cursing my name, wishing I stayed (look at how my tears ricochet)

28 марта 1986, Майк Майк просыпается в пустой постели. Мир рушится, его возможно-уже-не-девушка не разговаривает с ним почти неделю, Макс в коме, Векна всё ещё где-то рядом, готов затащить их всех обратно в Изнанку — и, несмотря ни на что, единственное, о чём Майк вообще способен думать, — это пустая кровать и холодная подушка рядом с его собственной. — Уилл? Тишина. Его нет — и уже давно, судя по тому, как простыни уже успели остыть, как исчезло то тепло, которое оставалось от шепотов, сказанных в темноте, от мягкости и уюта, которыми было само присутствие Уилла. Чёрт. Судя по розоватому туману за окном, солнце только-только начало подниматься, значит, сейчас не может быть позже семи утра, а постель уже холодная. Майк не может представить ничего более страшного, чем то, что Уилл мог встать до рассвета — просто чтобы уйти. Просто потому, что не выносит даже смотреть на Майка при дневном свете. Уилл, который мучается от кошмаров и прячет свои слёзы, который сам вытирает кровь из носа, вместо того чтобы позволить Майку позаботиться о нём. Уилл, воплощение чистого добра. Тот самый Уилл, который когда-то смотрел на своего лучшего друга огромными, полными доверия глазами. Единственный человек, ради которого Майк бы пожертвовал всем миром, лишь бы спасти его. Уилл, который считает себя плохим человеком и умудрился убедить всех в обратном. Уилл, который до сих пор остаётся лучшим, что когда-либо случалось с Майком. Уилл, чьё сердце Майк разбивал снова и снова, а он всё равно принимал извинения сквозь слёзы и полуправды, чтобы снова и снова открывать ему свои объятия. Уилл — его лучший друг, луч солнца в этом апокалипсисе. Уилл, которого вчера вырвало от рыданий, но всё равно не захотел обременять этим Майка. И, чёрт возьми, Майк опять его теряет. Каждый взгляд на пустую половину кровати отрывает от его сердца ещё один кусочек, превращая его в пепел, — и в конце концов не остаётся ничего, кроме как застонать и нехотя подняться с кровати, начав день гораздо раньше, чем хотелось бы. Но если есть хоть что-то, что сильнее привычки Майка спать до полудня, — так это всепоглощающая, вросшая в каждую клеточку его мозга потребность знать, где Уилл, в каждый момент времени. Это чувство следовало за ним с детства и только усилилось после того, как Уилл пропал. Оно никуда не делось. Даже те шесть месяцев, что они провели в разных штатах, ничего не изменили. То немногое, что Оди сообщала ему о Уилле в письмах, только частично успокаивало его тревожность от того, что он не знал, что происходит с его лучшим другом. А теперь, когда они снова под одной крышей, всё стало только хуже. Майку просто необходимо видеть Уилла, иначе начинается паника — и сказать, что сам Уилл не делает это проще, вообще ничего не сказать. Иногда найти Атлантиду кажется проще, чем выследить Уилла, который не хочет, чтобы его беспокоили. И жизнь в одном доме не помогает, особенно когда Уилл так целенаправленно избегает Майка, будто тот чумной. Это больно. Это, блядь, больно — знать, что Уилл просто так его оставил, будто Майк — не больше чем постыдный секрет, не предназначенный быть чем-то большим, чем несколько тихих слов, сказанных в темноте, чем тусклое воспоминание из прошлого, отложенное на полку и временами разглядываемое с отстранённой тоской. А худшее — если не считать дикого желания разбить кулаком зеркало, что висит на стене и, кажется, насмехается над ним, — это то, что он даже не может винить Уилла. Майк сам во всём виноват. Он сам своими руками возвёл эту холодную стену — каждым обидным словом, каждым увернувшимся объятием, каждым неотправленным письмом. — Пошёл ты, — бурчит Майк своему отражению в зеркале — искажённому, жестокому, от которого ему всё больше хочется отводить глаза. Он не видит своей бледной кожи, не замечает тьмы в глазах и даже маленьких россыпей веснушек, которые всегда так не любил. Вместо этого он видит что-то другое — словно его черты превратились в уродливую гримасу, полную отвращения. Это уже не его лицо. Оно ощущается чужим, как будто отражение собирает в себе всё плохое, что он когда-либо сделал, и тычет в него пальцем, напоминая о всей боли, которую он причинил. Он отворачивается, прежде чем растрёпанные чёрные волосы в зеркале окончательно превратятся в злобные кудри, нашёптывающие почему я — плохой? Майк нарочно не смотрит на свою затёртую, заложенную закладками копию Портрета Дориана Грея, натягивает первую попавшуюся футболку и выходит из комнаты, по