Империя

13 декабря 2013 года, 13:13

«День неприятностей»

— Почему так холоден ноябрь… Почему сугробы — твари? — старательно выдумывал Ефим, стоя перед окном и раздвинув шторы в поисках вдохновения. Вдохновения было не видать, а вот создать стихотворный шедевр с лёгкими оттенками мрачной философии очень хотелось. Душа требовала поэзии. — Нет… Никуда не годится. Минувшие два дня Ефим провёл рабом своего тела. Он старался поправить здоровье и избавиться от последствий своих злоключений. Сегодня он чувствовал себя гораздо лучше, и кожа под бинтами начинала выздоравливать. Температуры не было со вчера. Насморк и першение в горле по-прежнему мучительно преследовали, но уже в гораздо меньшей степени. Это радовало. Поскольку в часы особенной немоготы его могли утешать только острые шутки Адама. Когда Адам уходил на учёбу, Ефим начинал маяться. По утрам ему бывало очень дурно, и он не вставал с постели, дремля до последнего. К полудню становилось сильно легче, он вылезал из укрытия одеяла и начинал немного скучать в отсутствие нового друга. В комнате у Адама было узко и плотно из-за громоздкой кровати, угрюмых деревянных шкафов и напольных дубовых часов с очень хмурым видом. Над кроватью он развешивал плакаты и вырезки из журналов. Всё это Ефиму нравилось рассматривать, он узнавал таким образом самого автора инсталляции. В основном эту увертюру составляли музыкальные плакаты, но бывали и философские манифесты, и трогательные фото, и даже какие-то бессмысленные предметы, вырезанные с глянцевых страниц. На вкус Ефима не хватало эротических картинок. Уж над кроватью! Живи он один, всё бы облепил, да так, чтобы ни обрывка этих унылых обоев не выглянуло. Не было ни одной карамельной блондинки в джинсовых шортиках, ни одной… И это тоже кое-что говорило об Адаме. Видимо, он был человек через край приличный, чтобы украшать свои холостятские стены изображениями полураздетых женщин. Конечно, всё сейчас понемногу появлялось в интернете, но плакаты с яркими красотками в купальниках вряд ли скоро потеряют от этого в цене. В свободном доступе Ефима были книги. Старые потрёпанные шедевры русской классики внушительной компанией и немногочисленные новенькие, породистые тома из класса научной фантастики и редких детективов. Адам считал небольшую личную библиотеку огромным поводом для гордости, потому что для студента, живущего на пособии, регулярная покупка книг была недосягаемой роскошью. Но книги не привлекали Ефима особенным образом. Он был не любитель читать. Максимум листал временами автомобильные журналы, чтобы почерпнуть для себя новости авторынка и какие-то полезные факты, за счёт которых можно блеснуть в разговоре как грамотный автолюбитель. Это скорее даже было привычкой; в родительском доме только и разговоров было, что о машинах. Словосочетание «японский автопром» звучало в его стенах хотя бы один раз в день, а сколько катологов отец приносил с работы… Адам также разрешил ему в любое время пользоваться ноутбуком, но сегодня забрал его с собой на учёбу, поэтому заняться Ефиму было совершенно нечем. Всё, что у него было — ручка, бумага и собственные мысли. Таким образом Ефим старался подготовить себя к встрече с загадочным Федей. Ему хотелось сделать парочку дельных набросков, чтобы презентовать себя с лучшей стороны. Адам уже успел включить ему пару композиций из репертуара артиста с интригующим псевдонимом «Развалины разума». Ефим был под сильным впечатлением, хотя вида постарался не подать. Развалины разума, в миру не к месту простовато — Федя, взаправду оказался виртуозным стихоплётом с очень сложным и насыщенным слогом. Одно только имя, под которым были публикованы его немногие, но увесистые работы, стоило многого. Наряду с этим Ефим сокрушался — какой ещё такой «Young Spirit» и как в его голову пришло такое несерьёзное прозвище? Развалины разума! Вот это величественно и уважаемо, вот это броско, умно и очень любопытно! Кем может быть незамысловатый простецкий Young Spirit рядом с могущественным и всеобъемлющим Развалины разума? Ефим не только представлял, как опростоволосится, представившись своим бестолковым имечком. Но и против своей воли оттеснял где-то на фоне прочих мыслей незатейливый классический хип-хоп наигрыш на грани ритм-энд-блюза, со стихами, поразительно легко ему запомнившимися. В этих мотивах даже словно был какой-то привет для Майкла Джексона — не по тексту, но по лёгкому летучему звучанию. Таким образом, становилась явно, что мелодия навеяна музыкальными эталонами восьмидесятых годов. Что касалось читки, она тоже впечатляла и верно потому так стремительно въедалась в мозг. Строчки отскакивали от зубов исполнителя как звенели монетки, ударившиеся о кафель. Чётко, ярко, привлекательно.

Развалины разума

Пьяница утром в метро

Горчичный костюм чуть велик

На туфлях воронья роспись

Дядя-планктон, ты что-то поник!

