«Всё включено»

Его рубашка была такой белой, что кожа Жени казалась алебастровой, словно он грёбаный вампир. Тэкджу лениво подумал, что красный цвет ему чертовски идёт, разглядывая огромный букет в его руках. В номере запахло тонким, сладковатым ароматом роз — свежим, почти прохладным, но навязчивым, как чужой парфюм, оставленный на подушке. Запах заполнил всё пространство. Тэкджу вздрогнул — в комнате было прохладно, а он пролежал в постели полдня, не в силах подняться. Виной всему Женя, который вчера перестарался. Вечер плавно перетёк в ночь, и теперь всё тело ныло, саднило, но внутри приятно пульсировало — жидкое удовлетворение, густое, как сироп. Он поднял руку, оперся подбородком на кулак и наблюдал, как любовник, балансируя с букетом, снимает дорогущие туфли у входа, стоя на одной ноге. Несколько широких шагов — и Женя оказался у кровати. — Это тебе, — сказал он, и его самодовольное лицо светилось от наслаждения. Он напоминал большого, блестящего пса, ждущего похвалы. Тэкджу скептически приподнимает бровь, не шелохнувшись. Только губы едва заметно дёргаются в усмешке. — Цветы? — протянул он. — Что, снова убил кого-то из моих знакомых и теперь извиняешься? Голос немного хриплый, но язвительность в нём уже прорезалась. Женя садится на край кровати, аккуратно кладёт букет на простыню. Разворачивается к нему, медленно осматривая с головы до ног. Тэкджу знает, как выглядит: покусанный, с фиолетовым следом зубов на ключице и красными отметинами от пальцев на плечах. И понимает, что Жене это нравится. — Ты вчера снова вёл себя как животное, — устало вздыхает Тэкджу. — Только не начинай врать, что «не хотел». — А я и не отрицаю, — лениво отвечает Женя, приближаясь. — Просто цветы. Просто розы. Чтобы ты понял: я иногда могу быть вежливым. — Ага. Особенно когда извиняешься за то, что вёл себя как последняя тварь. Тэкджу вытягивает один бутон из букета, медленно крутит в пальцах. — Любопытный у тебя, конечно, способ сказать: «прости, я не хотел, но мне очень понравилось. Давай ещё раз — и пожёстче». Женя хмыкает. — Без шипов розы бесполезны, — внезапно говорит он. — Красивые, но не колючие — теряют свой шарм. Он смотрит прямо в глаза Тэкджу — спокойно, без угрозы. Но в этом взгляде есть что-то тревожное. В нём можно прочесть слишком многое, и Тэкджу тихо выдыхает, теряясь в опасной голубизне. — Значит, я тебе нравлюсь? Несмотря на все свои шипы? — иронично уточняет Тэкджу. Женя улыбается, не отвечая. Взгляд скользит по телу Тэкджу, по следам от пальцев и зубов. Он смотрит так, как художник разглядывает свою работу, в которую вложил слишком много себя — с обожанием и благоговением. — Нравишься, — наконец подтверждает чуть тише. — Ты украшаешь мою постель и мою жизнь. Особенно когда плачешь и кусаешься. Тэкджу фыркает, но не отстраняется, когда Женя медленно склоняется к нему ближе. — И что, теперь хочешь, чтобы я сказал, какой ты молодец? — голос у него по-прежнему саркастичный, но глаза выдают больше, чем он готов признать. Женя чуть склоняет голову, не сводя с него взгляда, и проводит ладонью по его тёмным волосам — осторожно, почти ласково. — Хочу, чтобы ты сказал, что твой пёсик заслужил похвалу. — Ты не пёсик, — ворчит Тэкджу. — Ты бешеный волк в рубашке от Brioni. И воняешь, будто выкурил весь набор сигар за раз. Но всё же он подаётся ближе. — Но, чёрт возьми, да. Заслужил. Женя усмехается, и на мгновение в его лице появляется что-то искреннее, будто он действительно счастлив. Где-то внизу, на улицах Милана, ночная жизнь города продолжает кипеть. А здесь, в номере, остаются только их дыхание, аромат роз и поцелуй, в котором смешались боль, прощение и невозможность отпустить друг друга.