«Всё включено»

Тэкджу Это начинает казаться ему плохой идеей. Прям вот максимально отстойной. Тэкджу распахнул дверь машины и нырнул внутрь. В салоне пахло раскалённым пластиком, горящей проводкой и дешёвым дерматином, который плавился от солнца. Воздух был тяжёлым, липким, с привкусом чего-то тошнотворно-сладкого, напоминающего подтекающий антифриз. Он захлопнул дверь, которая издала глухой звук, похожий на падение жести, и вжался в облезлое сидение. Под ногами на коврике хрустел песок, смешанный с ржавчиной. Из гнилого порога поднимается лёгкая пыль — и кажется, вдохни он глубже, чем надо, — заболеет сибирской язвой. Ключ в руке был тонким, как из консервной банки. Он вставил его в зажигание, выжал вялое сцепление, которое скрипело, как старая дверь, и повернул по часовой стрелке. Мотор глухо зарычал. Стартер жалобно стрекотал, словно умоляя оставить его в покое. Но зажигания не было. — Да чёрт тебя дери, — выдохнул Тэкджу по-русски. Его голос звучал хрипло и зло. Он повторил движение, надеясь, что родная речь внезапно раскроет любовь в этом ржавом чудовище. Когда он попросил у своего человека «что-то неприметное и срочно», он не ожидал получить вот это: «Лада Самара» — гордость советского автопрома. Он не был из тех, кто жалуется, но эта машина… Она выглядела так, будто не заводилась со времён падения Берлинской стены. Всё в ней было неправильно: тонкий, облезлый руль, как у детского обруча; рычаг коробки передач с хрупкой ручкой, которая дрожала даже в покое; острые, нелепо угловатые формы приборной панели — будто эта тачка лучший экземпляр для постапокалиптического фильма типа «Mad Max». Наконец, после третьей попытки, двигатель завёлся, будто готовый выплюнуть себя. Салон наполнился вибрацией, от которой дрожало зеркало заднего вида. В этом шуме внезапно включилось радио, настроившись на неизвестную волну с весёлой сербской музыкой. Тэкджу не церемонится: выжимает сцепление, втыкает первую — с хрустом, будто ломает позвоночник дохлой рыбе — и резко даёт газу. Обороты взлетели до максимума, мотор зарычал, как раненый зверь. И это было чертовски вовремя: за углом появились преследователи. Тэкджу пригнулся к нагревшемуся на солнце рулю и резко вывернул его, направляя машину в пыльный переулок. Колёса забуксовали, выбрасывая серую пыль и мелкие камни в воздух. Машина, на удивление резво, рванула вперёд, пока Тэкджу ловил момент, чтобы переключиться на вторую передачу. Первым неприятным открытием оказалось то, что газ сильно жать нельзя. Машина начинала угрожающе тарахтеть, пугая показателями на тахометре. А за второе открытие Тэкджу едва не поплатился сбитым о стену зеркалом — это чудовище не реагировало на тормоз. Ему пришлось со всей силы вжаться в педали тормоза и сцепления, одновременно поднимая ручник, чтобы войти в поворот целым. Пули уже свистели над крышей. Похоже, у преследователей тоже был транспорт или они бегали очень быстро. Тэкджу вжимается в сиденье, виляя рулём между мусорными баками, бордюрами и узкими арками — рискуя либо снести дверь, либо вмазаться в стену. Салон дрожал, стучал, будто каждую секунду готов развалиться на части. Но, как ни странно, машина мчалась вперёд. Он вылетает на главную улицу с визгом шин и трясущимися зеркалами. На миг — тишина. Сердце стучит в ушах от адреналина, преследователей сзади не видно. Тэкджу выдыхает. Он крутит «лопатой» стеклоподъёмника, впуская в салон горячий ветер. Жизнь почти прекрасна. Даже радио, чёрт бы его побрал, оживает и начинает играть дико жизнерадостный сербский поп: «Moj dragi, briga me, ja ne mislim o tome…» Музыка звучит громко, как будто сама машина выкрутила звук на максимум. Тэкджу щурится от солнца — мимо