Империя

27 ноября 2013 года, 22:16 «Семейные узы»

Светлые тёплые стены напоминали рассыпчатое песочное печенье. Только вышедшее из печи, крошащееся на губах сливочным и сладким вкусом. Гладкий дубовый кухонный гарнитур с изысканным узором отражал яркий белый свет плоской потолочной лампы. Эта лампа, большая и круглая, точно мировое светило, воцарялась над столом с плотной бежевой скатертью и одетыми в чехлы ресторанного размаха стульями. Лицом к стене, утяжелённой высокотехнологичной плазмой, сидело двое русоволосых юношей. По телевизору показывали какой-то фильм, и оба юноши автоматично и безрадостно смотрели в него глазами. Они почти не шевелились, словно роботизированные куклы, лишённые свободы воли. В это же время роскошная женщина в годах, с бигудями в тёмных локонах и одетая в домашний велюровый костюм, раскладывала по тарелкам еду из пластиковых контейнеров. Вряд с этим она несосчитанный раз наполняла коктейльную рюмку вермутом. Каждое из её действий было уже привычным: эти контейнеры появлялись на кухне чуть ли не каждый вечер, как и вермут, который хозяйка кухни ласково звала аперитивом к ужину. И была бы она непоколебимо права, если бы количество выпитого не превышало приличия аперитива втрое. На столе постепенно появлялись аппетитные блюда. Первее всего во главе стола встала глубокая миска с салатом из зелени и морепродуктов, затем поместился длинный поднос с колбасами и сырами, хлебная тарелка, графин с апельсиновым соком и наполовину иссушенная бутылка вермута. В последнюю очередь хозяйка расставила тарелки с порциями говяжьих стейков с гарниром из стручковой фасоли и овощей на гриле. Возле пустого стула она также заранее поместила толстый стакан с тройной порцией виски и маленькое ведёрко со льдом. — Папа точно придёт? — с сомнением спросил один из юношей, посмотрев на стакан с виски. — Он уже паркует машину. — сухо сообщила женщина, а затем как-то тяжело вздохнула, и длинные пальцы её крепко вцепились в тонкую ножку коктейльной рюмки. — Я хочу поужинать у себя. — заговорил второй юноша, стараясь звучать властно и непреклонно. — Нет, Ефим. — куда внушительнее прозвучал первый юноша, старший брат Ефима, и заправил своё слово твёрдым взглядом. — Филипп, ты не многовато на себя берёшь? — возмутился Ефим, порываясь отстоять своё мнение. — Ты хочешь очередного скандала? Неужели тебе так сложно посидеть за одним столом с отцом хотя бы пятнадцать минут? — включилась женщина, бывшая, конечно, им обоим матерью. — Послушай своего брата, раз тебе самому не хватает мозгов, чтобы понять, откуда у всего этого ноги растут. — Да вы что, издеваетесь? Вы реально не понимаете, почему я не хочу ужинать с вами за одним столом? — в Ефиме негодование стало только крепче. — Ты первый это начал, — сказал ему Филипп совершенно спокойно. — Ты — очаг негатива. Прежде, чем возбухать, какие мы плохие, посмотри, кто начинает говорить. Тебе же самому будет слаще спать, если ты сейчас не станешь новым поводом для криков в одиннадцатом часу ночи. Пожалуйста. Проглоти хотя бы горячее, а потом скажи, что тебе нужно доделать домашку и сиди в своей комнате один сколько влезет. Ефим хотел возразить и в этот раз, но его чёртов братец был обидно прав. И звук открывшейся двери только укрепил эту мысль. Мама тут же одним глотком осушила бокал и умчалась в прихожую. Ефим знал, что она будет снимать с отца пальто и развязывать ему галстук. Так, будто любила его хотя бы денёчек из минувших двадцати с лишним лет. — Что с тобой в последнее время? Кочка на кочке, — шёпотом заговорил Филипп, с опаской поглядывая на дверь. — Ни дня без препирательств. Ты как красная тряпка. Тебе что, нравится скандалить с отцом постоянно? — Очаг негатива. Сейчас это не я, — воспользовавшись словцом, заимствованным из семейного лексикона, Ефим очень хорошо отбился от настойчивой заботы брата. Ему не хотелось выслушивать нравоучений и что-нибудь с ним обсуждать. Достаточно было и того, что он продолжал сидеть за столом, выражая своё безмолвное согласие поужинать в кругу семьи. Благо, Филипп был по своей сути слишком мягкотелым, чтобы распалять злобные дискуссии. Он бывало набирался смелости, чтобы попенять Ефима его дурным подростковым поведением, но настойчивости в этом ему не хватало. К тому же, они оба стали машинально прислушиваться к приглушённым голосам, доносящимся из прихожей. Ефим не выносил своего братца, но где-то глубоко внутри был благодарен, что к двадцати двум годам тот всё ещё не покинул отчий дом. Ефим даже и представлять себе не хотел, как бы выносил эти лицемерные ужины, оставшись с родителями один на один. Через минуту в кухню вошли они. Эти Люцифер и Лилит в земном воплощении. Отец сел за стол, мать опустилась на стул напротив. — Где салфетки? — обязательно дождавшись, чтобы мама села, вместо привета влепил отец, сухощавый пятидесятилетний мужчина в распущенной рубашке. Его взгляд опустился в тарелку. Он заговорил тише, себе под нос, как бы в воздух. — Опять ресторанная стряпня… Бестолковая баба. Только и умеет, что ногти пилить, да готовое по тарелкам раскладывать. Ефиму казалось невыносимо глупым, что вместо облачения в домашнюю одежду его отец предпочитал выпустить из петель пару пуговиц. Иногда он ставил пятна от соуса на рабочей рубашке и потом ругался, что пятно придётся выводить. Так, будто сам занимался этим или хотя бы загружал стиральную машину. К тому же его отец был симпатичным мужчиной