дороге чудом не спотыкаясь об слишком длинные штанины пижамы, что путаются под босыми ногами. — Доброе утро, — бросает он, пробираясь через гостиную мимо матери — злой, усталый, раздражённый от раннего подъёма, от неизвестности, от того, что Уилл где-то не здесь и — чёрт, в доме слишком много грёбаных людей. — Кто тебя с утра покусал? — бурчит Нэнси с кружкой в руках. Майк едва сдерживается, чтобы не показать ей средний палец. Но — Уилл здесь. Он сидит, свернувшись калачиком, на одном из кухонных стульев, щекой опершись на ладонь, положив локоть на стол, лениво ковыряя яичницу вилкой. Уилл здесь — в тёмных джинсах и чёрном свитшоте, чуть завернутом на запястьях. Такой мягкий. Такой красивый. Просто до боли. Я думаю… думаю, что я на самом деле ужасный человек. Глубоко внутри. Слова Уилла со вчерашней ночи только и делают, что звучат эхом в голове у Майка, обвивая собой образ испуганного взгляда, крови, страха, слёз. Всего того, о чём Майк больше не имеет ни малейшего права спрашивать. Он ограничивается раздражённым взглядом в сторону Нэнси и намеренно игнорирует её фырканье в ответ, когда она просто треплет его по волосам и остаётся сидеть на кухонной стойке, давая Джонатану место встать между её ног, который наклоняется и что-то шепчет ей на ухо. В его доме слишком, блядь, много людей. — Привет. Майк садится рядом с лучшим другом, позволяя себе несколько секунд, чтобы взглянуть на пушистые волосы, мягкий изгиб носа, усталость, будто пронизывающую всего Уилла насквозь в последние дни, на тёмные круги под глазами. На то, как сидит на его теле этот тёмный, мягкий, слишком длинный худи — не Уилла. Чёрт. Уилл носит его — Майка — свитшот. — Привет. — Уилл отвечает — вроде бы отвечает, но на самом деле нет, потому что даже не поднимает глаз, продолжая смотреть в тарелку перед собой. Он здесь, но его нет. И кажется, Майк будет искать его вечно. — Ты в порядке? Он легко касается коленом колена Уилла, спрашивает тихо, осторожно, мягко — так, как ему всегда следовало бы, но как он почти разучился. — Ага. Уилл не отвечает тем же, не касается его в ответ. — Уилл, я… — Майк открывает рот, отчаянно желая сказать хоть что-нибудь. Что угодно — от множества «прости», которые он так и не произнёс, и которых Уилл уже, наверное, даже не ждёт, до «ты не плохой человек, Уилл. А вот я — да» или «что с тобой происходит?» Что угодно, только не «я тебя люблю». — Всё нормально, Майк, — отрезает Уилл с раздражённым вздохом и прижимает тыльные стороны ладоней к глазам, будто ему противно даже смотреть на Майка, и отстраняется, не давая даже намёка на возможность прикосновения, прежде чем Майк вообще успевает потянуться к нему. Это не отвращение. Он не вздрагивает, не морщится при мысли, что Майк положит руку ему на плечо. Нет. Майк знает Уилла лучше. Это идёт откуда-то глубже. Это больнее. Майк уже видел это раньше, такую стену, которую сейчас возводит Уилл, защищающую снаружи, а не изнутри. Закройте врата. Уилл оберегает его — от себя самого. Он даёт Майку выход. Прокладывает дорожку «я того не стою», которую Майк должен бы выбрать, будто он не позволил бы сгореть всему миру ради того, чтобы Уилл остался жив. Будто он не любит его до безумия. Будто он хочет чего-то ещё, кроме как обнять Уилла, спрятать в своих руках, уберечь от всего, что с ним случилось. Майк жалеет, что всё так испортил. Жалеет, что утратил право преодолевать эти стены, которые Уилл теперь возводит. Жалеет, что больше не умеет читать Уилла наизусть — как раньше, в их подвале, когда они были сумасшедшими вместе. А теперь Майк остался снаружи, как все остальные, и ему остаётся только гадать, вместо того чтобы знать. Майк хочет, чтобы Уилл был его. Чтобы он имел право любить его. — Джонатан, отвезёшь меня кое-куда? Он — не его. Уилл отворачивается от Майка, встаёт из-за стола и ставит свою тарелку в раковину — вежливо, аккуратно, как положено. Такой правильный. Не такой, как Майк. Такой, каким Майк хотел бы быть. Ему даже не нужно следить за движением глазами, чтобы понять, что Джонатан уже отстранился от Нэнси и направился к брату, такой же защищающий, как всегда. Но он всё равно следит. — Конечно. Куда именно? Майк наблюдает, как Уилл качает головой в ответ. Видит, как между ними повисает тишина. Джонатан, видимо, что-то читает на лице брата, потому что черты его смягчаются тревогой, и он на секунду встречается взглядом с Майком. — Мы с Нэнси вообще-то собирались пострелять с Хоппером. Хочешь с нами? Майк даже не успевает расстроиться из-за того, что его собственная сестра