Твой темп смешан в закись азота

Все-все-все каши лиц в метро

Кричат, обливаясь потом

Филиал преисподней откроет двери

В новое-новое утро

Я чуть взлохмачен, и пусть

Я проспиртован и пуст

Мне чужда рабская грусть

Я, может, глумлюсь и может убью себя

Убью водкой и мыслями глупыми

Зато за мной по пятам не шагают

Долги и маршрутка, платки и петрушка

Я гадил на вашу систему

Хоть с ней и отпали традиции

Я задом сиял на ваш мир

Блевав за забор по инерции

Бью своё сердце

Бью-бью-бью своё бедное сердце

Химическими соединениями

Которые запрещены властями

А не этой старинной тоской

Уйду на покой, уйду на покой

Я не тот поэт, что нужен миру

Что живёт в романтичных сердцах

Я вселяю в вас отвращение

Или даже животный страх

Я держу нож в штанах, а не пошлость

Я держу злость в устах, а не прошлое

— Я держу злость в устах, а не прошлое… — бесконечно вторил Ефим, не отходя от окна, будто осматривал он свои владения, а не заснеженный двор и унылые пятиэтажные дома. — Как же было дальше? Как? Забыл… Так смело и интересно. Что я ему скажу вообще? Тому, кто в двухминутную мелодию уместил целый столп прописных истин. Чем действительно можно было заняться, пока Адама не было рядом — сомнениями и волнениями. Ещё со вчера Ефима грыз невыносимый стыд за разговор на кухне, где он был таким откровенным и беспомощным. Не нужно было так открыто о своём дерьмовом положении, не нужно… Разумеется, Адам и сам понимал, что у Ефима дела плохи. Необязательно было ещё и жертвенно распинать себя на кресте отчаяния и страха, вслух произнося всякие жалкие вещи. Да и потом, несмотря на то, что Адам внушал своим видом только спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, Ефим вдруг подумал, что нельзя так доверять. Нельзя никому и никогда. Даже тем, кто этого заслуживает. Образовавшаяся в его душе вера в необходимость закрепоститься была логична и вполне постижима всяким умом. После такой череды предательств, как ему было не сомневаться? Но сделанного было не воротить. Слов было не собрать и не затолкать обратно себе в глотку; он дал волю эмоциям, и Адам словил их все, уложив трепетно к себе в воспоминания. Нужно было двигаться дальше, забив этот постыдный случай до смерти камнями отрицания в своей голове. Young Spirit никуда не годится. Молодой Дух должен был исчезнуть. Ему нужно было новое имя, такое, которое вызывало бы интерес и уважение. А времени было всё меньше, и символичное число на часах давно уже прошло. Показывало без пятнадцати два. Совсем уже не символично. Обычно и скучно. Бессмысленно. Хотя для кого-то, может, это было и не так. Ефим смотрел в окно; по двору бродили дети со школьными рюкзаками, маленькие совсем ещё дети, которые бодро прыгали за своими родителями, возвращаясь с уроков. Для них без пятнадцати два было очень радостно. А вдруг сейчас, в эту самую минуту и секунду, венчался кто? Счастливые молодожёны стояли перед седым бородатым стариком в нарядной рясе, предвкушая семейную жизнь в приятных заботах? Для них без пятнадцати два означало путь к взаимопониманию, поддержке и единению с родственной душой. Как минимум иллюзорно, как максимум — они правда имели шанс на то, что их ждёт счастливое будущее друг с другом. Да и наверняка, в эту самую минуту кто-то появился на свет, завопил истошно, весь красный, сморщенный и очень уродливый — такими мы все были, когда только вылезли из матери. В любом случае, без пятнадцати два становилось судьбоносным временем для того, чья жизнь начинала свой неторопливый отсчёт. И для людей, в чьей семье произошло пополнение, это тоже было очень счастливое событие. Впрочем, не только счастливые события можно было приурочить к важным. В ту же минуту, когда все женились, сношались и плодились, кто-нибудь обязательно и умирал. Чьё-то сердце прекращало своё биение, прекращая вместе с тем путь мыслей, воспоминаний и стремлений. Это было трагично, но, несомненно, важно. День смерти — да, едва ли неважное событие. День смерти. Ефим подумал об этом несколько мгновений, тогда как его вдруг осенило. Он ощутил прикосновение спокойствия к своим плечам. Хотя бы что-то у него оказалось схвачено. Этого, конечно, было мало. Но он стал с тройным усердием дожидаться возвращения Адама, чтобы поделиться с ним новостями о своём высоком перевоплощении. — В сугробах гибнет свет, — изрёк Ефим, стоя на том же месте, возле окна, но будучи уже совершенно другим человеком. — Больше мне здесь места нет. Сколько у меня монет? Кто бы сделал мне… Нет, без этого. Лучше рифмовать на билет, всё-таки… Билет… Кто бы сделал мне билет? Военный, блять? Ну да… Вот он, рэп о насущных проблемах. Омлет? Нет, такая аллегория подойдёт только какому-нибудь смазливому идиоту, который через несколько лет после светлой популярности продаст свою задницу за Ламборгини. Да и какой ещё омлет… Билет всё-таки лучше. Сколько у меня монет? Наскребу я на билет, на билет… Надо срочно записать. Ефим спохватился ручки и листка, которые всё это время лежали на захламлённом столе без дела. Здесь у Адама был хаос такой, будто ураган и землетрясение славно сплясали польку. Куча книг и учебников, разбросанная повсюду канцелярия — некоторые ручки даже высохли, почему стали бесполезным мусором. Но Ефима беспорядок не смущал, он не был чистоплюем. Главное, что пишущая ручка всё-таки сыскалась. Ефим начал записывать. Вдохновение явилось ему.

«В сугробах гибнет свет

Больше мне здесь места нет

Сколько у меня монет?

Наскребу я на билет

Я повешенный скелет

В том шкафу

В тёплом доме, наверху

Я бежал, но дэжавю»

— А как «дежавю» вообще пишется? Какое грёбаное слово, — отвлёкся вдруг Ефим и вдумчиво поморщился, воззрившись в лист. Решил-таки, что написал правильно. Но пока решал, упустил мысль. Понял, что так не годится — думать о грамматической правде, когда сердце просит рифмовать, не нужно. Чревато последствиями. — Тьфу, блин. Тьфу. Хм… А что если… Тьфу… Типа… Сплюнул? Тогда надо «тьфу-тьфу». Или даже три раза — «тьфу-тьфу-тьфу»… Тяжело быть музыкантом, очень тяжело.

«Тьфу-тьфу-тьфу

Сплюнул через плечо

Сумку через плечо

Я один, ну и что?

Парень, ты не сечёшь»

Ефим прилип лбом к листу, осознав, что больше из себя вытащить ничего не может. Этого было мало, чтобы зваться своим новым именем. Ефим стал думать. Думать критически. Он размышлял не столько о творческих вихрах своего сознания, сколько о том, чего он действительно хочет добиться своими тугими стараниями. Какова его конечная цель? Написать текст, которым впечатлится Развалины разума? Да, было бы здорово. Но зачем ему это? Ефим стал думать ещё напряжённее. Он хотел бы собрать вокруг себя талантливых людей, чтобы больше не чувствовать щемящего одиночества. Теперь, когда он вкусил сладострастной духовной близости с носителями музыкального дара, это была его сокровенная фантазия. Тогда, кто бы на него вдруг ни взглянул, все бы видели в нём внушительную фигуру, окружённую доверием и поддержкой. Да и самому Ефиму было бы легче. Он бы знал, где черпать ресурсы для своего дела. У него был бы совет и надёжное плечо. Вдохновение, которого прежде никогда не бывало достаточно. Возможно ли добиться такого результата? Ведь это было бы очень хорошо, чтобы отправиться на поиски известности и крупных денег. «Отец мой — помятый гандон под кроватью. Но… Хватка у него деловая. Левитировать — невозможно. А значит, под ногами у того, кто высоко стоит, есть что-нибудь. Чтобы возвести империю, чем бы она ни славилась, недостаточно одного. Это не империя иначе, а помешательство. Один должен быть сверху и умело руководить. Но руководить ничем невозможно, это будет игрушечное дело. Так что под одним должны быть десятки и сотни.» — кропотливо раздумывал Ефим, утверждая своими догмами, что ему непременно нужен такой ценный союзник, как талантливый и архаичный Развалины разума. К тому же, это было личной схваткой. Стихи этого поэта оставили такой след на душе у Ефима, что почти обрели осязамое и видимое лицо. Ему хотелось не для кого-нибудь, а для себя самого знать, что он достоин стоять в одном ряду с таким творческим гением. Гордым, мрачным, источающим силу познания. То, что ему предстоит трудиться в тусклом свете, Ефим знал с самого начала. Он не видел себя ярким и пёстрым, не слышал в себе счастливого голоса, кричащего о достатке и изобилии. Потому Развалины разума нанёс по нему тройной удар. Развалины разума имел похожие идеологии; проклинал общественный строй и стоял против всех. Он рвал мишуру и фольгу, плевался на конфетти и прочие праздничные уродства. Ефим хотел вытащить из себя то, чего не имел в закромах. Всё его буйство являлось необузданным ветром, который невозможно было уловить руками и сложить во что-то обозримое. Ему нужен был маяк, который приведёт к ответам. А потому все старания валились осколками, кроваво впивающимися в стопы надежды на успех. Всё было не так. И вот… Хлопнула дверь.

13 декабря 2013 года, 14:13

«День Смерти»