со светлыми волосами и глазами. С импозантной сединой на висках, с безобидным прищуром и с искристой добродушной улыбкой. Это делало его облик притягательным, будто он был хорошим совестливым человеком. Но в его внешнем благолепии не было ни капельки правды. Хотя он и умел отменно делать из себя доброжелательный вид при посторонних. Впрочем, и мать его была так хороша собой, будто тратила большие деньги на косметологов. Но из ряда её подруг, соответствующих ей по возрасту, она единственная была не тронута ботоксом и прочими процедурами экстренного омоложения. Но она хотя бы не выглядела до абсурда безобидно, будучи по своей сути настоящим монстром. Итак, мама стоически проигнорировала жалобу на ресторанную еду и поднялась из-за стола, едва успела только за него сесть, чтобы дополнить сервировку забытыми салфетками. Она вечно забывала что-нибудь, и отец сразу же это замечал, сразу же указывал на это и никогда не поднимался сам. Более того, когда Филипп чистосердечно порывался встать и помочь, отец смотрел на него очень недовольно, показывая, что мама должна сама исправить недочёты своего ведения хозяйства. — Всем приятного аппетита, — однобоко сказал отец, когда салфетки появились на столе. Он говорил это каждый вечер в неизменной практически интонации и мимике. Ефима тошнило от чувства, будто он живёт по ленте заевшей видеокассеты. — Как твой день, Лена? — Отлично, — незамедлительно солгала мама, аж согнувшись от того, как бремя идеальной, всегда радостной жены надавило ей на тонкие плечи. — Очень хорошо. Сегодня «Модерн» собрал замечательную кассу. Погода была приятной, чтобы выгулять новые сапоги… «Модерн» — мама говорила о своём уютном кафе, из которого, собственно, и приносила еду каждый вечер. Кажется, услышав о приходе владелицы, повара уже не ждали, чтобы Елена Владимировна подошла к ним с просьбой приготовить ужин на её семью, а сами спрашивали, чего бы её домочадцам хотелось отведать вечером. Завязалась приторная светская беседа. Ефим начал есть, не дожидаясь своей очереди, чтобы доложить в тарелку салат. Филипп налил себе сок, пока мама разглагольствовала о пустых вещах, но слушал он вполне внимательно. А Ефим торопливо набивал желудок и умело предугадывал: вот сейчас она закончит пустословить и обязательно спросит у отца, как прошёл его день, хотя ей критически плевать. И он, прекрасно зная это, начнёт с большой охотой наслаивать на вилку многочисленные цифры, поливать помоями своих сотрудников, партнёров — всех, кроме Филиппа. Его он, конечно же, похвалит за замечательную и плодотворную работу, за аккуратную руку, которой он вёл рабочий документ, за вдохновительные речи на планёрке… И после этого наступит самый омерзительный момент; отец положит тяжёлый взгляд на Ефима, скривит свои губы и спросит, как же дела сегодня у него. — Нормально. — следуя надоевшему до тошноты сценарию, бросил Ефим. Он знал, что этот ответ не понравится домочадцам, он знал, что все они хотят выпить его крови и услышать более увлекательный рассказ. Но всякий раз он бесконтрольно прикусывал язык, не зная, как развязать его в приемлемое красноречие. Да и потом, сегодня был не тот день. Ефим знал, что не был сегодня ангелом, как, впрочем, и всегда, а вопрос был задан исключительно для того, чтобы подвести к главному. — И всё, Ефим? Нормально? — естественно, не изменяя себе, переспросил отец. — С каких пор прогулять седьмой урок, эллектив и, до кучи, фехтование — это нормально? С каких пор неуд по истории — нормально? — Хотя бы с тех пор, как мне десять раз не нужен седьмой урок, эллектив и фехтование, — смело возразил Ефим, когда рука его нервозно замерла в воздухе вместе с полной еды вилкой. — Я же вроде говорил, что не хочу сдавать обществознание и махать огромной зубачисткой в трико. Ну, типа, раз пятьсот. А неуд по истории за болтовню. Это вообще не оценка, а безосновательное оскорбление моего дневника. — Допустим, — заправившись глубоким глотком виски и педантично утерев рот салфеткой, отец изобразил божественное терпение, а мать и Филипп в это время беспокойно переглянулись в ожидании недоброго разговора. Аппетит итак был ни к чёрту. — Фехтование тебе можно было бы и простить. Но учёба, Ефим… Сделала из неандертальца человека разумного. А прогул спортивных кружков — это систематическая безалаберность вместе с твоими ужасными оценками и поведением. Я уже устал от того, что мне через день звонят твои учителя и репетиторы. И без того проблем хватает. Я уже устал каждый вечер талдычить тебе, что твоя наглость переходит все границы. Лена, тебе нечего сказать? — Учёба — это очень важно, — подключилась мама, став очень недовольной и напористой. — И нехорошо, что в рабочее время твой отец отвлекается от важного совещания, чтобы поговорить с твоей классной руководительницей. Как если бы фрезеровщик вместо работы за станком играл с резиновой уточкой. — Резиновая уточка, — махнув вилкой, зацепился отец. — Очень тонко подмечено. Такое идиотское дело — решать твои проблемы, когда нужно работать. Ты никогда не был отличником, Ефим. И ты всегда доставлял нам неудобства. Был карапузом — дрался с мальчишками на переменах, лепил жвачки на парты. В седьмом классе зажимался с одноклассницей в туалете, хорошо бы между уроками, так прямо вовремя них! С девятого класса начал открыто конфликтовать с учителями. Но с этого учебного года ты стал просто невыносим. Прогулы и двойки стали твоей нормой. И это