уводит Уилла от него, потому что — Уилл умеет стрелять? Единственное возможное объяснение — его научил Лонни, и от самой мысли, что маленький Уилл, тот самый Уилл, который до сих пор вздрагивает от громких звуков, плачет, как испуганный ребёнок, которого пьяный отец заставлял стрелять — Майку становится по-настоящему плохо. Уилл молча кивает Джонатану и даже не смотрит на Майка, обнимает себя за плечи, опустив голову, сжавшись. И, боже, Майк злится. Злится на то, что ему хочется дотянуться, прижать Уилла к себе, уткнуться подбородком в его макушку. Злится, что не может. Злится, что Уилл уходит из любого пространства, куда входит Майк, злится, что все, кроме него, кажется, знают почему. Злится, что он влюблён в Уилла. Злится, что не должен, потому что Уилл не девушка, или он сам. Злится, потому что он всегда будет любить Уилла. Злится, потому что Уилл мучается от кошмаров, кровотечений из носа, выскальзывает из постели до рассвета и носит его, Майка, свитшот. Майк злится, путается, устаёт. Уилл с ним не разговаривает. Всё, что он делает, — недостаточно, но при этом — этого всегда слишком много. — Не уверен, что стоит давать в руки оружие четырнадцатилетнему, — слова срываются с губ Майка быстрее, чем он успевает подумать, раскалённые шипами, отравляющие атмосферу утренней тишины. — Пятнадцатилетнему, — тихо произносит Уилл, и Майк моргает от неожиданности. — Что? Джонатан делает шаг вперёд, обнимая брата за плечи, защищая его от любой боли. От Майка. Будто Майк — это то, от чего Уилла нужно защищать. Господи. — Ему пятнадцать. Тихое упрямство Уилла и спокойная, как нож под рёбра, реплика Джонатана — последнее, что Майк успевает уловить, прежде чем в ушах начинает звенеть, словно всё вокруг залито водой, и он остаётся один, разрывая себя на части. Уиллу пятнадцать, а Майк не знал. А хуже того — Уилл знал, что Майк не знал, и даже не подумал ему напомнить. Майк забыл день рождения лучшего друга, а Уилл не обиделся. Ничего не сказал. Он ожидал этого. Боже, Майк — худший, блядь, друг на свете, и Уилл предпочёл молчать и страдать в одиночку, а не поговорить с ним. Уиллу пятнадцать, его мучают кошмары, и Майк больше ничего о нём не знает. Господи, он всё так сильно испортил, что теперь это может стоить ему самого Уилла. И это — ни что иное, как последствия его собственных поступков. — Эй, Майк. Стены сжимаются. Джонатан, Нэнси, Уилл — их нет. В груди — тяжесть. Уилл плачет по ночам, Майк дышит всё чаще, и единственное, что он слышит — это стук крови в ушах. Уиллу пятнадцать. Кто-то зовёт Майка. Он теряет Уилла. Голос, кажется, принадлежит Робин. Уилл его ненавидит. Слёзы текут по щекам. Майк влюблён в Уилла. — Эй, дыши со мной. Вдох — выдох. Давай. Чьи-то руки мягко отнимают его пальцы от головы — он даже не заметил, как начал дёргать себя за волосы. — Прости, — сипло выдавливает он, хватая воздух, будто весь песок в мире забился ему в рот и уши, мешая думать, говорить, существовать без ужаса того, что Уилл уходит, он теряет его. — Всё нормально. Поверь, я сама была на твоём месте. Я — Робин, кстати. Мы встречались, конечно, но не думаю, что когда-то разговаривали вот так, один на один. Я вообще-то Нэнси искала, но нашла тебя вот в таком состоянии и — ну, бывает, у меня самой бывает, когда всего становится слишком много, я замыкаюсь в себе, и иногда это проявляется вот так. Стив всегда говорит мне считать до десяти и называть пять вещей, которые я вижу… ой, блин, я же должна была попросить тебя это сделать, а не болтать. Просто — я иногда начинаю тараторить. Чёрт, тебе нужно, чтобы я дышала с тобой, вместе? Поток слов — такой внезапный, такой живой, такой… настоящий — что Майк вдруг забывает, что только что задыхался. Он медленно моргает, глядя на девушку, сидящую рядом на корточках, её ладони всё ещё сжимают его руки, глаза полны тревоги, и на щеках проступает лёгкий румянец от смущения. — Я… нет, вроде нет. Майк смеётся. По-настоящему, легко, искренне, так, как не смеялся, кажется, с тех пор, как они были лучшими друзьями, командой. Смех чужой, странный — но полный облегчения. Песок рассыпается. Лёгкие снова дышат. Мысли возвращаются. Грусть больше не душит его. — Мне лучше. Правда. Спасибо тебе. Девушка — Робин — улыбается и усаживается на пол, скрестив ноги, отпуская его руки, и Майк не может не уставиться на исписанные маркером кеды. Он наклоняет голову, чтобы получше разглядеть то, что подозрительно напоминает нарисованные сиськи — со словом boobs рядом. Майк фыркает от недоумения, когда Робин поднимает ногу, чтобы