— День Смерти… Ничего так… — распробовал Адам, оставляя свежий батон в хлебнице и сразу же влезая носом в холодильник в поисках обеда. — Меня сегодня дико загрузили на философии, но и ты тут вестимо не тараканам имена раздавал. — У тебя… Тут есть тараканы?.. — ужаснулся Ефим, машинально оторвав ладонь от стола и мгновенно притом фантомно почувствовав у затылка неприятное шевеление. Освободившаяся от опоры ладонь стала смахивать с шеи призрачных насекомых. Брр… — Да, не тебя одного я пожить впустил, — легко и непринуждённо пошутил Адам, будто бы не было совершенно смертельно жутко жить в квартире с тараканами. — Расслабься, их немного, и имена я уже им дал. Всех зовут Трофим. — Сгинь, — бросил Ефим небрежно, помрачнев сильнее прежнего. — И вообще, нечего смеяться над моими чувствами. Я о твоём язвительном комментарии по поводу умственных нагрузок. — Я не смеялся… Борщ будешь? — Ефим, конечно же, на вопрос Адама кивнул, и Адам вытащил из холодильника милую кастрюльку в цветочек. Он будто чувствовал, что еда Ефима смягчит; тот всегда бывал голоден, но сам себе разогревать еду не брался, потому что боялся газовой плиты. — Ефим, я это безо всякого сарказма. Перепроверь свои входные сигналы. — Какие ещё… Нет у меня никаких входных сигналов. — пугано и с толикой отвращения швырнул Ефим, оказавшись уже беспомощно в углу малюсенькой кухни, у самого порога. — А я о чём, — что и требовалось доказать, утвердил Адам. — Ты многое воспринимаешь двойственно. С пошлым подтекстом или мнимым неуважением. Псевдоним твой новый мне нравится. И я заинтересован его историей. — Тут просто всё… — решив не зацикливаться на справедливо замеченных за Ефимом недостатках, он сразу кинулся разъяснять морфологию своего нового имени. — Я был Young Spirit, как бы «молодой дух»… Но та часть меня, придумавшая это, погибла тогда в сугробе. Трагически. Это было днём смерти молодого духа. Но это было не просто событие, а событие, которое сотворило нового меня. И имя мне теперь — День Смерти. — Очень символично. Да, Федя тобой заинтересуется… Думаю, всё пройдёт хорошо. Волнуюсь. Но всё меньше и меньше. Просто я и сам не так много раз виделся с ним вживую. Чудо всё-таки — интернет. Ещё каких-то десять лет назад никто бы и не подумал, что это хороший инструмент, чтобы сколотить дружбу… — возвышенно рассуждал Адам, пребывая в философском облаке и после завершившегося уже занятия. И унося с собой испуганного Ефима, который, ему противоположно, начинал переживать всё больше. Этот момент становился ближе. Садясь обедать, Адам предупредил, что у него будет ещё одна пара, для присутствия на которой он собирается добросовестно вернуться в университет. Это значило только то, что у Ефима появилось полтора бесполезных часа. Каждая минута этого времени была проведена в утомительном ожидании. По возвращении Адам выдал ему свои тёплые вещи, и они вышли из дома. Дорога в метро усугубила состояние Ефима, которое он определял как плачевное. Адам был весёлый. Когда они выходили, Ефим впервые с высокой степенью осознанности оглядел окрестности, в которых теперь жил. Он никогда не бывал в этом районе прежде. Это был лёгкий испуг. Ефиму было неловко выходить из простого советского двора, будто все прохожие смотрели на них и упрекали их в бедности. Всю свою жизнь Ефим провёл в центре города, среди домов старого аристократического фонда. Порой они с друзьями, ещё мальчишками, набредали на уродливые дворы, но и те были дореволюционными, отчего имели гордость. Но такое Ефим попутно видел только из окон автомобиля, направляясь куда-то загород. Одноликие панельные сталинки с трёх сторон перекрёстка окружали фешенебельное здание вросшего в метрополитен торгового центра, стоящего на фоне острой как зубья триады новопостроенных домов. Трухлявая старость, неказисто смешанная с ветром нового времени — как-то даже чересчур странно, негармонично. К тому же, Ефим не выносил больших скоплений людей, и ему было неуютно в вагоне поезда. В метро он тоже ездил нечасто, не мог даже вспомнить, когда был его последний раз. Но помнил, что тогда делал это сугубо из интереса. Чтобы доехать куда-нибудь, всегда была немецкая машина. В это же время Адам насвистывал какую-то мелодию, распутывая наушники, а потом предложил своему приятелю послушать музыку вместе. Он притопывал ногой и прихлопывал ладонью по колену, получая искреннее удовольствие от слияния вокала и мелодии. А Ефиму не понравился истошный вопль рокера, направленный ему прямо в ухо из дешёвых наушников-вкладышей. Качество звука оставляло желать лучшего. Он как будто бы слышал только отголосок от самого артиста, а на первый план выходил непонятный треск или хруст. Второе ухо вовсе закладывало эхо от грохота рельс в тоннеле. Учитывая ещё и то, что Ефиму к месту вспомнились его любимые массивные наушники Marshall, которые были украдены кем-то вместе с остальными его вещами. — Black Sabbath? — спросил Адам, заметив растерянное лицо Ефима. — Да… Лучше их, — нервно теребя пальцами край куртки, отозвался Ефим. Всё тосковал по своим драгоценным вещам, которые было уже не вернуть. Обдумывал своё положение, составленное из нужды передвигаться по городу на метро, слушая музыку в самом худшем качестве, которое только можно представить. Ему даже подумалось, что если бы эту песню прорыгал старый пьяный бомж, она звучала бы поприятнее. — Мне нравится образ Мэнсона и пара его песен, но сейчас как-то слишком много хаотичного шума. Метал — это круто, но… — Я знаю людей, которые сунули бы тебе в попу гитару, если бы услышали, как ты называешь эту песню металом. Это же инди-рок, — с невинной улыбкой сообщил Адам и непринуждённо направил взгляд в какое-то рекламное объявление напротив. Ефим бы подумал, причисляет ли Адам себя к этим людям. Но так как гитары поблизости не было, на повестке оказалась другая мысль. «А с каких же пор мне так плохо-то?» — помыслил он в тон с этим разговором. Чего он вообще боялся? Ефим вдруг осознал, что лишился всякой уверенности в себе. Это его удручало. Прежде он побольше хорошего о себе думал. Но теперь… Бездомный и без денег, болтающийся на шее у обычного студента… Едущий в метро, за которое даже не смог самостоятельно заплатить… Его коронный выстрел обернулся в эпический провал, и то, что Ефим сейчас был хотя бы жив, являлось краткой улыбкой фортуны. — «Надо бы подправить моё положение».

13 декабря 2013 года, 18:11

«Развалины разума»