всё, твоё глупое подростковое бунтарство, в одиннадцатый класс, когда пора уже наконец повзрослеть и оставить свои детские игры? — Ты хоть понимаешь, какие важные события у тебя на носу? — вовлечённо участвовала мама, покорно играя веленную отцом роль, как бы подтанцовывая и аккомпанируя ему. — Экзамены и поступление! Думаешь, раз ещё не май месяц на дворе, об этом можно не волноваться? Ошибаешься! Весь твой год должен быть посвящён усердной учёбе. Знаешь ли, в хороший университет даже за большие деньги не берут лодырей. — И пусть тебя не прельщает, что с деньгами у нас всё в порядке, — гармонично дополнил отец; было видно, ему очень понравилось, что мама об этом заговорила. — Думаешь, раз твои родители обеспечены, можно из себя ничего не представлять? Можно позорить нашу фамилию во все стороны? Думаешь, Филиппу просто так всё досталось? Он всегда учился наотлично, весь год перед выпуском занимался волонтёрством, получал медали на соревнованиях, собирал безупречные рекомендации, чтобы сегодня стоять плечом к плечу со мной в нашей компании! — Да сколько можно, — Ефим цокнул языком и звонко бросил вилку. — Я очень рад за Филиппа. Он большой молодец, во! А я не хочу быть как Филипп! Мне это неинтересно. — Очень замечательно. Я это слышал много раз, — отец нахмурился, и на лице его отразилась кучкующаяся буря, набирающая силу. — И не смей делать такое лицо, не смей бросать вилку! Не нужно показывать свой гадкий характер. Где ты сегодня был, скажи мне, Ефим, вместо последних уроков и фехтования? — Я записывал песню. — сказал Ефим гордо и без тени стыда, зная, впрочем, что это покоробит и без того хлипкое спокойствие ужина. — Он записывал песню! — изумлённо взглянув на маму, повторил отец, а затем перевёл свой металлический взгляд обратно на Ефима, подавил его им как только смог. — Ты смеёшься? — Послушай, тебе ведь никто не запрещает писать песни, — заговорила мама, всплеснув руками. — Пожалуйста, пиши песни сколько влезет. В свободное время! — Так у меня нет этого сраного свободного времени! — опасно повысив тон голоса, возразил Ефим. — Вот я его и освободил. Для более важных вещей. — Для более важных вещей? — интонация отца истончилась зеркально тому, как истончилось и его терпение на этот разговор. — У тебя нет свободного времени, потому что ты должен учиться. Филипп вот любит собирать свои дебильные паззлы, и что? Скажи, Филипп, что? — Я вчера закончил собирать. — негромко отозвался Филипп, когда от него потребовалось участие. — Что, тот паззл, который бабушка дарила тебе в десятом классе? — указывая на абсурдность данного аргумента, Ефим с пристрастием посмотрел на брата. — Ты шесть лет собирал один паззл, серьёзно? Самому не смешно? «Уж и самой бабки у нас нет, а ты только собрал сраный паззл» — мысленно дополнил Ефим, решив, что вслух упоминать покойную радость его нелёгкого детства будет слегка кощунственно. — Да, Ефим, я шесть лет собирал один паззл, потому что до этого я был занят другими вещами! Которые действительно имеют значение для меня и моего будущего, — не сомневаясь в правоте отца, Филипп полностью поддержал его мнение. — Я люблю паззлы, но они бесполезны. Они не обеспечат меня и мою семью. Это просто ерунда. — Музыка — это не ерунда. Я хочу быть музыкантом, и я прямо сейчас делаю именно то, что важно для моего будущего, — продолжая настоять на своём, яростно защищать свою правду, Ефим становился всё громче. — Паззлы, может, и не обеспечат семью. Но музыка может! Почему меня никто не слышит, когда я говорю, что там можно зарабатывать большие деньги? Не хуже ваших! — Не повышай голос, — велел отец строго, выражая титаническое усердие в воздержании от громкого скандала. При каждом его движении и мать, и Филипп уже вздрагивали, ожидая травматического взрыва. Только Ефим продолжал подкидывать в костёр дровишек, будто только и ждал, чтобы всё дошло до крайней точки кипения. — Ты глупец, Ефим. Дело не только в деньгах, а в статусе! «Мой сын — музыкант» звучит хуже, чем «мой сын — инвалид»! Насмотрелся MTV и думаешь, вот это достойное занятие для человека из семьи Нестеровых? Мы древний дворянский род! Наши предки были в свите Ивана Грозного, а ты даже годы правления его запомнить не можешь, будто тебя это совсем не касается! И ладно, был бы ты бабой. Я бы тебе слова не сказал. Хоть сунул бы продюсерам в кишку слиток золота, чтобы сделать из тебя попсовую певичку, которая крутит задом на телевизоре. «Моя дочь — певица». Никто бы и бровью не повёл, будь так. Баба не очень умное существо, она для красоты, с неё спроса нет. Но ты мужчина, Ефим, так будь мужчиной! Как велела тебе природа. — Ничего, вон у Левкоевых, у Жеглова какие дураки растут, — всячески стараясь сгладить углы, вмешалась мама. — Что Пашка, что Вадим… Дураки. Поколение сейчас такое. Тяжело воспитать мужчину мужчиной, интернет делает из них чёрте-что. Девочки сейчас вздумали амбиции показывать, а мальчикам лишь бы развлекаться. Всё поперепуталось. — Да эти ещё малые дети, молчи, дура, — воспалённо бросил отец, смерив свою жену осуждающим взглядом. — И балуют их по самое не хочу, вообще их воспитанием не занимаются. Этому почти восемнадцать уже. Где мозги? — Вот именно. Мне почти восемнадцать. Не справились с воспитанием, так и полно. — очень тонко зацепил Ефим, чем в секунду распустил целую пряжу. — Закрой свой рот! Тяжело воспитать из ничтожества человека! Из куска дерьма не получится живописный