cursing my name, wishing I stayed (look at how my tears ricochet)

31 марта 1986, Уилл — Доброе утро, милый. Уиллу хочется заплакать. Хочется залезть себе под рёбра, вырвать сердце и подать Векне на серебряном блюде — сделать что угодно, лишь бы это прекратилось. Лишь бы перестать жить в постоянном ужасе от того, что ему дают возможность это почувствовать, но никогда не позволяют удержать. — Эй, ты как, уже проснулся? — Майк целует его в переносицу, легко, нежно — и Уилл распахивает глаза, видя выражение любви на лице Майка. Настоящей любви. Ужасающе, невыносимо настоящей. — Ага, — сипло отвечает он. Это не по-настоящему. Майк не влюблён в него. Они не вместе. Это всё — издёвки Векны. Уилл это знает. — Хорошо. Я люблю тебя, ты ведь знаешь это, да? Это не по-настоящему. Всё, что ему позволено — это несколько бредовых часов ночью, и даже они каждый раз заканчиваются тем, что Уилл просыпается с кровью из носа. Я могу дать тебе ту версию этого парня, которая полюбит тебя в ответ. Это не по-настоящему. Уилл — ужасный, отвратительный человек, ведь он хочет, чтобы это было настоящим. — Я тебя больше, — отвечает он. Это не по-настоящему. Но он всё равно позволяет себе насладиться этим. — А вот и нет, — с ухмылкой парирует Майк. То самое движение уголком губ, которое Уиллу так хочется поцеловать. Это так… так по-Майковски, так по-их. Но это — не по-настоящему. — Отвали, — фыркает Уилл, вытирая глаза тыльной стороной ладони, стараясь сделать это достаточно быстро, чтобы Майк не заметил. Он чувствует, как сердце медленно истекает кровью — с каждым таким моментом, с каждым разом, когда ему дают возможность это почувствовать, но никогда не позволяют удержать. — Ну же, любовь моя, — смеётся Майк, его длинные пальцы обвиваются вокруг запястий Уилла, притягивая ближе, вплотную, — нам же сегодня письма из колледжа открывать, помнишь? Вся наша компания вот-вот нагрянет. Ты ведь не хочешь угробить их своим утренним дыханием, а? Да, Уилл берёт свои слова обратно. Его сердце уже не кровоточит — его вырвали, положили перед ним и подожгли. Письма из колледжа. Пробуждение в кровати Майка. Вечер с друзьями. Макс жива. Майк и Уилл поступают в один колледж. Любовь. Всё, о чём он когда-либо мечтал. Всё, что сейчас у него есть. Всё, что ему не принадлежит. — Я встал, — шепчет Уилл, пряча дрожь в голосе в аккуратном поцелуе в уголок губ Майка. И ослепительная улыбка, которую он получает в ответ, только сильнее вдавливает чёрную дыру в его груди. Он встаёт, почти спотыкаясь, жадно впитывая каждую деталь утреннего ритуала, каждую крупицу этой знакомой, тёплой обыденности, проводя пальцами по предметам, касаясь, запоминая. Пока это не пропадёт. Пока он не проснётся. Он бросает на Майка полный нежности взгляд, протягивает руку, чтобы взъерошить его волосы, а потом натягивает свитшот — слишком длинный, почти до середины бедра. Это свитшот Майка. Но сейчас — он его. Его — чтобы почувствовать, но не удержать. И Уиллу всё равно. — Знаешь, я, кажется, больше всего люблю тебя именно таким, — говорит Майк. Уилл считает до пяти в уме, поспешно заклеивая своё сердце пластырями, прежде чем обернуться, натянуто улыбаясь. — Каким? В помятом свитшоте и с птичьим гнездом на голове? Майк качает головой, подходит ближе, сокращая расстояние между ними и кладя руки чуть выше бёдер Уилла. Он не сможет это удержать. — Нет. Просто — вот таким, какой ты есть. Уилл прижимается своим носом к Майку, сосредоточив всю волю на том, чтобы не спрятаться внутри его объятий, не замереть в этом моменте навсегда. Он не может. Вместо этого он целует