Федя Семёнов, он же — владелец сильного литературного фантома Развалины разума, был довольно своенравным человеком. Острый, проницательный взгляд тёмных глаз выдавал в нём чуткого наблюдателя, который думает гораздо больше, чем говорит. Он был спокойный, речь его текла размеренно и плавно. Что интересно, его некоторую эфемерность и чинную летучесть выдавало не только извечно блаженное, ровное выражение лица, но и стиль в одежде. Вне работы Федя всегда отдавал предпочтение вещам свободного кроя, сшитым из лёгких натуральных тканей. В качестве аксессуаров он любил носить воздушные шейные платки и разные шляпы. Его цвета всегда были элегантными и умиротворёнными, никогда — резкими и вопиющими. Федя слыл человеком добродушным, но это не лишало его изысканной перчинки — острота Фединого языка не только сообщала о его глубокой начитанности, но и предостерегала любого собеседника, который раздумывал вступить с ним в контры. Не бывало такого спора, который Федя Семёнов не мог бы выиграть. Он никогда не сомневался в том, что проповедовал. Каждое его слово было выковано догматически. Он бывал хмурым и утомлённым, оттого — беспристрастным и неуязвимым. Вероятно, это была одна из основных причин, по которым его считали очень грамотным юристом. Феде было двадцать четыре года, и становилось ясно, что этот человек не тратил времени напрасно. Относительно недавно Федя получил степень магистра в сфере судебной юрисдикции, и на сегодняшний день, после упорной учёбы, длительной практики и нескольких лет выслуги в секретариате, он уже был государственным адвокатом и успешно вёл свои первые дела в суде. Для молодого парня, только наточившего зубы о гранит науки, это было грандиозно, что воспринималось как фундаментально важные ступеньки в основании крутой карьерной лестницы. Поговаривали, что у него дьявольский талант. И не один, поскольку замечательно преуспел Федя не только в судебном деле. С раннего детства маленький Федя увлекался живописью. И пусть тогда она ещё была простым рисованием, именно это помогло Семёнову одолеть самые сложные времена своего взросления. Иногда он честно сознавался, что его талант к масляным пейзажам обусловлен тем, что ему слишком часто приходилось убегать в мир ярких красок от серой реальности — потому-то рука и набилась с простых каракулей на отменные шедевры. Музыкой он заинтересовался уже в осознанном возрасте. Федя искренне не считал, что его детский опыт — очень, к слову травмирующий, — пения в церковном хоре являлся началом его пристрастия к мелодиям и звукам. Напротив, обучаясь в церковной школе, Федя всем своим незрелым сердцем ненавидел это. Но в университете ему довелось впервые попробовать себя в чём-то новом на добровольной основе, и тогда уже его затянуло. Словом, в пути Адам успел кое-чем поделиться об этой удивительной личности, и восхищение Ефима возросло кратно. В его чёрно-белом мире, где у каждого было своё неподвижное место, Ефим не представлял себе щедро одарённых людей, которые успешно развивались сразу в нескольких направлениях, противных друг другу. Его окружали по большей части скупые прагматики и глупые бесталантные существа, которые делали что-то из рук вон плохо и притом умудрялись страшно собой гордиться. Глоток свежего воздуха. Впечатляющий мистический Петербург на пейзажах Феди Семёнова не смотрел даже в сторону каракулей, которыми занимались жёны отцовских друзей. А как было достойно, что к каждой из своих песен Федя сам нарисовал обложку? Его осмысленная и взрослая музыка раздавила собой, неожиданно, все детские старания самого Ефима, кому чудом удалось вырваться из мира иллюзий, в котором он находился вместе с остальными творческими ничтожествами. «Может, поэтому отец так враждебно к этому настроен? Это ведь и правда зияющая пустота» — критически подумал Ефим, но отца своего, всё-таки, не оправдал и не простил. Он делал то, что должен был. Намеревался доказать, что он достоин уважения. Федя, хоть и имел слегка грозный вид за счёт массивных сморщенных бровей, встретил гостей тепло. Забрал у них куртки и предложил махровые тапочки, провёл экскурсию по просторной квартире. Ефим всё старался разглядеть его получше, воочию представшего перед ним поэта, художника и борца за слово справедливого закона. У него была небрежная, чуть лохматая копна волос землистого цвета, кожа — едва заметно смуглая, а глаза чёрные как кофейная гуща на ведьмином завтраке и очень выразительные. В какой-то момент Федя заметил, что его разглядывают и посмотрел на Ефима так, что тот едва не заглотнул язык. Беззлобно, но очень хлёстко. Так как в чужие дома принято ходить с гостинцами, Адам и Ефим предусмотрительно захватили с собой несколько бутылок пива. Федя тоже встречал гостей по правилам, поэтому на столе их ожидала коробка горячей ароматной пиццы. Федя также сказал, что на той неделе его схватила слабая простуда, и в прошлую пятницу ему пришлось отказаться от традиции смотреть футбольный матч в баре с друзьями и остаться дома, поэтому в кухонном шкафу у него завалялось несколько упаковок с пивными снеками, которые он готов был предложить к столу. Разговоры полились сами собой ещё до того, как крышки слетели с пивных бутылок. Не было неловких пауз и попыток отыскать темы для нарушения молчания, а Адам не оказывался перед нуждой стать связующим звеном и создавать иллюзию общения. Первые полчаса они устанавливали контакт, делились друг с другом поверхностной информацией о своих жизнях. Изредка уходили в обсуждение отвлечённых тем вроде превратностей магистратуры, тонкостей фехтования или удивительной природы диких тарантулов и прочих диковинных зверей, обитающих в далёкой Австралии, где, как водится, все люди ходят по потолку. Так, например, выяснилось, что Федя и Ефим болеют за одну футбольную команду — конечно же, за Зенит, а Адам предпочитает хоккей, потому что отец с детства привил ему эту привычку. Также Ефим узнал, что Федя, как и он, коренной петербуржец, однако, отличило их то, что у Феди есть тюркские корни от отца, которого он никогда в своей жизни не видел. Ещё Ефиму довелось узнать, что Федя уже семь лет как в отношениях, и последние полгода ходит в статусе жениха. Конечно, не заметить женские вещи по всей квартире было бы тяжело. А Адам и вовсе упомянул, что, вглядевшись внимательнее, можно найти глазами атрибуты уюта, которые могла бы принести в дом только женская рука — вроде двойных штор, плетёной миски для фруктов, многочисленных цветов в горшках. Ефим не мыслил так глубоко, но тысяча косметических баночек в ванной комнате не могла бы означать что-нибудь другое. Уж вряд ли это Федя пользовался всеми этими бальзамами для волос с ароматом дамасской розы или ходил по дому с глиняной маской на лице. — Нет, у меня была до неё девушка… Маша. Я помню её очень хорошо, свою первую женщину. Но это кажется таким незначительным после всего, что связало нас с Алёной, — с придыханием рассказывал Федя, и даже нечуткий Ефим видел, какое тепло охватывает человека, говорящего о своей невесте. Он сам задал вопрос о том, как возможны такие долгие отношения, и у Ефима отложилось — талантливый человек талантлив во всём. Да, в суде Федя разносил конкурентов в пух и прах, дай ему только случай, а его картины прекрасно продавались на местных аукционах, принося неплохие дополнительные доходы. Пускай музыкой он занимался несерьёзно, но и это выходило отменно. И этот же человек сумел построить столь крепкие и чувственные отношения, которые после долгих лет не угасали, а только продолжали набирать обороты. Ефим возносил его фигуру всё выше, хотя ему даже никогда не хотелось преуспеть в создании семьи. — Да, я вообще себя в этом не вижу. Жениться — никогда. Да и вообще… Нет, правда. Отношения так быстро становятся рутиной. Уж не знаю, как тебе это удалось… — в тему разговаривал Ефим. — Ну, взглянем, как ты заговоришь, будучи в моём возрасте. Ведь на предложение руки и сердца я тоже долго не решался: вот уж года три как все подруги Алёнушки советовали ей уходить от меня уже, — хрипло усмехнулся Федя и приложился ртом к бутылке пива. — Уж прости, щенок, не в укор тебе будет сказано. Но когда я пошёл в первый класс, ты ещё был спермой. С другой стороны… Каждой твари своё место. А я не