собор, — тут уже отец бросил вилку, чего велел не делать сыну, и запил свою злобу горьким виски. Ему было очень неприятно слышать, что он не справился с воспитанием. — Ты безмозглое, безнадёжное создание. Иди к себе в комнату, Ефим. И скажи спасибо, что ешь до сих пор не с пола. Даже кошка больше заслуживает этого стула, чем ты. — Да пожалуйста. Как будто это я очень хотел сидеть здесь с вами и месить говно в тарелке. — задетый где-то в глубине души такими громкими словами, Ефим незамедлительно поднялся и направился к себе в комнату. В его голове эхом отражалось — «безмозглое, безнадёжное ничтожество, кусок дерьма», и это очень сильно его задевало. До сих пор. — Вот ещё что, — заставив Ефима затормозить, отец прицелился в его худую спину. — С этого дня мать будет забирать тебя из школы. — Что?! — оскорблённый и на год вперёд опозоренный перед всеми одноклассниками и даже девятиклассниками, Ефим развернулся и воззрился на своё ненавистное семейство. — Это бред! Я что, первоклассник, чтобы меня мамочка из школы забирала? — Отдай мне ключи от машины, Ефим. Слишком взрослым себя возомнил, слишком много себе позволяешь, — будто и не услышав его вовсе, продолжил отец. — Интеллекта у тебя не больше, чем у первоклассника, вот и будем с тобой обращаться надлежащим образом. Никаких гулянок даже в субботу. Из дома не выйдешь вообще. Никакого интернета и, тем более, никакой больше музыки. — Да ты с ума сошёл! — на лице Ефима красочным карнавалом отразился полный спектр негативных эмоций. Он вмиг представил себе такую чудесную жизнь по тюремным правилам. Ему это не понравилось. — Этого всего не будет. Ключи от машины я тебе отдам. Но гулять я буду, сколько мне угодно. И телефон — моя частная собственность. — Не смей так со мной разговаривать. Здесь нет ничего твоего! Здесь всё моё, — яростно тыкая пальцем себе в грудину, как мантру твердил отец. — И твоя свобода принадлежит мне как и твоя фамилия. Я принимаю решение, а ты никто и звать тебя никак, чтобы ставить здесь условия. Ты меня услышал? — Услышал. — переполняясь гневом и обидой, Ефим аж задрожал, и слепой от ненависти он даже не помнил, как напихал в сумку свои вещи, бубня себе под нос проклятья и ругательства. «Здесь нет ничего моего. Здесь всё твоё. Я никто и звать меня никак. Я услышал. Услышал.» — повторял Ефим озлоблено, с трудом сдерживая ком в горле. — «Ты прав. Я ненавижу тебя. Ты прав. В одном ты ошибся…» — В одном ты ошибся, — одетый, обутый и с сумкой наперевес заявил возникший в кухне Ефим. — Здесь всё твоё, кроме моей свободы. Я ухожу. И ты больше не будешь мне указывать. Никогда в этой жизни. Мне не нужна твоя фамилия. Забери себе. Сколько хочешь. Я буду тем, кем хочу, и ты этого не отнимешь. Вся семья уставилась на него как на прокажённого. Но не так, как обычно, а ещё хуже. Они картинно замерли на несколько секунд, будто были сфотографированы, и Ефим почувстовал сладострастное отмщение. Это чувство расползалось по его воспалённой грудине холодным мёдом, поглощая прежние ненависть и печаль. — Ты с ума сошёл? — первым ожил Филипп. Он обернулся вполовину и осмотрел Ефима со смесью замешательства и досады. Казалось, в его глазах даже немного оттенялся страх, он воспринял заявление брата достаточно серьёзно. — Очень интересно, — бойко выразился отец, и в его тяжёлом тембре потонуло какое-то слабое мяуканье испуганной матери. — Уходи, Ефим, раз хочешь. Но не думай, что я позволю тебе вернуться обратно, когда героизм перестанет щекотать твою жалкую жопу. — Кирилл… Не говори так, он же наш сын. — еле слышно окликнула мама, осмелившись воспротивиться заявлению отца. — Лена, ты здесь тоже ничего не решаешь. Хочешь поспорить, и вместо одного бездомного в приюте будет двое. Если забыла, по брачному договору в случае развода тебе не достанется даже твоя косметичка, — решительно осадил отец, и мама в тот же момент сломлено замолчала, бросив попытки вступиться за право сына вернуться домой. Смакуя свою абсолютную власть над женщиной, отец повернулся обратно к Ефиму и собрался продолжить то, что говорил, но тут зазвучал Филипп. — Как это?.. — слова его в контексте всего происходящего звучали не меньше, чем глупо, но это, по крайней мере, было его честной и искренней реакцией. — Папа, как так можно? Мы же семья. Не говори Ефиму, что он не сможет вернуться. И… Разве можно… Как можно так маме… — Вы что, белены объелись? Не смей открывать рот, пока говорит твой отец. Прояви уважение, — ответил отец уже Филиппу, и это сработало также замечательно, как и с мамой. — Так вот, Ефим. Я могу сделать вид, что ничего не было, если ты сейчас же вернёшься в комнату. Но если выйдешь за порог… — Спасибо, воздержусь, — громко перебил Ефим, пресыщаясь чувством гордости и собственной значимости. — Вы все жалкие. Умалишённый деспот и две гавкающих возле него псины, которые не могут отойти от ноги хозяина. Я ненавижу вас и желаю вам провалиться. Спасибо, что дали жизнь, но управлять ею я не позволю. Я всё сделаю по-своему, и вы обо мне ещё услышите. И мне не нужно право вернуться. Единственное, что меня портит — это вы все. Без вас мне будет гораздо лучше. Я докажу вам это, слышите? Докажу. Прощайте. Ненавижу. С этими словами и отбиваясь от всего, что бранью летело вслед, Ефим торопливо выскользнул за дверь и громко ею хлопнул. Он ощущал себя воинственным героем блокбастера, за спиной которого раздался мощный взрыв. И он не собирался оборачиваться.