Майка — и захлёбывается в их поцелуе, в том, как Майк прерывает его, только чтобы оставить короткие, трепетные поцелуи по всему лицу. Это не по-настоящему. Уилл отчаянно хочет, чтобы было. — С утра. Когда ты весь такой расслабленный, когда ты — это просто ты. Когда мы — это просто мы. Это мои самые любимые моменты. Майк не его, он бы такого не сказал, он не может хотеть Уилла. Не может… Но Уилл всё равно хочет. Больше всего — именно того, чего ему нельзя. Всё, что делает его ужасным человеком. Наверное, ещё и никудышным другом. Он хочет, но не может остановиться. — И вот мы снова встретились, Уильям Байерс. Всё, о чём он мечтал, рушится в одно мгновение. Как всегда. Как каждую ночь, как каждый раз, когда он почти позволял себе поверить, что это можно удержать. — Не кажется ли тебе это немного эгоистичным? Так безумно хотеть того, кто тебе не принадлежит? Парня своей сестры, между прочим? Уилл закрывает глаза, глотая горечь. Он и так знает, что увидит: землю, уходящую из-под ног, и липкие лозы, обвивающие его запястья и лодыжки. Этого достаточно. — Тебе нужно просто сказать слово — и ты уже не будешь только хотеть. Всё это может быть твоим. Он хочет закричать. Вырваться. Разодрать эти лозы. Или, наоборот, позволить им задушить себя, лишь бы больше не приходилось балансировать между тем, что правильно, и тем, кто он есть. Он на секунду позволяет себе представить, что согласится. Что согласится — и всё станет легче, но в последний момент всё равно давит это чувство обратно, прячет в самый тёмный угол разума. — Моё счастье не стоит целого мира. Я не хочу Майка вот так. Я не хочу этого только потому, что хочу его, — каждое слово, словно ножом, режет горло изнутри, упирается, желая остаться несказанным. — Он бы позволил тебе умереть за него, и ты это знаешь. Он не чувствует к тебе даже половины того, что чувствуешь ты. Посмотри на себя — ты здесь, стараешься сделать его счастливым в ущерб себе, спасаешь мир, даже если ценой становишься ты сам. А где он, Уилл? Уилл сам не знает, от чего его душит — от лоз или от слов. От тона, которым Векна с ним разговаривает. Как с ребёнком. Будто он не понимает, что медленно убивает себя. Будто не знает — или делает вид, что не знает — что без колебаний пожертвовал бы собой снова и снова: ради семьи, ради друзей, ради Майка. — Это неважно, — Уилл сдерживает слёзы, а в его глазах — смертельный ужас того, кто осознал: против судьбы не пойдёшь. Красные глаза Векны смотрят прямо на него, сканируя, ища слабое место. — Ты передумаешь. Мы могли бы сделать так много, ты и я. Весь этот мир мог бы стать нашим. Подумай, насколько ты был бы счастлив. У тебя было бы всё. Последнее, что он ощущает, — лоза, которая обвивается вокруг горла. А потом он падает. Теряет опору. Хватается за воздух, за сон, за голос. — Уилл! Он просыпается с громким вдохом, вцепившись пальцами в простыню. Ему нечем дышать. И тут же — знакомое: — Уилл, Господи, ты кричал. Эй. Майк. — Я… — он кашляет, а во рту — металлический привкус. Прежде чем он дотрагивается до лица, уже знает — будет кровь. Он подносит ладонь к носу. Кровь. Красная, настоящая. — Иди сюда. Уилл не может дышать. Хочет рвать на себе волосы, чтобы наконец почувствовать хоть что-то, кроме этого невыносимого ощущения: чувствовать, но не иметь возможности удержать. Хочет сдаться, позволить себе уйти от реальности и погрузиться в комфорт «я больше всего люблю тебя именно таким…» Он чувствует, как знакомые руки обнимают его и тянут обратно на кровать, а длинные пальцы медленно скользят к пояснице, упрямо держат, не