приемлю социального блядства. Смотрю на этих… Вот, на таких, как он, — Федя кивнул в сторону Адама, а тот лишь загадочно улыбнулся. — Как можно водить дружбу с таким количеством людей? Он же даже в автобусе проедет две остановки, и уже с водителем приятели. Мне нужен всего один человек — она, а все остальные могут спокойненько отваливаться по дороге к моему гробу. «Уж прости, щенок» — проглотил Ефим обиженно. Он кратко покосился на Адама, отсканировав его реакцию на то, как Федя заговорил о нём самом. Увидев, что Адам нисколько не оскорбился на пренебрежительное замечание, Ефим промолчал тоже. Ему было тяжело переварить такое изречение. Федя никак не пытался задеть своих собеседников. Он просто открыто констатировал факты, не стараясь подавать их деликатно. Говорил так легко, что было бы стыдно показать обиду. И наряду с этим, Ефим продолжал питать какое-то детское восхищение. Ефим промолчал фразу, сосчитанную разумом как глупую — «Я не спермой был, а уже родился тогда». — Как же ты… Как вы подружились? — спросил Ефим, стараясь спрятать свою рассеянность. В разговоре он не чувствовал себя ведущим, и это приносило ему дискомфорт. Хотелось быть лидером мнений, а выходило только подавать Феде мячи, которые тот непринуждённо отбивал прямо ему в лицо. — Мы не друзья, — заметил Федя внимательно. — Я видел его два раза в жизни. Но уж очень он мне нравится. Может, и подружимся в конце концов. — Кто для тебя друг? — не унимался Ефим, пока Адам с живым любопытством наблюдал за битвой умов, прихлёбывая себе пиво. Его всё также ничто не смущало в резких фразах Феди. И его удивляло, что Ефим оказался напрочь лишён иммунитета к этому. А это было очень хорошо видно для Адама. Ефим! Такой-то тяжёлый человек. Видимо, только ему одному так можно было; говорить что попало и рубить с плеча. А встретив достойного в навыке грубить соперника, он заискрился противоречивой смесью азарта и разочарования. — Во-первых, человек, проверенный годами терпения друг к другу. Так что спроси у меня через пару лет, если мы до сих пор будем на связи, — без раздумий выдал Федя, хотя вопрос был задан с целью ввести его в размышления. — Я и тебя не очень хотел видеть. Но Адам убедил меня, чертёныш, что я не пожалею об этом знакомстве. Так? — Так, — наконец заговорил Адам, который выжидающе молчал с тех пор, как было прекращено обсуждение австралийских членистоногих. — Мы можем обсудить то, что нас действительно связывает. Музыку. Что думаете? Ефим не успел ничего ответить. В условиях стресса его мозг грузился слишком медленно. Федя сказал, что хранит рукописи своих стихов в ящике прикроватной тумбочки. Поэтому он пригласил своих гостей зайти в спальню. В отличие от яркой кухни, какие сейчас пользовались большой популярностью, спальня блеснула оттенком эклектики и бохо. Ручные гобелены из макраме, расписные цветочные горшки, шевроновые подушки, подоконник, заставленный банками с кристаллами… Она выглядела наиболее обжитой, несмотря на то, что её обустройство продолжалось. Сразу начать о музыке не вышло. — Да, это домашние кристаллы из соли и медного купороса, — ответил Федя, когда Ефим украдкой спросил о назначении баночек на подоконнике. — Моя невеста увлекается. Знаешь, девчата любят соревноваться друг с другом в необычности своих хобби, фотографией и йогой уже никого не удивишь. Я так и вижу, как они встречаются и болтают: «я Инстаграм-блогер», «я варю мыло», «я полирую грязь», «а я изготавливаю фигуры африканских слонов из столовых вилок». Вот моя увлекается макраме, мозаикой, декупажем, создаёт коллажи… И кристаллы выращивает. Должен отметить, многое из этого и меня затягивает. Ефим пропустил короткий смешок, услышав про африканских слонов из столовых вилок, а уж артистизм, с которым Федя пародировал интонации условных подружек, хвастающих своими увлечениями, и вовсе пробивали на откровенный смех. Тем не менее, сами продукты увлечений его невесты вызывали не хохот, а уважение и восхищение, хотя на глаз Ефима и выглядели в доме бесполезно. В любом случае, это было дело терпения и сосредоточенности, словом, качеств, которых Ефим в себе найти не смог бы. Работы Алёны можно было отыскать по всему дому, стоило только оглянуться. Нельзя было не отметить, картины из мозаики смотрелись потрясающе и при одном только взгляде говорили смотрящему, что их не за час слепили. Бумажные статуэтки тоже выглядели довольно уверенными в себе, а то, с какой лаской Федя стал на них показывать, не могло ускользнуть даже от самого невнимательного зрителя. Но кристаллы, пожалуй, привлекли Ефима сильнее всего, и поэтому он спросил именно о них. Квартира в целом являлась почти музеем, бережным хранилищем творчества. Помимо разных поделок Алёны, вдобавок стены прихожей, гостиной и спальни были увешаны самыми удачными работами Феди. Когда говорили об этом, он скромно сообщил, что не стал бы так хвалиться собой — это всё его Алёнушка крала измалёванные холсты из мастерского уголка и гордо вешала их в рамки. А сам мастерской уголок обнаружился именно в спальне, это было занимательно: строгий громоздкий мольберт весь в засохших пятнах краски, стопка использованной палитры, ящик с лохматыми кистями и разноцветными тюбиками. А главное, стоящий за мольбертом ряд холстов, большинство из которых уже стали картинами. Настоящее художеское логово воочию! Сердце самого творца. — …Так что сам я повесил на стену только пейзаж «Горгульи над домом Зингера». Я считаю его своей самой удачной работой, — продолжал вещать Федя, утоляя интерес гостей, задающих великое множество неудобных для скромного живописца вопросов. — В общем-то, всё, что вы видели Вконтакте… Я и о песнях, и о картинах. Это всё её рук дела. Она главная поклонница моих бредовых идей, верит в них до небес и обратно, в то время как я — не верю вообще. Верно, поэтому я знаю, что эта женщина мне по судьбе. И поэтому иду у неё на поводу, когда она показывает это всё нашим знакомым. Знаете, если бы не Алёнушка, вы бы даже не догадывались, что я музыкант и художник. — Ты вроде говорил, что в юности зарабатывал на живописи? — припомнил Адам, уловив несоответствие в словах Феди с тем, что он сам о нём помнил. — Разве ты не продавал свои картины? — В разные периоды одной жизни мы совершенно разные люди, — издали начал Федя, со скрипом усмехаясь, и размашисто выдвинул ящик, в котором трепетно хранил бумаги со стихами. — Я был лучшим среди сверстников, притом ни дня не ходив в художественную школу. А с настоящими гениями я тогда не соперничал, не хватало ума даже подумать. Это сейчас планочка выросла. Да и потом, Адам, мои картины продавались ужасно. Разве что из жалости кто брал, увидев на набережной мальца с глазами, полными надежды на хлеб к ужину. Больше всего я заработал на шаржах, которые делал для туристов. Это взрастило один из основополагающих столпов моей личности — ты делаешь урода ещё большим уродом, а он знай себе потешно хохочет и кидает тебе деньги в шляпу. Немногие ценители искусства смотрят в сторону тех, у кого нет имени; им прежде всего важно именно оно. А людям попроще давай зрелищ, им нравится смеяться, а не думать. — Ты… Правда не учился нигде? — глаза Ефима округлились. — Как это возможно? — Учился, иначе бы не умел, — заметил Федя укоризненно, чем в битый раз смутил Ефима. — Мой дед был живописец. Я всё детство рисовал, воображая себя творческим гением, как и любой ребёнок. А он всё время говорил мне, что никакой я не гений, а обычный малолетка. Так обидно было. Я протестовал. Замечательно помню себе стакан простых карандашей; он усадил меня на стул и стал учить. Сколько слёз я пролил, пока он не позволил мне зваться художником… Но одно я помню даже краше всех этих мучений: день, когда он принёс домой холсты и краски. Девяностые… Это и сейчас дорого, а тогда было невообразимо обладать такими изысками. Так что я жутко гордился тем, что он посчитал важным сделать это для меня. Что поверил в меня. Но это всё… Лирика, господа. Царствие ему небесное. Поговорим о живом. Если нынешнюю музыку можно звать живой… Ефим и Адам слушали историю Феди с затаённым дыханием. Она была поучительной, трогательной и удивительно тёплой. Поэтому то, как внезапно Федя оборвал повествование, сменив курс разговора на