11 декабря 2013 года, 20:01

«Принятие»

Непрерывный поток бурной мысли Адам выслушал без единого звука. С каждой услышанной фразой, круто наращивающей сюжет, он все шире раскрывал глаза от удивления. А Ефим продолжал наполнять свою историю всё новыми и новыми деталями. После подробного рассказа о роковом семейном ужине, переполнившем чашу его терпения, он не прекратил живо описывать события, которые пережил. — Я несколько дней скитался по друзьям. Я не ожидал, но… В конце концов у меня не осталось друзей. Не тех, к кому я мог бы пойти… А вообще… Друзей. От меня отвернулись все. Последние две ночи я провёл на вокзале. Думал уехать в другой город и начать жизнь с чистого листа, но в итоге денег хватило только чтобы напиться до потери памяти, — повествовал Ефим ужасающе, сотрясая чувствительную душу Адама как землетрясение — японский городок. — И вот… Дальше ты сам знаешь. Я понятия не имею, как я оказался в этом районе, я же из центра… Может, пошёл, куда глаза глядят. И где мои вещи… Наверное, украли. Там документы были, телефон, шмотки брендовые, дорогущие… Адам, прости меня. — Троф… То есть… Ефим… Я даже не знаю, что сказать, — когда тот наконец умолк, Адам подал слабый голос, такой подавленный, будто это он был главным героем рассказанной Ефимом истории. — И ты решил соврать про амнезию, чтобы… Чтобы… — Нет! — в ту же секунду отрезал Ефим, как только Адам запнулся, не зная, как сформулировать неприятную догадку. — Я правда ничего не помнил. Ничего. До того самого момента, пока ты не заговорил о том, что хочешь быть музыкантом… И эта фраза… «Говоришь как отец». Меня будто током шибануло, ко мне сразу вернулись все мои жалкие, ничтожные воспоминания… Я так хотел вернуть себе память. Но лучше бы я и дальше ничего не помнил. — Вот почему ты не признался сразу… Что вспомнил, — осенило вдруг Адама, когда он увидел, с какой тоской и тяготой Ефим говорит о своей вернувшейся памяти. — Но… Если так подумать, это же чудно, друг. Ты не на улице. И если думаешь, что я выгоню тебя только из-за того, что к тебе возвратилась память, ты ошибаешься. Мы что-нибудь придумаем. — Правда? И даже… После того, как я с пустого места нагрубил тебе? После того, как утаивал всё целые сутки? — неверующе переспросил Ефим, глядя на Адама очень пронзительными, влажными глазами. Стало видно, глядя в окно, Ефим уже представлял, как скоро вновь окажется на улице. Он не верил, что Адам, по доброте душевной, позволит ему и дальше оставаться у него. «Дошёл от вокзала на своих двух! Да тут же часа два башмаками снег месить… Повезло… Повезло, что мы пересеклись.» — размышлял Адам, оглушённый настоящим шоком. Как мальчик, угодивший в детский дом, он не только обладал собственной уникальной трагической историей, но и бережно хранил истории других ребят. Которые, право, бывали столь хитры в концентрации трепещущего ужаса, что можно было уже получить некоторый иммунитет к подобным рассказам. И Адам заранее понимал, что, возможно, найденный им юноша пережил многое. Это и послужило причиной проявить доброту и милосердие. — Разумеется! — само собой ответил Адам. — Я хотел помочь тебе найти семью на случай, если они тоже тебя ищут. Объявления я расклеивал не для того, чтобы от тебя избавиться, если ты об этом. Но я оставлял волю случая и на то, что у тебя попросту нет семьи. Что ты не просто так напился и потерялся невесть где. Но то, что ты богатей из знатного рода… Об этом я, конечно, не подумал. — Очень смешно, — уловив породистую иронию, болезненно хмыкнул Ефим. — Это правда всё смешно. Все мои друзья… Все, с кем я дружил ещё с песочницы. Они выбросили меня из своей жизни, будто я коробка из-под пиццы. Но вот какой-то странный парень с улицы не только вызвал мне скорую, но и навестил меня в больнице, забрал к себе… Скажи мне честно, Адам, ты что, людоед? Хочешь усыпить мою бдительность и сварить из меня бульон? — Ты, друг, не обижайся, — весело прищурился Адам, обрадовавшись, что Ефим нашёл в себе мужество для юмора. — Но бульон из тебя получится никакой. Пустая вода и то питательнее будет. Они обменялись тяжёлыми смешками, и на несколько мгновений кухня утопла в задумчивой тишине. Ефим пустыми глазами смотрел на облитый чаем листок со своей фотографией и никак не мог поверить, что Адам потратил столько сил, времени и денег не ради того, чтобы поскорее выставить его за порог. Адам, словно почуяв это, заговорил. — Слушай, ты и сам это знаешь, но я скажу тебе вот что: друзья твои, мало того, что ничерта тебе не друзья, они ещё и растрёпанные шакалы с крошечными сердцами. Мне жаль, что тебя окружали такие беспринципные и пустые люди. Но в моём мире… В моём мире как-то не принято выставлять друзьям список требований, которым они должны соответствовать. И самое главное, в моём мире не принято бросать тех, кто оказался в беде. Мы подыщем тебе работу, поставим тебя на ноги. И я буду рядом с тобой не только когда ты станешь успешным востребованным артистом. Я буду рядом, пока ты будешь день за днём идти к этому. Я буду рядом, пока у тебя нет ничего за душой. — Адам… Можно тебя обнять? — не сдержав порыва нежных чувств, попросил Ефим. Адам ничего не ответил и обнял его первым. — Даже не верится… Что ты будешь делать это всё без какой-либо выгоды. Просто так. — Ну почему же, — усмехнулся Адам, отстраняясь. — Мне это очень даже выгодно. Ты хочешь быть музыкантом. А я хочу работать с музыкантами. Мы полезны друг другу. Видишь, какой я меркантильный и расчётливый? — Как тебе только не стыдно, — улыбнулся Ефим, отведя куда-то взгляд. — Я, похоже, тот ещё счастливчик. Умею свалиться на голову кому нужно. А отец ещё говорил, что я ничего нормально сделать не могу. Знал бы он, как я удачно в сугроб угодил. — Это точно, — вместе с ним посмеялся