отпуская, позволяя воспоминаниям о сойдем с ума вместе и Хоукинс без тебя не тот проникать сквозь пропитанную потом ткань его футболки. — Господи, ну почему ты просто не скажешь мне, что происходит? — голос, полный тепла, окутывает Уилла, как тёплое одеяло, и в этот момент все его стены падают, оставляя чувства на виду, без прикрытия. Доброе утро, милый. Уилл принимает ту возможность, которую даёт ему Майк и прячет лицо у него на плече, изо всех сил сдерживая всхлип, желая оплакать всё, что отбирают у него каждую ночь, когда он просыпается с криком рядом с единственным человеком, которого он не может удержать, но и не может отпустить. — Я знаю, что с тобой не всё в порядке. Просто… мне бы так хотелось, чтобы ты поговорил со мной. Я рядом, всегда. Мне чертовски жаль, что я так плохо это показывал, но ты — мой лучший друг. И нет ничего, что ты мог бы мне рассказать, что могло бы это изменить. Никогда. Уиллу нужно уйти отсюда. Нужно сбежать, вырваться, пока ядовитая кровь, что течёт по его венам, не окрасила Майка, не разрушила лучшее, что когда-либо случалось в его жизни. Пока Майк не поймёт. Пока не раскроет всё — не его чувства, а самого Уилла. Пока черта между тем, кто они есть, и кем Уилл отчаянно хочет, чтобы они были, не сотрётся в его голове, обнажая все причины, по которым Уилл больше не показывает свои чувства. Нам же сегодня письма из колледжа открывать, помнишь? Он не помнит. Он позволяет себе упасть глубже в эту ложную иллюзию того, что это можно удержать. — Я не… Я даже не могу точно сказать, когда именно мы перестали быть нами, понимаешь? Но я скучаю по тебе, Уилл. Так что, пожалуйста, прошу, не отгораживайся от меня. Я знаю — правда знаю, что между нами всё стало таким странным по моей вине — я вёл себя как идиот. Мне правда жаль. Но я с этим завязал, клянусь, — Майк сосредоточенно рисует круги большим пальцем на пояснице Уилла — от этого у него перехватывает дыхание, и он едва сдерживает рыдание, готовое снова расколоть сердце пополам. — Ладно, — Уилл едва узнаёт свой голос — тихий, глухой, утонувший в ткани быстро намокающей футболки Майка, наполненный надеждой, полный всего того, что он обещал себе не выпускать. Я могу дать тебе ту версию этого парня, которая полюбит тебя в ответ. Майк здесь. Он обнимает Уилла, прижимает его к себе так, что тому почти удаётся забыть, кем они на самом деле являются друг для друга — и просто почувствовать, что они могут стать чем-то большим. Его сердце будто начинает склеиваться заново, хоть чуть-чуть, когда Майк улыбается, касаясь губами его волос, нехотя отпуская, но продолжает лежать рядом, прижавшись боком. — Хорошо. И, для протокола — мне правда жаль, что я вёл себя как придурок. Правда жаль. Я просто… скучаю. Прошу, поговори со мной. Не оставляй меня с воспоминаниями, которые будут жить дольше, чем мы. Уилл не может удержать предательскую улыбку, что медленно расползается по его лицу, и тихо благодарит Бога за темноту, которая снова окутывает их в эти уязвимые моменты. Он задаётся вопросом — сказал бы Майк всё это и днём. Он не задерживается на этой мысли. — Я… Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я влюблён в тебя, хоть и не должен быть, ведь ты — всё хорошее, что есть в моей жизни, а я приношу людям только опасность. Я гей. Прости, что влюбился в тебя, я клянусь, я не хотел. Я знаю, что ты любишь Оди. Я знаю, ты не сможешь полюбить меня в ответ, и это нормально. Только не уходи. Я люблю тебя. — Мне снятся кошмары. Вот с чего он начинает, произнося это едва слышно, неуверенно. Слова кажутся чужими, фальшивыми, ведь он