продемонстрировать "произведение". То, как она при этом напоминает довольного кота, демонстрирующего добычу, вызывает у Майка ещё один смех — он вытирает слёзы с глаз тыльной стороной ладони и на какое-то мгновение забывает всё. Забывает, как сердце сжимается внутрь самого себя. Что его бывшая (возможно) девушка не разговаривает с ним. Что лучший друг избегает его, будто Майк — худшее, что с ним случалось. Забывает про конец света. Про разбитое сердце. Про хрупкую скорлупу тишины, на которой он будто ходит в последние дни, и каждый раз — разбивает. — Я не знаю, если ты… ну, знаешь, нормально к этому относишься. Понимаешь, о чём я? — начинает Робин. — Но ты выглядел так, будто тебе срочно нужен отвлекающий манёвр, а потом я подумала — ты уже видел эти каракули, так что, почему бы и не показать их все, да? В общем, я решила рискнуть. И это вообще безумие, что рисовать на одежде считается чем-то детским. По-моему, это просто способ самовыражения, ведь в итоге всё выглядит куда круче. Я хотела сделать их более личными, и нарисовала кучу тупостей, которые в итоге стали сиськами, потому что… ну, чёрт, надеюсь, мне не придётся это объяснять. Скажи, пожалуйста, что ты не такой же тупой, как Стив, я не выдержу ещё одну такую речь. И в этот момент, в каком-то странном приступе доверия, которое он не может объяснить, но просто разрешает себе почувствовать, глядя на болтающую девушку напротив, Майк слегка стукает носком своих поношенных чёрных кед в её исписанный маркером. Поворачивает ступню вбок, чтобы она увидела надпись на белой резине: I represent to you all the sins you never had the courage to commit. — Ох, — Понимание мягко накрывает лицо Робин, её губы дрожат в полуулыбке, голос стихает, — Ты читал эту книгу, — шепчет она — и Майк еле слышно кивает, почти не справляясь с волной рыданий, которая снова подступает, но в ответ — Робин тоже кивает. — You will always be fond of him. Тихо договаривает она вторую половину цитаты, намеренно меняя местоимения, и Майку кажется, будто кто-то сжал его сердце ладонью. Испуганный взгляд Уилла, кровь из носа. Это было лучшее, что я когда-либо делал. Те секреты, шепчущиеся в темноте. Я думаю… думаю, что я на самом деле ужасный человек. Уилл, покидающий любое место, куда входит Майк. Сойдём с ума вместе, да? Уилл — мальчик. Майк — мальчик. И любовь. — Да, — шепчет в ответ Майк, закрывая глаза, поворачиваясь в сторону, мечтая сгореть к чертям, но, как всегда, не имея права позволить кому-то увидеть, как он пылает, — Да. Всегда буду. Ненадолго между ними наступает тишина — теперь, когда в доме наконец никого нет, только они вдвоём, Майк и Робин, аккуратно обходят тему, полные неназванного взаимопонимания. Это приятно. — Вики. Робин первой нарушает паузу, вырывая Майка из очередного воспоминания о пугающем взгляде Уилла, который, кажется, уже навсегда прожжён между его сердцем и мозгом. — Что? — Майк моргает в замешательстве. — Вики, — повторяет Робин, будто Майк просто не понял, как будто дело не в том, что она вдруг начинает называть женские имена, ожидая, что он сразу поймёт, о чём речь. И по выражению его лица становится понятно, что он всё ещё не догоняет, и тогда Робин просто выдыхает и добавляет: — Она… мой человек. Вики — имя моего человека. — О. Подожди, ты хочешь сказать... У Робин хватает наглости рассмеяться. Легко, искренне. — Да, Майк. — Сказала она с игривым раздражением, толкая его ногой, мягко, с теплом, предлагая ему убежище, в которое можно упасть, если сорвёшься. То, что Майку сейчас нужно, то, что он никогда не осмеливался попросить. Он не чувствует, что заслуживает этого. Майк легонько стукает её в ответ. — Уилл, — он произносит это тихо, пробуя имя на вкус, впервые позволяя ему сорваться с губ — мягко, бережно, будто признавая вслух то, что до сих пор не осмеливался сформулировать. — Он… я даже не знаю. Он просто есть, понимаешь? Всегда был со мной. Я не знаю, как быть без него, и… я всё испортил. Так долго и так сильно всё порчу, что теперь до жути боюсь, что придётся учиться быть собой, а не нами. Понимаешь, о чём я? Робин осторожно кивает, мягко, внимательно, будто приближается к дикому зверю, к больной дворняге на улице — той, что не верит людям, но отчаянно хочет быть любимой. Может, Майк — и есть эта дворняга. — Это тебя так напугало? Тогда, раньше? Уилл, плачущий. Ему пятнадцать. Испуг в его глазах, когда Майк был с ним хоть немного добр. Я думаю… думаю, что я на самом деле ужасный человек. Майк морщится, полон стыда. — Эм… отчасти, да. Наверное. Я… забыл