Адам. — Может, поговорим о нашем сотрудничестве? Раз уж тебе полегчало. Давно ты занимаешься музыкой? — Нет, недавно, — ответил Ефим, почесав светлую макушку. — Всего пару песен записал. Хотя мечтал я об этом с самого детства. Мне так нравилось смотреть на артистов, которые купаются в обожании. — Интересно, — отсканировав его слова в свой разум, Адам сразу же обратил внимание на то, о чём именно говорит Ефим. — Так ты хочешь заниматься творчеством или стать знаменитым и заработать много денег? — Знаешь… — Ефим посмотрел на него так, будто сам до нынешнего момента не знал ответа на вопрос. — Я с тринадцати лет пишу стихи. И с тех пор я понял, как приятно выражать свои негативные эмоции с помощью творчества. А негативных эмоций у меня так много, что хватит всю планету накормить. Но я не из тех мечтательных слюнтяев, которые готовы питаться святым духом. Если что-то можно превратить в заработок, то я просто обязан это сделать. — Это разумно, — согласился Адам, мысленно отметив, что ребёнок из такой семьи просто не мог мыслить иначе. — Это хорошо, что у тебя есть предпринимательская жилка. Я бы тоже был не прочь просто заниматься любимым делом и не париться, где взять денег. А мои родители, как-то, знаешь… Не научили меня этому. Они наоборот были противоположным примером. Вот у твоего отца… Если ты не против. У него законный бизнес? — Он автомобильный дилер, — ответил Ефим и отпил немного из своей чашки, безразлично махнув рукой в знак того, что ему не сложно об этом поговорить. — Конечно, наш род был знатным при царях. Но затем, как ты, наверное, знаешь, всех бояр раскулачили. Так что мой прадед потерял очень многое из того, чем был богат. Деду удалось немного наладить дела, у него были хорошие мозги и связи, но после развала совка моя семья в лице отца снова вынуждена была искать пути вернуть себе былое величие. Я не уверен, насколько чисты были дела отца в девяностые, но сейчас у него точно полностью законный бизнес. — Как любопытно… — изумился Адам подлинно и поднялся с табуретки, чтобы тоже сделать себе чай. Он всё-таки порядочно замёрз, расклеивая бесполезные, как оказалось, объявления, но с порога Ефим так его потряс, что он даже думать забыл о чае. — Я имею в виду… Твой прадед, твой дед и твой отец — у них у всех, как будто по судьбе, тяжёлый труд в погоне за богатством. И кто бы мог подумать, что ты сейчас в ровно такой же ситуации! — А ведь правда, — Ефим вдруг замер, осознав сказанное Адамом как роковой символизм. — Значит ли это, что, в конце концов, меня ждёт успех? — Определённо значит! Я запрещаю тебе сомневаться, — вдохновенно заявил Адам, насыпая сахар в кружку. — Видно, тебе тоже передалась родовая хватка. Так что ты справишься. — Даже не знаю, — Ефим громко глотнул чая и неприязненно сморщился. — Ты вроде хвалишь, а мне как-то неприятно… Не хочу иметь с ними ничего общего. Трофим Пекарев, это, конечно, чудовищно… Но лучше, чем Ефим Нестеров. — Не говори так, — не поддержал его Адам. — Твоя амнезия была тебе дана, чтобы ты подумал о том, как хорошо знать своё прошлое, даже если поганое. Вспомни, в каком отчаянии ты был ещё вчера, когда понятия не имел, откуда сам взялся. И пусть твой отец — противоречивый человек. О чём я и говорил. Мои родители смогли только внушить мне, что честным способом наплаву не удержаться. И я даже какое-то время верил, что у меня нет выхода, кроме как пойти по их стопам. Но это не так. Они не были хорошими родителями или хотя бы людьми, но мне не стыдно, что я их сын. Я просто знаю, что могу быть лучше, и для меня это повод гордиться. — Имеет смысл… — неразговорчиво ответил Ефим, потому что в мыслях было слишком много всего. — А твои родители… Что они такого делали? — Всё, что только можно представить, но в основном наркотики. Они скотчем приматывали ко мне пакеты с героином, надевали на меня ужасно колючий свитер, а сверху — красный плащец. И все думали, что они — родители потного толстого ребёнка, а не перевозчики запрещённых веществ. Щёки у меня правда были пухлые, так что всё прокатывало наотлично, — преспокойно рассказывал Адам, будто не было в его словах абсолютной дикости, от которой у Ефима едва глаза в чашку не вывалились. — Ещё я помню четыре пистолета в своём дошкольном рюкзачке. А одно время мама даже знакомилась с женщинами и подманивала их работать на жуткого дядю Вилиса. — Кто такой дядя Вилис? — спросил Ефим с щекочущим его любопытством. — Сутенёр, конечно. — глухо бросил Адам и стал громко размешивать сахар в чае. — Конечно… — обомлел Ефим, который с подобным сталкивался только в кино. И всё-таки, у всех людей всё по-разному дерьмово. Адам вызывал у него настоящее восхищение. В таких крохотных и угрюмых квартирах Ефим отродясь не бывал, он бы и в прежний дом умирающего парня с улицы не потащил, прошёл бы мимо, а тут такой широкий жест. Не имея практически ничего, Адам готов был предложить ему целый мир. К тому же, от этих россказней о перевозке наркотиков и оружия Ефим едва язык не прикусил. — Тут, знаешь ли, друг, историй хватит на сотню вечеров, — невольно вспоминая тучный образ лысого и устрашающего дяди Вилиса, вспоминая его волосатую бородавку на щеке и незаметно содрогаясь, пообещал Адам. — Но пока отложим. — Отложим, — снова вторил Ефим, глядя пусто в свою чашку. — Ты, наверное, хочешь поговорить о том, куда я пойду работать и как скоро это случится. — Конечно. Я бы и рад тебя кормить в обмен на то, что ты обязательно вспомнишь это, когда станешь знаменитым. Но нет такой возможности, — открыто сообщил Адам, намекая на собственную бедность. — Я тебя не тороплю. Тебе хотя бы подлечиться, не нарушая постельного режима. Но долго обеспечивать нас обоих у меня вряд ли получится. Если только не заняться всёрьез минуса́ми… — А что с ними? С