сто восемьдесят градусов, немного сбило с толку обоих. Федя держал в руках взлохмаченные листы бумаги серьёзной стопкой. В комнате на несколько мгновений стало пусто от звенящей тишины. Потому что он ждал инициативы от собеседников, а собеседники вдумчиво замолчали. — Я думаю, это стоящая вещь. Пообщаться с теми, у кого схожие увлечения и идеи. — первым зазвучал голос Адама. Федя едва заметно улыбнулся своими унылыми губами и направился прочь из спальни, немым видом спины призывая гостей следовать за ним. Было видно, что Адам действительно симпатизирует Феде. В отличие от Ефима. Он Феде был совершенно безразличен. И это заставляло Ефима чувствовать себя тонущим. С другой стороны, Ефим бы не поверил, что в мире есть хоть один человек, в чьё сердце не сумеет прокрасться весёлый свойский Адам. Ведь даже его Адам сумел впечатлить, несмотря на оказанное сопротивление. А вот о себе он такого сказать не мог бы — знал, что являет собой довольно специфическую личность. Но прежде Ефим оказывался на более высоких позициях в кругу своих сверстников. Там, где его могли недолюбливать за характер, но всё равно уважать как более властного и сильного человека. А вот сейчас он испытывал нечто новое, впервые обернувшись тем дрожащим барашком, которым собственными руками пускал кровь. Казалось, поток негативных впечатлений должен был уничтожить Ефима. Но он и правда чувствовал, как в нём растёт новая личность. Федя, сам того не зная, бросал ему необозримый вызов, а Ефима это только страшно привлекало. Он должен был сказать что-нибудь стоящее. Должен был заслужить уважение и почёт. — В общем-то, я не настаивал на нашем знакомстве. Это была идея Адама, — стараясь мимикрировать под холодное безразличие Феди, неважно бросил Ефим. — Я согласился с тем, что это может быть здорово. Я считаю, что в шоу-бизнесе крутятся несправедливо большие деньги. Точнее… Ефим запнулся, заметив на себе всепроникающий взгляд чёрных глаз. Развалины разума слушал внимательно и наматывал услышанное на бобину углублённого восприятия. Действительно, здесь нельзя было отпускать пустых слов. Хотя понять, нравится ли Феде услышанное, тоже не получалось. — Я имею в виду, что большинство нынешних артистов не заслужили своего, — исправился Ефим, выровняв тон. Адам даже заметил, что его голос стал значительно грубее. — Мне не жалко, пускай зарабатывают. Но я хотел бы донести до слушателей, что может быть иначе. Что может быть не пустой пафос или однотипная любовная драма. Это могут быть большие блоки осмысленных рифм, это может быть подтекст и пища для размышлений, это может быть эффектная концепция, в конце концов. Тогда, может, люди станут немного другими. Более осмысленными. — Так ты вздумал мир менять? — спросил Федя как ударил. Ефим обомлел, потому что ему казалось, что его речь прозвучала весьма захватывающе. Прочесть эмоции Феди было сложно, но на самом деле он не посчитал слова Ефима глупыми и даже был согласен с ними. А вот Ефим уже почти был уверен в том, что его ненавидят, будто бы он сделал для этого достаточно. — …Да. — немного подумав, Ефим собрал своё мужество в кулак и уверенно посмотрел на Федю, который вдруг рассмеялся. — Романтик! — присвистнул тот. — Не думал, что именно это — то самое, что сообщает вас с Адамом. Я вам по-белому завидую. — Действительно? Я думал, ты не веришь в это. — включился Адам с лёгкой тенью усмешки. — Именно так. Поэтому у меня и нет никаких шансов. У вас их немного, но всё же больше, чем у меня, — неоднозначно высказался Федя. — Это правда, отечественным исполнителям сейчас похвалиться особо нечем. Одна попса, да клубнячки. Да сопливые стенания по бывшим. Но с чего ты взял, Ефим, что у тебя получится сделать лучше? Этот вопрос пришёлся под ребро. Ефим почувствовал себя глупо и с обидой поджал губы. Он взглядом искал утешения у Адама, но головой понимал, что не должен прятаться за его широкой спиной — и так уже взвалил на неё непозволительно много. — Я дал себе слово, — сгоряча ковал Ефим, вылезая вон из кожи в попытках придать себе побольше значимости. — Я хочу отомстить тем, кто в меня не верит. — Вот оно как… Юношеский максимализм, — с пониманием кивнул Федя и взглянул в тёмное стекло пивной бутылки, чтобы посмотреть, сколько в ней осталось. — Тогда поторопись. Чтобы стать известным и поставить всех раком у тебя есть года два-три. В случае отклонений в развитии и врождённого скудоумия — на пару лет побольше. Потом тебе уже станет плевать на твои сокровенные идеалы. Будешь работать с понедельника по пятницу как все, чтобы покормиться и внести платёж по ипотеке. — Года два-три? Я сделаю за год, — горделиво вскинув подбородок, заявил Ефим. В нём заиграло наконец-то его дорогое себялюбие, которое помогало ему прежде изображать грозный вид. — Спасибо за совет. — За год… Твоя правда, — с явным внутренним сомнением Федя вскинул бутылку как тост за успех. Он действительно допускал вероятность того, что это возможно. Но крайне малую. Поэтому напрямую мог только пожелать терпения. — А ты, Адам? Будешь его духовным наставником? — Да, — кивнул Адам, глотнув немного пива. — Тёмным наставником. Мы всех отымеем в уши, да так славно, что нас попросят ещё. Ты знаешь, как у меня туго с рекламой и продвижением. Но с этим Ефим справится сам, когда я доведу до ума его стихи. Теперь я буду чаще заниматься любимым делом. А что насчёт тебя? — Я давно уже, Адам, думаю, — высказался Федя честно, кинув пудовый взгляд на лежащие на столе рукописи. — Когда речь заходит о музыке, я чувствую себя утопающим, которого хладнокровное течение моря музыкальных нот вынесло за буйки. Я занимаюсь этим так редко, что даже не успеваю набивать шишки. А ведь именно они превращаются в опыт. И чем больнее, тем действеннее. — Правда? Мы слушали твою музыку, — не сдержавшись, Ефим стал нахваливать. — Есть ощущение, будто ты с опытом. — Единомышленников я не искал, стать звездой эстрады не горел желанием, вливаться в странноватый концептуальный коллектив самостоятельных музыкантов, разъезжать по гастролям и ставить танцевальные номера не собирался, — вдруг заявил Федя, когда губы его опустели от горлышка бутылки. — Это всё чудно… Но я делаю это только для себя. И нет у меня привычки. Так что мне плевать, что об этом думает кто-нибудь другой. Опыт — понятие растяжимое. — Но… Что ты скажешь на предложение поработать вместе? — спросил Адам, поставив во главе стола основную тему, сделав это за Ефима, который никак не решался выглянуть из-за спины своей гордости, смешавшейся со стеснением. — Так, ребятки… Поработать вместе за идею или за очки популярности? — в ответ спросил Федя, который не мог уловить, чего от него нужно этим молодым энтузиастам. — За идею, — влепил Адам без раздумий. — Когда мы обретём известность, никто не станет смотреть, откуда мы пришли. Но для нас это немного другое. Каждый наш шаг во имя собственных идеалов. Если ты захочешь поработать с нами над парочкой песен, это очень поможет нам. Расширить границы и всё такое. — Ты ведь минусовик? Или как вас по модному кличут на западе? Битмейкер, — не сразу припомнил Федя. Он поставил пустую бутылку под стол и сразу же стал открывать следующую. — Или ты говоришь за Ефима, потому что у него язычок короток? — Ничего у меня не короток, — ляпнул Ефим поломано и с волнением посмотрел на Адама. — Достань мои стихи. Адам тут же поднялся и пошёл в коридор за рюкзаком. На это маленькое путешествие он потратил примерно сорок секунд. Но каждая секунда, проведённая наедине с Федей и тягучим молчанием для Ефима проходила как минута. Он не знал, что говорить, но надеялся, что его наброски, сделанные за последние пару дней, смогут Федю впечатлить, скажут за него. Теперь это и правда было личной схваткой, войной идеалов — Федя ведь не был известен на всю страну и не обладал даже самым маленьким ключиком, который помог бы Ефиму прийти к успеху. Что стало бы, останься он равнодушен? Но Ефим был уверен, что его карьере не бывать, если человек, обладающий парой сотен подписчиков Вконтакте, отвергнет его. Да и дело ведь было совершенно не в подписчиках. Когда Адам принёс свёрнутые листки и отдал их Ефиму, тот гордо развернул бумаги, прочистил горло и начал зачитывать вслух. Федя слушал с ровным лицом.