о его дне рождения. Он опускает взгляд на свои кеды. Смотрит, как надписи, выведенные на белой резине, будто прожигают в нём дыру — стыдливые слова, напоминания обо всём, чем он не должен быть. Всё, чем он, так или иначе, является. It is only the sacred things that are worth touching. Майк насильно отгоняет воспоминание о том, как Уилл сегодня утром отстранился от его попытки дотронуться к нему. — По сути, я, похоже, даже накричал на него в его день рождения. Показал себя во всей красе, блядь. Он горько смеётся и качает головой, потом снова поднимает взгляд на Робин, ища в её лице хоть какой-то намёк на отвращение, на осуждение, то, чего он действительно заслуживает. Но находит там только… сочувствие. И интерес. Майк глубоко вдыхает, сжимая ладони и прижимая их к глазам. — Я не… я не знал, что у него день рождения. Уилл потом так и не сказал. Будто даже и не собирался. Я знаю — да, конечно, я накосячил. Он же мой лучший друг с пяти лет. Я знаю, что у него день рождения 22 марта. Знаю. Я это знаю. Он продолжает говорить, не отводя взгляд от своих дрожащих рук. Таких знакомых, и при этом чужих. Как будто его заперли в теле, которое ему не принадлежит. И он не уверен, что вообще хочет в нём быть. — Но, понимаешь, год назад он бы… он бы высказал мне всё в лицо. Сразу. А теперь он просто… не стал. Словно смирился. Словно… он думает, что заслуживает такое обращение. Заслуживает быть забытым. И меня пугает до чертиков то, что я позволил этому случиться. Что я позволил ему так подумать. Он просто позволил мне продолжать жить, как будто я не худший друг на свете. И будто он никогда и не собирался поднимать эту тему. Будто… будто он даже не злился. Его это ранило, да. Наверняка. Но не удивило. Господи, я сделал его третьим лишним в его грёбаный день рождения, а потом ещё и наорал на него за то, что он не прыгает от счастья. И я бы даже сейчас этого не осознал, если бы Джонатан сегодня не прошипел мне это в лицо, когда забирал Уилла — будто я угроза. Будто его нужно от меня защищать. И самое паршивое, что… теперь я уже не уверен, что не нужно. Молчание. Солнце светит, мир всё ещё вращается. А Майк теряет единственного человека, ради которого бы отдал всё. — Тогда перестань всё усугублять. — Что? Майк чуть не захлёбывается от неожиданности. Ответ был настолько простой, что сбил с ног — он поднимает голову, забыв на мгновение о привычном самобичевании, в котором уже почти утонул. — Перестань всё усугублять, — повторяет Робин, пожимая плечами. Сидит на кухонном полу, смотрит на него с приподнятыми бровями. — Видишь проблему — исправь её. Он твой человек. Не теряй его. Не давай ему потерять тебя, только потому что тебе слишком гордость мешает признать: ты накосячил. — Я не косячил! — тут же возражает Майк, почти обиженно. Он только этим и занимается, чёрт возьми — выворачивает себя наизнанку, ломается, сгорает — всё ради того, чтобы Уилл был рядом, но всё равно остаётся позади, как жалкий идиот. Всегда тот самый идиот с самым медленным сердцем. Таким медленным, что временами его можно принять за мёртвое. — Я даже не знаю, с чего начать извиняться. Он не подпускает меня к себе. Совсем. Каждый раз, когда мне кажется, что всё налаживается, Уилл снова отдаляется. Он не хочет слышать извинений. Словно едва меня терпит. Я даже не понимаю, что с ним происходит. Он… у него в последнее время проблемы. Майк замолкает на мгновение, не желая рассказывать Робин всю правду о том, насколько сильно он облажался. Что Уилл проснулся в панике и истерически плакал прямо рядом с Майком. Что он так и не решился взять его за руку. Будто боялся, что та рука не утешит, а задушит. — Раньше Уилл рассказывал мне всё. Тогда… ну, до всего этого. А теперь он… теперь он будто боится сказать что-то рядом со мной. Будто ждёт, что я разозлюсь на него за это. Он буквально может быть под влиянием Векны — откуда мне знать? — и… я не уверен, что он бы мне сказал. Уже нет. Кровь из носа. Я думаю, что я на самом деле ужасный человек. Кошмары. Майк тяжело выдыхает и прижимает ладони к глазам, будто пытается не дать этим словам — боли и раскаянию — пролиться солёными водопадами, не дать сердцу вылиться через глаза. — Он — мой человек. Это правда. Но я не уверен, что я до сих пор его, — Майк дёргается всем телом, когда Робин неожиданно лупит его ногой по голени. — Ай! За что?! — он возмущённо взвизгивает, и вообще — его тут избивают за то, что он, простите, влюблён и страдает, так что он имеет полное право жаловаться сколько угодно. — Хватит ныть из-за своих же