проносятся облезлые фасады и обшарпанные киоски. Из хрипящих колонок продолжает неумолимо литься сладостный женский голос: «Tvoja sam ja, nevaljala, tvoja sam ja, tvoja sam…» Он коротко фыркает. Сегодня всё пошло через задницу, но песня продолжает играть, и он даже не убавляет. Пусть будет. Пусть это будет идиотским саундтреком к его побегу. Он почти верит, что оторвался. Но в зеркало заднего вида выныривает серебристый Renault Kangoo. Облезлый, но шустрый. Едет слишком ровно. И слишком быстро. — Ну вот, началось, — выдыхает Тэкджу. Водитель в кепке еле помещается за рулём. Из второго окна торчит автомат. Лысый брат рядом — тоже в «Адидасе», с татуировкой на черепе — перегибается, прицеливаясь. Пули с визгом начинают пролетать мимо. Тэкджу резко вжимается в руль, шарахается в сторону — почти цепляет рекламный щит. Машина ревёт, дребезжит, но несётся вперёд. — Уродцы, — процедил он сквозь зубы и резко свернул к центру города. Его машина мчалась через шумный перекрёсток, пересекая трамвайные пути. Он вылетел на широкую улицу, которая вела к гостинице «Metropol Palace». Здание с колоннами, поблёкшим лоском социалистического ренессанса и сверкающим стеклом на фасаде выглядело величественно. И тут всё пошло наперекосяк. Из переулка выскочил зелёный УАЗ — ещё одно чудовище советского автопрома, более живое, чем его «Самара». Машина была «заряжена», грязная, в матовой камуфляжной расцветке. На крыше был приварен миниган. В зеркале заднего вида Тэкджу увидел бородатого деда в разгрузке за рулём, а на крыше — лысого психа без футболки, заряжающего ленту и орущего что-то на сербском языке. — Заебись, — выдыхает Тэкджу. Он резко рвёт вправо — и тут ещё одно авто подрезает его, едва не выталкивая на встречную полосу: тёмно-зелёная Нива, вся в обвесе, тонированная. Из её окон вываливаются двое: один — в пиджаке и с золотой цепью, второй — с базукой. Самой настоящей. Радио продолжает играть, будто всё происходящее — зарисовка очередной криминальной драмы Гая Ричи. Пулемёт загоняет стрекочущую череду пуль ему под колёса. Асфальт сзади вздыбливается от калибра, а долетевшие пули прорезают багажник, разбивают стекло. И очередная злосчастная очередь достаёт Тэкджу, попадая шальным выстрелом ему в плечо. Он едва не теряет управление. Сжимает зубы. Левую руку — не чувствует. Только жгучее, тупое давление и липкую влагу подмышкой. Кровь начинает течь по обивке. Он быстро выхватил пистолет с глушителем из-за резинки штанов и, вытянув правую руку из-за руля, выстрелил в стекло «Нивы». Машина начала тормозить, оказавшись чуть сзади справа. Тэкджу увеличил скорость и вторым выстрелом попал в радиатор. Машина заглохла, врезалась в бордюр, и один из нападавших выпал на капот через разбитое стекло. Тэкджу нажимает гашетку до упора. Пусть УАЗ и Рено глотают пыль — проспект длинный. У него кровь течёт по боку, впитывается в сиденье. Ему бы остановиться и перевязаться, но в этот момент снова вступает в игру тот отмороженный. Псих с миниганом снова целился. Тэкджу высадил обойму в УАЗ почти вслепую, пока видимость ещё была. Лобовое стекло разлетелось в пыль еще в начале улицы. Он порезался осколками и выбил остатки стекла рукой, сильно ободрав кожу. Внезапно машину занесло вправо, и она чуть не вылетела на ступени возле отеля. Тэкджу вцепился в руль и только потом услышал звук взрыва, после которого наступила жуткая тишина. В ушах тоненько запищало. «Ну, дальше придётся без музыки», — он выворачивает со ступеней, чудом избегая второго взрыва. Тэкджу не слышит его, но чувствует вибрацию. Да что это за психопаты, что так себя ведут в центре города? Он сжимает пистолет. И снова давит на газ. Он выживет, но пока не знает как.