«Слышишь, как ангелы дышат?

Город, объеденный пылью

Небо покроется дымом

Мир весь сгорит

И я сгину

Я в бесконечность стремился

Странные мысли

Я изгнан

Из поднебесья навеки

И я воскресший назло всем»

— Полнейший артхаус. — строго рецензировал Федя. — Спасибо. — Ефим едва заметно улыбнулся на выдохе и опустил руки, которые до этого были страшно напряжены, будто держали не листы со стихами, а все беды человечества. И действительно, чувство было такое, будто он на конкурсе талантов — но, справедливости ради, Адам и Ефим сами поставили Федю в позицию критика; он на это никак не напрашивался. — Это не комплимент, — холодный голос Феди обрушился на плечи Ефима как оползень, сметя собой остатки его самолюбия. — О чём вообще твои стихи? Слова ради слов. Если считаешь, что ты лучше артистов с русского радио, то пересчитай, потому что лёгкое напыление пафоса не делает из каши твоих мыслей изысканный перчёный тартар. — Я… Это просто разминка. Тебе не хватает концепции и смысла? Тут где-то было ещё, — Ефим соскрёб по стенкам сознания всю честь, что нашлась, и стал нервно перебирать листы в поисках своего сегодняшнего черновика. Который, по словам Адама, был очень хорош собой. Но, как назло, в стопку почему-то затесались бесконечные домашние задания Адама по конфликтологии, а нужных листов, исписанных Ефимом, не оказалось. Он тут же проклял себя за то, что собирал бумажки со стола в беспричинной спешке, с уничтожившим его сейчас безобразным наплевательством. Как можно было? Как?! Не посмотреть, что ты вообще хватаешь со стола своими грёбаными руками. И в памяти, как назло, отложилось строчки две из всего, что было сочинено. Это было нормально, учитывая, что Ефим своих творений даже не перечитывал. Но сейчас он жалел, что не заучил назубок. — Успокойся, парень, — невесомо усмехнулся Федя. — Я не член жюри в шоу на федеральном канале, в конце концов. Просто я не хочу с тобой работать, потому что не вижу у тебя ни таланта, ни навыка. Это же не значит, что… — Я не видел ту машину, что сигналила мне в тень. Я бесследно растворяюсь, оставляя боль и рвоту, будто жгучий реагент… — наплевав на слова Феди, Ефим стал рьяно зачитывать четверостишия, которые наконец попались ему на глаза среди университетских конспектов и кусков от докладов. И только к середине второй строчки он стал замедляться, понимая, что не писал этих стихов. В его голове поселилось явное замешательство, которое проклевалось и на хмуром юношеском лице. — А вот это… Интересно. Возможно, конечно, мне придётся забрать свои слова обратно, — глаза Феди осветило едва живое любопытство. Но притом, насколько он сам по своей сути был безэмоциональным, это можно было считать крайней степенью возможного одобрения. — Это всё? Или есть ещё? — Есть ещё. — за него ответил Адам. Ефим растерянно посмотрел на того, осознав, что автором этих строк был именно он. Его защекотало лёгкое чувство вины, ведь из-за боязной рассеянности Ефим начал читать эти записи так, будто они принадлежат ему. Адам, конечно, узнал своё творчество, но незаметно кивнул Ефиму, чтобы тот продолжал. Если ценой спасения самооценки Ефима были эти стихи, Адам не собирался жадничать. Ефим несколько секунд поколебался, но всё-таки продолжил.

«Я уже не человек

Я клянусь тебе, бродяга

Ты не встретишь белый свет

Я летел в бездонной яме

Видел холод лишь и снег

Я опять теряю смысл

Утром встал, поел, помылся

Мерно тикают часы

Засыпает в них кукушка

В людном мире мне так душно

Больше мне к лицу кресты

Мне не нужно стало солнце

Ведь я с холодом на «ты»

Загораются холсты

Где написана вся жизнь»