впервые произносит их вслух. Я больше всего люблю тебя именно таким. Он и на этом старается не зацикливаться. Он сосредотачивается на том, как его лучший друг прижимается к нему плечом — мягко, показывая, что слушает, не перебивает, чтобы не спугнуть. Как будто Уилл — дикое животное, напуганное, вздрагивающее от каждого шороха, постоянно оглядывающееся. Может, так и есть. — Я не хотел никому говорить — ни тебе, никому, — потому что думал, что справлюсь сам. Не хотел никого лишний раз беспокоить… Это просто кошмары, — Уилл вздыхает, позволяя ночи поглотить свою ложь, и остаётся с этой версией Майка. Тем, кто не знает. Тем, кто не любит его, но и не ненавидит за правду. Кто просто… рядом. Друзья не врут. Доброе утро, милый… — Прости, что оттолкнул тебя. Он не добавляет хотя я не думал, что ты вообще заметишь, слишком боится, что кто-то раскроет его карты, вырвет из рук то, что он прячет глубже всего. Майк заботится — конечно, заботится. Он добрый, до невозможности добрый, он делает всё, чтобы утешить своих друзей. Он смелый. Его так легко любить — он всё, чем Уилл не является, всё, чем он мечтает быть, всё, что его отец пытался вытравить из него. У Майка есть лучший друг, которого он хочет защищать, и девушка, которую он любит. А Уилл зажмуривается, отчаянно пытаясь остановить себя от надежды — от желания, чтобы однажды, хоть на миг, Майк перепутал его с его сестрой в своём сердце. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Моя жизнь началась в тот день, когда мы нашли тебя в лесу. — Всё в порядке, правда. Тебе не за что извиняться, я это заслужил — вёл себя как придурок. И вообще, мне всё равно, как сильно ты отталкиваешь меня, ты же знаешь это. Я всё равно найду любой способ вернуть тебя. Всё идёт наперекосяк, когда мы не вместе. Я люблю тебя в твои хорошие дни, и люблю в плохие... Уилл отстраняется. — Я… да. Да, я знаю. Тьма окутывает его, привычная слепота становится вязкой и плотной, туго обвивая горло Уилла, проникает внутрь, заполняя его лёгкие, пока прикосновение Майка не начинает обжигать, пока не начинает пузыриться кожа на мизинце — и... — Мне надо идти, — Уилл вскакивает с кровати, пятится назад, убегает, топча каждое «а что если» в пыль. Он уже стоял на коленях, молился, умолял Бога и Вселенную, тщетно пытаясь переписать судьбу, стереть своё собственное испорченное пророчество. Ни одна капля вины, ни взгляд Майка, полный боли, ни мягкие, но хрупкие обещания, ни ночные разговоры или крепкие объятия — ничто не способно остановить ту неумолимую судьбу, которую он, как ему кажется, несёт. — Я не могу. Прости, — он вытирает остатки крови из-под носа, прежде чем выбегает из комнаты, отчаянно стараясь вдохнуть хоть что-то, кроме горечи от того, что он сделал, и пепла их дружбы. Я люблю тебя в твои хорошие дни... Он не совсем понимает, как оказался перед другой закрытой дверью, всего в нескольких метрах от той, из которой только что с позором убежал. Уилл тянется к ручке, не утруждая себя стуком — всё равно глубокая ночь, он уже давно вышел за все границы дозволенного. — Джонатан... — шепчет Уилл дрожащим голосом, его глаза затуманены непролитыми слезами, полны я больше всего люблю тебя именно таким, моя жизнь началась в тот день, когда мы нашли тебя в лесу, а помнишь, как ты засунул себе лего в нос? Он напуган до одури, теряет связь с реальностью и, чёрт возьми, ему нужен брат. Он так скучает по Джонатану, по идеализированному образу рыцаря в сияющих доспехах, по тихим словам поддержки, по защите от всего мира. Уилл слаб. Он — всё то, что в нём ненавидел отец. Он влюблён