минуса́ми? — живо заинтересовался Ефим. — То есть… Я не в этом смысле, что займись-ка этим и обеспечь мне безбедное будущее. Я, конечно, буду искать работу. Желательно без официального устройства, потому что… Спокойно восстановить паспорт я смогу только когда мне исполнится восемнадцать, а это только в конце января. Но не об этом. — Да, знаешь, я иногда продаю биты. По триста рублей за штуку, а пять штук — за тысячу. Видишь, даже определённый прайс-лист имеется. Но у меня только один постоянный покупатель. Да и то, постоянный… Не в плане, что постоянно что-то покупает. В плане, что всегда рано или поздно возвращается. Но чаще поздно. — немного неловко пояснял Адам, усаживаясь на табуретку с мыслью, что Ефим явно вынашивает коварный план сделать его стул своим. — У музыкантов должны быть друзья музыканты, — сразу же включившись в продажи, стал думать Ефим. — Или у них у всех есть свои битмейкеры? — Ну… У этого конкретно человека вообще почти нет друзей. Не то что музыкантов, — смешанно бормотнул Адам. — Он не распыляется. И у него довольно узкий круг общения. Мы болтаем иногда о разном, но, похоже, я единственный его знакомый, связанный с этим. Музыка — его хобби, не основное. Так он вообще юрист и работает в этой сфере. — Я тоже в этом одинок, что уж там, — вздохнул Ефим откровенно. — Я записывал на профессиональной студии. Говорил там с кем-то иногда, но связи наладить не успел. Так что даже посоветовать тебя некому. — А я вас как-нибудь, может, познакомлю… Пора уже что-то менять, — решительно рассудил Адам. — Может, ты дашь послушать что-нибудь из своего? Если ты публиковал. — Последнюю не успел. Мне прислали готовый файл, но он утерян вместе с телефоном, — прискорбно объявил Ефим, и они вежливо помолчали в дань уважения файлу несколько секунд. — Но Вконтакте есть кое-что. Если одолжишь ноутбук, я зайду на свою страничку. — Конечно, — охотно согласился Адам, отправившись сразу в комнату за ноутбуком. И через несколько минут он уже вводил имя исполнителя под диктовку. — Янг… Спи-ри-т. Погоди, это же… Твой партачок, о котором ты мне говорил? — Ага. Теперь я знаю его историю, — похвастался Ефим, машинально коснувшись пальцами партака, на котором был взгляд Адама. — Набил ночью в ванной после банки «Ягуара», раскрошив школьную ручку. Дурацкое, на самом деле, прозвище… Надо бы поменять. — Досталось тебе, наверное… — представил Адам, вглядываясь в экран ноутбука. — Досталось. Но я только этого и хотел. Иначе бы спрятал, — Ефим только пожал плечами и почему-то прикрыл эту татуировку, почему-то стало ему не по себе. — Слушай… На самом деле, этой песне два месяца, и я как бы немного её перерос… Не то что бы она ужасна… — Да брось, — тепло улыбнулся Адам и махнул только рукой, поставив найденную песню на проигрыш. — Не может быть она ужасна.

Young Spirit — Ты больше не одна [Куплет] Закрываю глаза, улетаю в рай До завтра не будет меня, не теряй Мои мысли придумали мне иной мир Вдали от поганых домов и квартир Молодая душа, мне подвластно всё Но я ведь знаю, не сбудется сон Всё будет потом, буду счастлив потом Каждый день взлетаю сломанным крылом Каждый день я иду напролом В доме огня я сгораю один Люди вокруг не увидят причин Они все продаются, я пришёл в магазин Ты детская раскраска, а не картина Я падаю, падаю, падаю, падаю Умоляю всех богов дать мне ещё сил Все мои грехи уже невыносимы Все мои благие меры иже с ними [Припев] Ты больше не одна С тобой всегда буду я кошмаром Ты больше не одна Я сожгу твой мир пожаром Ты больше не одна Я навечно буду рядом Ты больше не одна А я один

— …Беру свои слова обратно. Это ужасно. — опустошённо сказал Адам, дослушав жалобный писк скрипки до самой последней ноты. — Да… — смущённо хохотнул Ефим, сделав вид, что его не уничтожил этот комментарий. — А что именно тебе не понравилось? — Ну… — Адам, видно, смутился не меньше Ефима, не зная, как выразиться так, чтобы его не обидеть. Но если он хотел быть второй рукой артиста, молчаливым соавтором песен, ему непременно требовалось выработать в этом стойкость. — Слушай, у тебя есть потенциал. Я вижу, как ты стараешься выразить в одной песне сразу все беды человечества, но… Тебе сперва следует обратить внимание на темп. Ты совершенно не попадаешь в мелодию. Текст не так уж плох, но к музыке он не подходит. Подача всё решает. Для этого и нужен хороший минус, рукастый звукорежиссёр с хорошим слухом. Стихи Пушкина можно прочесть так, что уши сгниют. И в то же время, даже если текст не очень, его можно подать так виртуозно и качественно, что он сам будет бить в челюсть каждого, кто попытается критиковать. Твоя же песня… Она как бы… Прости, друг, но твоя песня совершенно беспомощна. — Может, ты и прав… — переступив собственную гордость, согласился Ефим. — Мне тоже казалось, что чего-то не хватает. Эта студия, где я писал звук… Они никчёмны также, как и песни, которые выпускаются под их руководством. Типа… Это для богатых детишек вроде меня, которые приходят, чтобы распиарить в итоге своё ненужное говно по радио и выступать на поп-сцене. Преимущественно, во всяком случае. Там нет никакой критики со стороны звукарей. Ни-ка-кой. Каждый раз, когда я пытался с ними посоветоваться, у них было для меня одно только слово — «отпадно!». Поэтому сейчас, мне хоть и неприятно, но я благодарен тебе за твои слова. Это хотя бы честно. — Да… Держу пари, эти жадные гады потом ещё и обсмеивают вас между собой, — неприятно для Ефима выразился Адам. — Нет бы иметь хоть немножечко чести, чтобы фильтровать мусор и давать какие-нибудь дельные советы тем, у кого реально есть шанс развиваться. Но с девяностых так. Там нет мозгов, только прибыль. — Может, и хорошо, что я вот так спасся от этого фальшивого глянцевого мира, — утешал себя Ефим. — Я ещё не