трагедий, ради всего святого. Ты тоже — человек Уилла. Если я поняла это после пятнадцати секунд наблюдения за вами — а я, поверь, самый невнимательный человек на свете — то даже слепой бы заметил. Просто ты ведёшь себя как сука. Майк просто раскрывает рот и пялится на неё. Серьёзно. Он даже не уверен, что когда-либо бывал в таком шоке — а он, на минуточку, видел, как монстры вылезают из другого измерения. Реальность лупит его в лоб — буквально — и, надо сказать, этот метод просвещения ему не нравится. — Ну да, ты всё запорол. Много раз. И больно сделал, тоже не один раз, судя по всему. Так вот — иди, извиняйся, и не прекращай пока не поможет. Ты всё ещё его человек. Только вот… я не могу сказать, в том ли смысле, в каком он — для тебя. Это только он может сказать. А тебе пока надо просто попытаться всё исправить. — Но он меня не подпускает, и я — ай, блядь, перестань меня пинать! — Майк хмурится. — Тогда заткнись секунд на пять, и мне не придётся. Я к тому, что ты был не лучшим для него другом — нет, не перебивай меня — и теперь он, скорее всего, просто ждёт, что ты перестанешь заботиться о нём. Мне кажется — если ты хочешь совет, а я, на всякий случай, снимаю с себя всю ответственность за его последствия, если что — тебе просто надо не сдаваться. Пусть Уилл снова привыкнет к тому, что вы — команда. Но это должно быть на его условиях, а не на твоих. Дай ему самому сделать первый шаг. Но будь рядом, когда это произойдёт. И перестань ждать, что всё случится за одну ночь. Ты понял хоть что-нибудь? Майк смотрит вниз, на свои кеды, и видит там — в размытых от времени чернилах — собственное отражение. Как будто в этих неровных, уже почти стёртых словах всё, что он из себя представляет. You will always be fond of me. У Майка есть девушка — наверное, ещё есть — которая с ним не разговаривает, потому что он лжёт. Он притворяется, что влюблён в неё. Притворяется, что хочет её так, как должен хотеть. И у него есть лучший друг — может, ещё есть, он очень на это надеется — который с ним не разговаривает, потому что он лжёт. Притворяется, что не влюблён в него. Притворяется, что не хочет, хотя должен бы не хотеть. Да уж, думает Майк с горечью, ты и вправду воплощение всех грехов, которые у меня не хватает смелости совершить. — Да. Это… это, правда, очень хороший совет, — Майк осмеливается немного улыбнуться, несмело, и мягко толкает коленку Робин носком своих кед — в знак благодарности. Может, всё не так потерянно, как он себе надумал. Он мальчик. Уилл — мальчик. Майк в него влюблён. Робин улыбается в ответ. Мир не рухнул. — Бывает, что и я умничаю, — смеётся Робин, медленно поднимаясь с пола, отряхивая пыль с колен. — Ты реально классная. Спасибо, что вправила мне мозги. Я не представляю, как ты вообще справляешься с таким нытиком каждый день — ну, знаешь, раз ты лучшая подруга Стива и всё такое, — улыбается Майк в ответ и глубоко вдыхает. Как будто этот крохотный глоток свободы немного заживляет рану в груди. Кто-то теперь знает — и не ненавидит его за это. — О, ты даже представить себе можешь, насколько. Майк просто смеётся. Позволяет себе смеяться — впервые за долгое время. Позволяет Робин помочь ему подняться с кухонного стула, на котором он уже успел построить себе целый трон жалости к самому себе. — Что вообще с вами, Уилерами, и этими Байерсами? Это у вас семейное? — поддразнивает Робин, и Майку больше нечего стыдиться. Она знает. Она видит его насквозь — и шутит об этом. Майк любит мальчиков. Робин любит девочек. У Майка есть девушка, которую он не любит. А мир всё ещё крутится. Земля не разверзлась, молнии с небес не ударили. Майк всё ещё дышит. Его лучший друг с ним не разговаривает, но Майк сделает всё, чтобы не потерять его. Потому что он влюблён в Уилла. Потому что Уилл — его человек. И Майк предпочёл бы безответно любить, чем не любить вовсе. — Заткнись. — Ага, конечно. Так вот, давай-ка вставай, хватит тут сидеть и утопать в жалости к себе. Я так пробовала — не помогает. Возьму тебя под своё крыло, буду нянчиться по-Стивовски, так сказать. Майк закатывает глаза, но не сопротивляется, позволяя вытянуть себя из комнаты, неохотно оставляя своё весло отчаяния высыхать в стороне, пока Робин подталкивает его в сторону спальни — переодеться. — Хочешь поехать куда-нибудь? Могу тебя подвезти. Или, ну, могу прожужжать Стиву уши, пока он не согласится отвезти нас обоих. У Майка есть девушка — возможно, уже бывшая — которая с ним не разговаривает, живёт у Хоппера в хижине и всё своё время проводит с отцом. У Майка также