— Вот здесь уже есть какая-то композиция. Это уже чего-то стоит, — бесстрастно похвалил Федя. — Теперь мне ясно, с чего это вдруг меня записали в мастера; я не Божество от мира музыки, но есть и те, кого я могу наставлять. Если ты хочешь… Я так и не понял. Ты, Ефим, или вы двое с Адамом хотите. Я согласен попробовать написать песню вместе. — Это же просто отлично! — Адам загорелся от радости, подняв в воздух бутылку, чтобы торжественно чокнуться со своими приятелями. Он не стал бы на этом зацикливаться, но последние пару минут даже его пробирало лёгкое напряжение. Ему уж очень хотелось подружить творческие гении этих людей; Адам знал, что Ефим не бездарность, просто над своими текстами ему нужно думать лучше. И именно Федя мог стать тем, кто научит его это делать. Было ясно как день, что Ефиму нужна более сильная, властная и требовательная фигура, которая займётся его воспитанием. И благо, план Адама дал ростки. Всё случилось так, как и должно было. Через боль и отвержение Ефим осознал перед собой препятствие, которое надо одолеть. А Федя, пусть и небольшой хитростью, но заметил в Ефиме потенциал, который может раскрыться. Когда Ефим получил свою дозу удовлетворения от маленькой и неоднозначной, но победы, он отлучился ненадолго в уборную. В это время Адам стал обсуждать с Федей обстоятельства сегодняшнего вечера и пересказывать ему свои мысли об амбициях. — …Поэтому будь с ним помягче, не отшивай его так, — просил Адам на правах любимчика. — У него есть все шансы стать крутым исполнителем. Он может сделать хорошо. Просто его голова больше работает на стратегию и бизнес, нежели на художественные гнёзда рифм и смыслов. — Я одного не понимаю, Адам. Откуда в тебе столько энтузиазма делать этот мир лучше? — искренне изумлялся Федя. — Почему тебе вообще не плевать, что будет с ним и его мечтой? Их с каждым днём все больше. Этих предприимчивых юношей и девушек, которые спят и видят, как порвут мир шоу-бизнеса своими исключительными песнями. Каждого будешь сюда таскать и просить потыкать лицом в лист бумаги, пока не заблестит? — Нет, но наша с ним встреча была судьбоносной. Он немного сложный, — Адам заговорил тише и даже придвинулся к Феде на стуле, боясь, что Ефим невовремя вернётся из ванной. — Я просто так чувствую. Что я должен ему помочь. Он не плохой и не глупый. Я сделаю всё, что будет в моих силах, чтобы у него получилось. Разве ты не видел, как он старался тебя впечатлить? — Видел. У меня аж кишки зудить начали, — хмыкнул Федя, покачав головой. — Вы двое устроили мне очень странный вечер. Я даже в суде не ощущал себя таким важным и умным. Не сотвори себе кумира, помнишь? — Может, мы оба немного переневничали. Для меня это важно с точки зрения моей идеологии. Если можно сделать мир лучше, то почему нет, Федя? Ефим чему-то научится, и это сильно сыграет нам на руку в будущем, а тебе может понравиться творить с кем-то, кроме тебя самого. Ты ведь не пробовал, а это вообще-то называется мозговой штурм. — старательно убеждал Адам. — Какой же ты ебливый, Мартусевич, — со смешком подивился Федя и, в свою очередь, отодвинулся назад, ощутив на себе лёгкое давление. — Умеешь быть настойчивым и приводить неоспоримые доводы. Мозговой штурм — это действительно то, что может заставить меня принять правила игры. Ты, раз сказал об этом, явно догадываешься, что я нахожу подобное интересным. Мне нравится, что по тебе даже не скажешь, какой ты на самом деле проныра. Адам присыщённо улыбнулся, и в этот самый момент в кухне появился Ефим. Хотя о случившемся разговоре он не догадывался, что-то внутри всё равно истязало его. Зная, что заинтересовать Федю ему удалось не своими, а адамовыми заслугами, он чувствовал себя неспокойно перед ними обоими. Ефим бывал грубоват и резок, но это по крайней мере было честно. А вот лгать и плести интриги он был не любитель, отчего совесть скреблась под рёбрами, и голоса её пели в оба уха. — А у меня идея. — обронил Ефим еле слышно, разыскивая пути искупить своё прегрешение. — Мне уже страшно. — с лёгкой издёвкой бросил Федя и сам с этой остроты посмеялся, прихлебнув немного пива. — Мне кажется, нам будет легче начать, если мы… Создадим себе по лирическому герою, — Ефим осторожно сел на стул, озвучивая попутно идею, которая явилась ему, пока он был на унитазе. Именно там ему являлись лучшие мысли. — Я просто подумал. Что, если взять то общее, что у нас есть — противостояние и пессимизм, и кратно умножить это с помощью художественных тропов? — Недурно, — приятно удивился Федя, про себя отметив, что мозги у Ефима временами всё-таки работают складно, хотя много где и барахлят. — Честно говоря, я не был уверен, что хоть в каком-то случае мы сможем сработаться. И согласился только для того, чтобы доказать это делом. Но с точки зрения холодного расчёта поработать внутри вымышленной истории — это единственный вариант, который может получиться. — Это очень круто! — Адам так воодушевился, что даже радостно похлопал в ладоши. Ефим и Федя посмотрели на него с одинаковым снисхождением, удивившись тому, что мальчики старше семи лет могут реагировать на что-либо подобным образом. Но обсуждать это никто не стал. — Такое люди любят, и такого очень мало. Идея отличная, Ефим. Я даже бы принял участие в этом. В смысле, как битмейкер я по умолчанию с вами. Но как автор текста — под вопросом. — Не знал, что ты тоже пишешь стихи. — Федя взмахнул бровями, совершив небольшое открытие. Было видно, Адам имел кредит доверия, сопоставимый с государственным бюджетом — и тени сомнения в творческих его способностях не мелькнуло во взгляде Феди. Да, пусть виделись они всего пару раз и друзьями не были, но по интернету общались весьма активно, и Федя успел усвоить, что Адам много понимает не только в музыке, но и в жизни. — Ефим знал, — тонко подколол Адам, подмигнув ему беззлобно. Ефима это почти убило, но он не подал виду. — Он считает, что я неплох, правда? Ефим кивнул. К его радости, этот маленький заусенец не стал расти. Они почти сразу, после незначительной прелюдии, стали рассуждать о потайных уголках человеческой души, тёмных и гнетущих. О том, что плещется внутри, не давая покоя, желая вырваться шквалом тяжёлых метафор на белый лист. Федя тонко отметил, что многие его стихи посвящены порокам общества, а это могло бы послужить плодовитой почвой для создания антагониста, который бы пожелал воспротивиться этим порокам. С высоты автора, Федя обсмеивал все возможные социальные грешки: узколобость, невежество, лицемерие и потакание общественным помешательствам. Федя предложил создать своих персонажей на основе отличия, сделать их изгоями и противниками. Так, у него уже был набросок куплета, который он мог бы запечатать в эту историю; черновик оставалось только подлатать и приукрасить. Адам и Ефим вымышляли с нуля. Особенно Адам, у которого буквально только что нагло похитили интеллектуальную собственность. Федя, сам того не заметив, воплотил в жизнь предсказание Адама: размышлять критически, дополняя смелые идеи друг друга, ему понравилось. Он стал говорить больше всех, обрисовывая облик своего персонажа всякими подробностями: он хотел сделать неупокоенного призрака. Как бы отделённого от общественного строя, но остающегося его узником. Федя написал ему тезисную предысторию: грешник, покончивший с собой в попытках избежать заражения общественной ограниченностью взглядов; отступник, вынужденный расплачиваться за свои ошибки, за своё отличие от толпы. Федя не полагал, что его героя ждёт долгий путь. Ефим в это время работал над чем-то грандиозным. Старался создать себе теневого напарника, который будет следовать за ним, пока он не освободит его, пока не позволит ему вырваться в небо, рассеяв свой вымышленный лик по ветру. Поэтому, сотворяя идею, Ефим опирался ни много ни мало на свой новый псевдоним — он олицетворял День Смерти, воздвигая его на пик своих смыслов. Временами комнату заполняло вдумчивое молчание, в другой момент — бурные обсуждения. Адам немного робел и старался выслушать обоих друзей, чтобы определиться с тем, что будет делать сам. Хотя он по собственной инициативе выдвинул свою кандидатуру на полное участие, хотя весело посмеялся о своих поэтических умениях, когда дошло до дела, он начал переживать и сомневаться. Успокаивало его только то, что он был не один из всей троицы, кто пробовал нечто новое, одолевая себя и своих назойливых червей в голове. Копошащихся и забивающих сознание дурными мыслями. — Это и освободит нас… Точно. И сделает непобедимыми, — всё крепче уверенный в судьбоносности происходящего, вторил Адам. Какими получатся их нечеловеческие стороны? И что писали Федя с Ефимом на бумаге? Заглянув в голову каждому, Адам понял, что поток мыслей — самое бесформенное и неконкретное, что только можно вообразить. Стихами он баловался и только. Полноценные истории он рождал в звуках и мелодиях. Развивая свою собственную идею, Адам пришёл к выводу, что у его героя не может быть плоти. Если сшивать лоскуты метафорами, если создавать проекцию самого себя, перенесённую в мистическую параллельную вселенную, то он и его композиции, лишённые слов — бестелый дух, несущий в себе всё и ничего одновременно. Неожиданно, всем удалось прийти к общему знаменателю. И суровый своенравный Федя, и гордый обидчивый Ефим, и наивный мечтательный Адам сумели договориться. Это произошло именно благодя идее Ефима перенестись в тонкие миры, удалённые от реальности настолько, насколько это возможно. Их скрепила общая идея, воплощённая разными умами. Концепция, мучаясь и страдая, появилась на свет здоровой и жизнеспособной. Она могла дышать и изучать этот мир. Они могли воспитывать её, наполняя своим опытом. И это была сдобренная почва для написания песни. Теперь каждый немного верил друг в друга и питал настоящий интерес. Тёплое чувство, осторожное, но светлое. — Я хочу, чтобы это звучало изящно. Чтобы участвовали музыкальные инструменты. Не гитара и две ноты пианино. Скрипка, флейта, что-нибудь подобное, — когда пришло время дискутировать о мелодии под текст, высказывался Федя. — Что-то близкое к классике? — уточнил Ефим, который готов был это поддержать, хотя мало смыслил в классической музыке. Если только не в классическом роке или хип-хопе. — Это можно сделать из сэмплов, — оглядев обоих приятелей по очереди, пообещал Адам. — Я бы ещё добавил что-нибудь. Но без куплетов пока непонятно что именно. — Нам главное обсудить мотив и общее настроение, — заявил Федя со знанием. — Отполировать никогда не поздно. Но я не могу написать текст песни, не зная, каким тоном и темпом его произносить. Иначе это будет только на литературный вечер, но никак не в плеер. — Было бы неплохо использовать живой звук, конечно. — пробросил Ефим, почесав макушку. — У безработных всегда лучшие идеи. Кто сделает это бесплатно? — сказал Адам с натянутой улыбкой, намекая на то, что у Ефима слишком большие запросы. — Можно подумать. В любом случае, время есть. Я так думаю, я пас сейчас текст писать. — неловко сказал Ефим, обнаружив в себе страх писать стихи при Феде. Учитывая, что тот по-прежнему плохо относился к ним, сам того не зная. — Бюджет на бит — банка тушёнки. Я всё сказал. — не роняя с щёк улыбки, утвердил Адам. — Я согласен. Живая музыка всегда лучше, но у меня нет знакомых из классического оркестра. Я попробую узнать об этом. Если что заплачу. Но сдаётся мне, влетит в копеечку, — высказался и Федя, всё ещё подвергая сомнениям и взыскательно рассматривая эту идею. — Поддерживаю и то, что нужно сделать перерыв. Это было увлекательно. Но творить в компании я пока не готов. Давайте только обсудим, о чём будем писать, и каждый займётся набросками в своём темпе. Через неделю жду вас здесь, если мне не назначат вечерний допрос. Собирайтесь-ка, наверное. Уже половина девятого. Скоро Алёнушка придёт, мне пора готовить ужин. Говорил Федя, глядя на настенные часы. Встреча подходила к концу, о чём хозяин квартиры сам и сказал, поэтому Адам с Ефимом не стали рассживаться. Быстро допили пиво и приготовились прощаться. Адам воспитанно собрал пустые бутылки, смял коробку из-под пиццы и вызвался отнести всё это до помойки, чтобы Феде спокойно заняться ужином. Ефим немного удивился, что мужчина собирается готовить для своей женщины, но решил деликатно промолчать о том, что это слегка ненормально. В его понимании было вообще-то как-то странно жить с женщиной и заниматься при этом домашними делами, пока она где-то гуляет. Нет, нормально разве? Ни разу. Но Ефима всё ещё волновало другое. — Ты же понимаешь, почему я слился писать текст? — уточнил Ефим, когда они отошли от дома на порядочное расстояние. Впереди предстояла тошнотворная дорога в метро. В душном метро с мокрыми чёрными полами. После холодной ветреной тёмной улицы. — Понимаю. Но зря ты это, — постарался подбодрить Адам, кутаясь плотнее в свой вязаный шарф. Злобный ветер и ему был не по душе. — В следующий раз будешь внимательнее смотреть. Мне понравился твой черновик про билет. И Феде бы понравился. Пойми уже, что можешь справиться с этим в два счёта, если будешь делать по наитию, а не лезть вон из кожи, стараясь насыпать как можно больше непонятных витиеватых фраз. — Ты прав. Я могу. — уверенно повторил Ефим, безуспешно стараясь поверить в это.