слышал твоих работ, но ты, кажется, много понимаешь в этом. А главное, не продал душу за бабки. — Этот парень, про которого я говорил… Его зовут Федя, и он очень-очень талантливый человек, — неожиданно поделился Адам. — Я могу вас познакомить. Главное, не показывать ему эту твою песню, но по общению вы вполне можете сойтись… Те, кто топит за качественное искусство в эру потребления, должны держаться вместе. И не обижайся, я не пытаюсь сказать, что ты ничтожество. Но тебе явно не помешает набраться опыта у маэстро. — Я не против, — неуверенно сказал Ефим, не зная, откуда в нём эти смирение и покладистость. Адам говорил правильные вещи, но в любом другом случае Ефим не стал бы слушать ничего, кроме похвалы. Даже учитывая то, что сейчас он ругал студию звукозаписи за полное отсутствие конструктивных замечаний. Видимо, мнение Адама и правда в одночасье заимело для Нестерова большое значение. — Если он действительно крут и преследует те же идеи… Я правда хотел бы не только срубить бешеных денег, но и стать реально крутым исполнителем. Типа… Реально крутым. Я хочу, чтобы на меня равнялись. — Вот мы и выявили твою истинную потребность, — странно улыбнулся Адам. — Знаешь, вам обязательно, обязательно надо познакомиться. Федя вообще не ищет признания народа и не собирается ронять индустрию дебильных песен. Но, поверь мне на слово, он настолько талантлив, что точно мог бы это сделать, если бы только захотел. Так что, пообщавшись с ним, ты найдёшь то, что тебе поможет. — Спасибо тебе, Адам. Я должен был сказать это раньше. Ты дал мне причины и силы жить дальше, — расчувствовался Ефим, осознав, что этот случайный человек с улицы за пару дней сделал для него больше, чем всё его окружение за целую жизнь. — А теперь, может, покажешь что-нибудь из своего?.. — Этот бит я назвал «Antisocial». — гордо озвучил Адам, презентуя своё творчество. Вступление наполнилось электронными гитарными аккордами. Заранее установилось мрачное настроение, мелодия текла медленно и предостерегающе. Примерно на двадцатой секунде вступление перешло в основное звучание. Плавно добавился бас, вместе с редкими потусторонними звуками потеснивший гитарное звучание. Хотя гитара играла отчаянно и тягуче, вместе с тем её голос казался довольно кротким. Ближе к минуте всё резко стихло. Вместо гитары вдруг зазвучал какой-то поднебесный тембр — так Ефим мог его описать. Нечто, похожее на гудение планет в космосе или звуки, которыми наполнен мир ангелов. Нечто светлое, к чему добавился кик, зазвучавший как сердцебиение и периодические раскаты грома. Ефим испытал особенные возвышенные чувства на каких-то секунд десять, когда мелодия вдруг вернулась в прежнее русло. Завершилась композиция звуком вытаскивания кассеты из музыкального проигрывателя, а Ефим за это время вознёсся к чему-то божественному и недостижимому. Ефима услышанное впечатлило. Эта мелодия пронизывала его как стойкие дождевые ленты, овивающие одежду в страшный ливень. Многообразие разномастных звуков не ощущалось как излишек, каждая контрастная тональность здесь смотрелась удивительно уместно. Кроме того, Ефиму даже показалось, будто он услышал какую-то цельную историю, узнал о важном событии, которое имело чёткие границы, будучи абсолютно неуловимым. Это натолкнуло Нестерова на мысль, что Адам имеет если не магический дар, то очень глубокий внутренний мир, который подстёгивает его на создание такого осмысленного звучания. Ему вмиг сделалось лишь стыднее от своей уродливой песни, а мнение о том, что Адам — незаменимый и мудрый советчик, прочно закрепилось в сознании. Теперь уже он смотрел на его замечания совсем иначе. Адам действительно уверенно плавал в водах музыкальных нот и тональностей. Он имел полное право учить и направлять кого-нибудь. И он был не просто человеком, нажимающим кнопки. Он понимал, как и что нужно делать, чтобы окрылить звуковые дорожки, заставить их порхать по ушам. Ему удалось возвести новую непорушимую скрижаль в голове у Ефима, теперь он знал: без талантливого звукорежиссёра всё пропадёт пропадом, без талантливого звукорежиссёра никак. Потому что Ефим понимал, что те однообразные банальные минусовки, с участием которых писались немногие, к счастью, его песни, были пусты и ничтожны перед многогранными творениями Адама. Понимал, что с такой роскошной музыкой и впрямь любая песня станет во сто крат дороже. Ефим даже осмелился подумать, что нашёл человека, за которого нужно держаться всеми конечностями. Он почему-то уверовал в то, что не встретит никого более подходящего, даже если будет искать с особым усердием. — Это… Не думал, что могу сказать подобное про музыку без слов… — впечатлённо начал Нестеров. — Но это глубоко. Хочу написать текст на этот бит. — Дарю. — щедро улыбнулся Адам. — Серьёзно? — Ефим с удивлением распахнул губы и через секунду тоже улыбнулся. — Послушав мои потуги… Даришь… Такое?! — Маякни мне, когда будет текст будет готов. — завещал ему Мартусевич, сложив пальцы правой руки в жест «трубки». Прочие композиции Адама тоже навеивали какие-то абстрактные размышления. Он писал разные минусовки, но в едином стиле. Что-то их определённо объединяло. Общее тоскливое, тусклое, задумчивое настроение. Ефиму это определённо подходило. Он определял себя человеком достаточно меланхоличным и склонным к изучению сакральных смыслов, постижению чего-то великого и созданию философии своей собственной. Потому мрачные мотивы в звучании страшно притягивали его. До сей поры он даже не углублялся в музыку. Ему казалось, чего-то примитимного и однобокого вполне хватит. Ему казалось, музыка не играет такой роли. Ему казалось, текст гораздо важнее и является ключевым фрагментом, который составляет успех. Он ошибался. Ошибался настолько, что готов был это признать.