хве Ён чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он видел боль в глазах матери: ту самую боль, ради избавления от которой он и продал душу. И теперь он сидел перед ней, живой, но мёртвый, не имея права признаться. Он медленно поднялся. Его движения были скованными, будто его конечности были сделаны из дерева. — Простите за беспокойство, — тихо сказал он, и его голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. Он смотрел прямо на свою мать, впитывая каждую морщинку на её лице, пытаясь запомнить этот образ навсегда. — Не стоит… бередить старые раны. Позовите, пожалуйста, повара. Он не сказал «отца». Он сказал «повара». Это было его прощание. Последняя попытка хоть как-то, на расстоянии, прикоснуться к тому, что он потерял, и одновременно окончательно это похоронить. Мать смотрела на него, и слёзы наконец покатились по её щекам. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, развернувшись, почти побежала на кухню. Лило стоял, застыв, его лицо было маской изумления и растущего осознания. Юнсо откинулся на спинку стула, и в его глазах читалось нечто вроде мрачного удовлетворения. Мосты не просто горели. Их поглотило пламя, и в его отблесках Хве Ён видел призраков всего, что он когда-либо любил. Повар вышел из кухни, вытирая руки о запачканный мукой фартук. За ним шла мать. Он уже всë знал, а оттого лицо его выражало скорбь. Хве Ён сделал шаг вперёд. Он больше не мог этого выносить. Видеть их страдание, зная, что он его причина, и при этом не иметь права его облегчить. — Простите, что заставил вас вспомнить… о плохом, — его голос был тихим, но чётким. Он посмотрел на отца, потом на мать. — Но вы… вы должны жить дальше. Ради себя. Ваш сын… — он сглотнул ком в горле, — он наверняка хотел бы, чтобы вы были счастливы. Чтобы этот «Счастливый Дом» оставался счастливым. Он медленно, почти ритуально, обнял сначала мать, потом отца. Их тела были напряжёнными, не ожидавшими этой внезапной ласки от незнакомца. Но в его объятиях была такая знакомая, давно забытая теплота, что они на секунду замерли, поддавшись ей. — Я… я буду приводить сюда своих друзей, — продолжил Ён, отступая на шаг. Его взгляд был ясным и твёрдым, словно он заключал с ними новую, на этот раз молчаливую сделку. — Нашу группу. Мы будем вашими постоянными гостями. Вы… вы будете для нас как семья. Он не мог дать им их сына. Но он мог дать им пятерых сломленных демонов, которые отчаянно нуждались в крупице настоящего тепла. — А теперь… можно упаковать нам еду с собой? — попросил он, и его голос снова стал обычным, бытовым. Он сбросил с себя маску скорби, словно актёр, вышедший из роли. Мать кивнула, утирая слёзы краем фартука, и пошла за контейнерами. Отец ещё секунду постоял, глядя на Ёна своим тяжёлым, проницательным взглядом, а потом молча развернулся и ушёл на кухню. Лило наблюдал за этой сценой, стоя в стороне. Он не двигался, засунув руки в карманы джинс. Его лицо было невозмутимым, но взгляд, прикованный к Хве Ёну, был тяжёлым и мрачным. В нём не было прежней надежды или растерянности. Было холодное, безжалостное осознание. Юнсо фыркнул, ловко орудуя палочками, уже успев расправиться с половиной своего рамена. — Ну вот, — пробормотал он, — теперь мы и официально осиротели. Поздравляю, Лис. Ты нам новую семью нашёл. Ён не ответил. Он принимал из рук матери пакет с контейнерами, и их пальцы на секунду встретились. Её рука дрогнула. — Приходите, — тихо сказала она, и в её глазах снова блеснула та самая, неуловимая надежда, которую он сам же и разжёг. — Обязательно, — сказал он, чувствуя груз этого обещания. Он развернулся и пошёл к выходу, не глядя на Лило. Юнсо последовал за ним, доедая хот-дог на ходу. Дверь с колокольчиком захлопнулась, оставив за их спинами тепло забегаловки, запах детства и тяжёлый, полный невысказанных вопросов взгляд человека, который когда-то был ближе брата.

***

Они вернулись под ночь, когда город затихал, остывая от дневного зноя. В доме горел свет. Джину, Романс и Джихун не спали, они сидели в гостиной: каждый в своей позе молчаливого ожидания, напряжëнные, как струны. Дверь открылась, впуская прохладный воздух с улицы и двух демонов. Хве Ён, не говоря ни слова, прошëл на кухню, поставил на стол пакет с контейнерами. Запах чеснока, кунжутного масла и того самого, фирменного соуса медленно наполнил комнату, столкнувшись с запахом тихого напряжения. — Садитесь, — тихо сказал Ён, расставляя контейнеры. Его голос был безжизненным, но в нëм слышалась стальная решимость. — Будем ужинать. Никто не стал отказываться. Не было ни едких замечаний от Юнсо, ни попыток примирения от Романса, ни молчаливого осуждения от Джину. Они молча подвинулись, освобождая места за столом. Даже Джихун медленно подошëл и сел на свой стул. Ён разложил еду: ттокпокки, кимпаб, омук. Простая, почти аскетичная еда, пахнущая домом, которого больше не существовало. Он сел, взял свои палочки и, не глядя ни на кого, начал есть. Это был не ужин. Это был ритуал. Причастие собственной боли. И тогда, глядя в тарелку, он начал говорить. Говорить ровно, монотонно, без эмоций, вываливая на них всю правду, как вываливают содержимое раны перед операцией. Он рассказал про забегаловку. Про мать, которая его не узнала. Про отца, который лишь на секунду задержал на нëм взгляд. Про то, как он стоял там, призрак в собственном прошлом. А потом он перешëл к главному. К Лило. — Он подошëл, — Ëн отложил палочки и поднял глаза. Его взгляд был пустым и усталым. — Спросил о тебе, Ро. Сказал, что ты выглядел уставшим после стрима. Романс вздрогнул, его пальцы сжали край стола. — А потом… он сказал моей матери, что я до дрожи похож на их пропавшего сына. Что меня зовут так же. Хве Ён. Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — И она… она расплакалась. Сказала, что двадцать лет назад у них пропал сын, — голос Ёна на секунду дрогнул. Он с силой сжал кулаки на коленях. — А я стоял и смотрел на неë. И не мог ничего сказать. Я обнял еë. И отца. Сказал, чтобы они жили дальше. Что буду водить сюда вас, ребята. Что вы… что вы теперь их семья. Он посмотрел прямо на Романса. — Он просил передать, что волнуется о тебе. Лило. Тишина в комнате стала абсолютной. Даже Юнсо не издал ни звука, уставившись в свой контейнер с недоеденным острым рамэном. Джину сидел, склонив голову. Его собственные демоны, его обида на Юнсо — всё это вдруг показалось мелким и незначительным перед этой бездной чужой, двадцатилетней боли. Романс медленно поднял руку и прикрыл глаза. Его плечи слегка дрожали. — Чëрт, — сдавленно выдохнул Джину, ломая палочки для еды. — Чëрт возьми, Ён… Хве Ён снова взял свои палочки. Его движение было резким, почти отчаянным. — Ешьте, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала не просьба, а приказ. — Это… это их еда. Она должна быть съедена. И они ели. Молча, каждый переваривая вместе с простой, вкусной едой горечь чужой потери, тяжесть невысказанной правды и осознание того, что их собственная, демоническая семейность только что обрела новый, призрачный, но оттого ещë более прочный фундамент. Они ели, а призраки прошлого тихо стояли у них за спинами, даря им своë молчаливое благословение и своë вечное проклятие.