есть лучший друг — его человек, или… чёрт, он хотя бы надеется, что всё ещё — который с ним тоже не разговаривает, избегает его, как будто присутствие Майка в комнате — это что-то невыносимое. Прямо сейчас он стреляет из пистолета со своим братом и сестрой Майка. Пистолета, из которого, как оказалось, Уилл умеет стрелять. И Майк совсем не хочет думать о том, где он этому научился. — Просто… отвези меня в больницу, если можно. Мне надо… я хочу навестить Макс. Лукаc, наверное, тоже там. Майк сглатывает, думая о застывших в тумане глазах, о коме, о том, что у Уилла идёт кровь из носа, что ему пятнадцать, о кошмарах, о Я думаю, что я на самом деле ужасный человек… — Конечно. Поехали. Он позволяет Робин практически вытащить себя из дома, чуть не спотыкаясь о развязанные шнурки. Майк хмурится, когда взгляд цепляется за плеер, оставленный Уиллом. У них ведь всегда должна играть музыка. Он не зацикливается на этом. Я думаю… думаю, что я на самом деле ужасный человек. Глубоко внутри. Просто как-то смог всех обмануть, заставил поверить, что это не так. Уилл. Майк его теряет. Ему нужно с ним поговорить. Ему нужно поговорить с Оди. Ему нужно перестать терять людей, просто потому что он не умеет переживать человеческие чувства так, как должен бы. Он не может. Следующий раз, когда Майк видит своего лучшего друга, на улице уже темно. Ночь отбрасывает на дом свою тень, становясь сигналом начала их теперь постоянного расскажи мне секрет — украдкой, осторожных прикосновений, скользящих пальцев, которых Майк никогда бы не позволил себе при свете дня. Уилл сидит на кровати Майка, с блокнотом на коленях, одно колено подтянуто — так удобнее рисовать. — Привет, — неловкое, неуверенное — Майк стоит на пороге своей же комнаты, будто не в своём доме, будто ждёт приглашения — «входи», хоть какого-то жеста, который даст ему понять, что Уилл не отшатнётся, если Майк вдруг решит сократить между ними дистанцию. Он поднимает правую руку, показывая кружку, из которой поднимается пар. — Привет, — Уилл отвечает, да — но как-то осторожно, мягко, с интересом. Он сдвигается в сторону, освобождая место, весь сжавшийся, как напуганный котёнок, который вроде как решил рискнуть и довериться, но в любой момент готов отпрянуть, готов к окрику, к тому, чтобы его снова выкинули туда, откуда взяли. Майк ненавидит это. — Это что? Уилл выдёргивает Майка из того полусознательного состояния, в которое тот всё чаще впадает в последнее время — взгляд снова и снова возвращается к его губам, к родинке над верхней губой, к линии бицепсов, таких чётких в футболке. — А… это, — Майк моргает, вдруг осознав, что вообще-то держит кружку. Он медленно приближается, садится на край кровати и ждёт, пока Уилл отложит блокнот и возьмёт кружку своими руками. Дай ему самому сделать первый шаг. Но будь рядом, когда это произойдёт. — Это просто какао. Я… хотел сделать тебе что-то приятное. Я приготовил его так, как ты раньше пил. Помнишь? — Майк начинает нервно тараторить, теребит пальцы, теперь, когда уже передал кружку своему лучшему другу. Уилл молчит — и от этого всё только хуже. Он просто смотрит на Майка широко раскрытыми глазами, и, чёрт, дерьмо, неужели Майк перешёл грань? Неужели кружка с какао — вот что станет последней каплей, вот из-за чего он потеряет Уилла? Или Уилл его раскусил? Понял, что Майк чувствует? Понял всё? Уилл прочищает горло, выглядя так, будто изо всех сил старается не расплакаться, прижимает тыльную сторону правой руки к глазам. — Чёрт, нет, Уилл, пожалуйста, не плачь. Прости — если я всё сделал не так, если опять всё испортил. Я старался, правда, хотел сделать как раньше, с маршмеллоу и всем остальным… Но, видимо, что-то всё равно не так, раз ты теперь плачешь. Опять. И из-за меня — опять. Чёрт, прости, пожалуйста, я… Он не успевает вывалить всё, что рвётся изнутри, выложить на стол всё то, что обычно держит при себе, прижав к груди — потому что Уилл ставит кружку на прикроватную тумбочку и практически бросается на него, выбивая из Майка немного воздуха, когда обнимает — так, как раньше. Как же Майк скучал по этим объятиям. Как же он скучал по Уиллу. По ним. — Нет, — мямлит Уилл у него на плече, и Майк осторожно позволяет себе обнять его в ответ, обвить руками его плечи. Чёрт, как же он скучал по этому. — Я просто… спасибо, — Уилл мотает головой, вытирает глаза, когда Майк с неохотой его отпускает. И тут же начинает скучать, ведь он давно уже понял — Уилл для него и есть дом. — Я не думал, что ты помнишь, как я пью какао. Это… спасибо, — он шепчет, и в его голосе столько искреннего удивления, что у Майка всё внутри сжимается от боли. — Конечно помню. Это же ты, ну, конечно же, я помню. Майк хмурится. Господи, неужели он настолько всё испортил? Он никогда не забывал то, что касается Уилла. Никогда. Это же Уилл, это же они. И всё же… как-то так получилось, и Уилл перестал ждать, что Майк вообще что-то помнит о нём. Господи. — Уилл, — шепчет Майк через какое-то время, нарушая тишину, когда они оба уже лежат под одеялом. Не касаются друг друга, но расстояние в несколько дюймов между их руками почему-то даёт Майку ощущение покоя — хоть немного собирает израненную душу по кусочкам. — Мм? — тихий ответ. Он всё ещё не спит. Он всё ещё слушает. Цепляется за каждое слово, как и Майк. — Расскажи мне секрет. Пожалуйста. Майк позволяет себе утонуть в этой успокаивающей темноте, в их ровном дыхании, в мысли, что, может — может — он ещё не всё разрушил. — Это я нарисовал ту картину. Оди не просила. Я соврал. Майк смотрит на холст над письменным столом. Он его не видит — темно. Но ему и не надо. Каждая деталь этой картины — в его сердце. Впиталась в кости. Обвила каждую частицу, которая делает Майка Майком. Как и всё искусство Уилла. Как и весь Уилл. — Это было то, что тебе тогда нужно было услышать. Я думал, ты не захочешь слушать, если узнаешь, что это от меня. Я думал, тебе всё равно. Что если это не от неё, а от меня, то это не важно. Майк хочет спросить. Ему нужно знать. Он хочет схватить Уилла за плечи, встряхнуть, закричать, зарыдать, потребовать объяснений. Что всё это значит? Почему Уилл боялся сказать, что нуждается в нём? Это было только то, что он хотел сказать, или… или в этом было что-то большее? Майк хочет спросить. Каждый вечер — один факт, которого раньше не говорил. Один на двоих. Без уточнений. Без последующих разговоров. Сказал — и всё. Но ему нужно знать. На его условиях, а не на твоих. Майк так сильно хочет спросить. Он решается и слегка касается плечом плеча своего лучшего друга. Майк зажмуривает глаза. Ему хочется надавить, вытянуть из Уилла каждую крупицу правды, каждую деталь, которая держит его сердце в заложниках, хочется больше, нужно больше. Уилл позволяет их плечам соприкоснуться. Майк не спрашивает. — Я не мог найти себе места, когда ты пропал, — говорит Майк, тихо, уязвимо — непривычно открыто, почти испуганно, как будто выпускает на свободу мысли, которым раньше не разрешал даже задерживаться у порога сознания, не говоря уже о том, чтобы произнести их вслух. — Я… честно? Я тогда, с ума сходил. Совсем. Я же прыгнул со скалы примерно тогда, когда твоё тело вытащили из озера. Оди меня спасла. Я всем говорил — и себе в том числе, — что прыгнул потому, что Трой грозился выбить Дастину зубы, но… если честно, мне просто нужен был повод. Кто-то, кто даст мне разрешение. А ведь был и другой выход, правда ведь? — Майк усмехается, горько, медленно, позволяя дыханию выровняться, когда Уилл мягко, едва-едва, проводит большим пальцем по тыльной стороне его ладони — настолько осторожно, что, будь это кто-то другой, Майк бы и не заметил. Но это не кто-то другой. Это Уилл. — Я не думал… Я и сейчас не знаю, как быть, когда тебя нет рядом. Пожалуйста. Не заставляй меня учиться. Уилл тоже не спрашивает. Майк позволяет их бокам прижаться друг к другу, рука к руке, их дыхание выравнивается, синхронизируется. — Уилл. Уилл отвечает глухим звуком в темноте — как веточка, которую он протягивает, чтобы Майк мог повесить на неё своё истекающее кровью сердце. — Пожалуйста. Не становись чужим. Резкий вдох — и всё. Ни слов, ни ответа, ничто не останавливает сердце Майка от того, чтобы расколоться и сжаться. — Спокойной ночи, Майк. Любовь — это тяжело. И Майк это знает. Он научился это принимать. Даже в самое худшее время. Даже когда Уилл снова будит его среди ночи. Даже когда он наблюдает, как его любимый человек закрывается в себе и рыдает, захлёбываясь. Даже когда ему снова приходится вытирать кровь из-под его носа. Даже когда Уилл всё ещё отказывается пускать его в свою боль. Потому что когда Уилл снова засыпает рядом, не отстраняясь от протянутой руки Майка, обвивающей его в попытке защитить, пусть даже немного, — Майк позволяет себе подумать, что даже если любовь — это тяжело, он не променял бы её ни на что. Не когда это Уилл. Не когда это он и Уилл. Не когда это они. Но когда он просыпается снова один, в пустой, остывшей постели, где под утро только-только пробиваются солнечные лучи — Майк не может не подумать, что, наверное, любовь не должна быть настолько тяжёлой.