в своего лучшего друга, и Боже, как же он скучает по своему старшему брату. — Уилл? — конечно. Конечно, там и Нэнси. Она ведь снова рядом со своим парнем — естественно, она здесь, ночует с Джонатаном и занимается, чёрт знает чем, и Уилл, похоже, им помешал. Он хочет закричать. Хочет вонзить ногти в ладони, пока не пойдёт кровь, чтобы хоть как-то ослабить удушающую боль в груди. Хочет сползти по стене и провалиться сквозь пол в самую глубь земли. Джонатан столько всего для него сделал, и теперь, когда у него, наконец, появился шанс на настоящую, искреннюю радость — Уилл всё разрушает, как всегда, подкрадываясь и оскверняя всё одним лишь прикосновением. — Уилл, эй. Всего слишком много. Слишком темно, слишком тесно. Майк, вероятно, теперь его ненавидит, а Уилл был так зациклен на себе, что даже не заметил, как навалился со своими проблемами и на других. Доброе утро, милый. Моя жизнь началась, когда... Две знакомые руки ложатся ему на плечи, мягко опуская его на пол, и он садится рядом. — Прости, — прохрипел Уилл, зажмуриваясь, чтобы не видеть света, который теперь наполнил комнату — кто-то включил лампу на прикроватной тумбочке. Слишком ярко, слишком больно, и, чёрт подери, уже три часа ночи — Уилл должен быть в комнате Майка, в его постели, захлёбываясь своими проблемами, как взрослый. А не омрачать счастье других своей сломанностью. — Эй, нет, — руки перешли на его локти, продолжая держать, мягко, но не навязчиво — не толкают, не тащат, просто позволяют быть рядом. Это лучшее, что можно сделать, когда Уилл находится на грани панической атаки — чего с ним не случалось со времён раннего детства. Есть всего двое людей, которые умеют успокаивать его по-настоящему, когда он вот такой. И от обеих версий одного из них Уилл бегал последние две недели. А второй... — Джонатан. — Я здесь, — отзывается брат тихо, его ладони чуть крепче сжимают локти Уилла, — Я рядом. Почему? — хочет спросить Уилл. Он хочет потребовать объяснения, хочет сказать Джонатану, что это бессмысленно, что починить того, кто родился сломанным, невозможно. Эгоист. Так безумно хотеть того, кто тебе не принадлежит. Он не спрашивает. — Я же говорил тебе — ты всегда можешь прийти ко мне, помнишь? Я серьёзно, Уилл. Я здесь. Всегда. Днём и ночью. Уиллу до боли хочется раствориться в этих словах, позволить себе рухнуть в мягкую подушку утешения, дать брату обнять его, как в детстве. Когда их отец снимал ремень, а Джонатан вставал между, прежде чем ремень достигал уже сжавшегося в комочек Уилла. Но он больше не ребёнок. По крайней мере, если судить по всей ответственности за собственную жертву ради спасения других — и по словам Майка прошлым летом. Он вдавливает ладони в глаза и сутулится, сжимаясь в самую беззащитную, но оборонительную позу. — Нэнси. Уилл скорее чувствует, чем видит, как Джонатан поворачивается к двери, которую Уилл оставил приоткрытой в порыве паники. Он ощущает изменение в пространстве, когда Нэнси подходит ближе, перешёптываясь с Джонатаном. Уилл не поднимает головы. — …пойди, проверь, как он, — слышит он, прежде чем Нэнси тихо выходит и аккуратно закрывает за собой дверь. — Майк? — предполагает Джонатан почти шёпотом, как только Нэнси оказывается вне зоны слышимости. Раз, два, три, четыре, пять. Уилл прикусывает щеку, считая удары, прежде чем убеждается, что поблизости нет никого, кто мог бы нарушить безопасность тихого голоса его брата. — Я не могу. Он… он мой лучший друг. Он не… я просто не могу. Но я… — бормочет Уилл, почти умоляя, чтобы Джонатан понял, не заставлял объяснять, не просил вырвать из уже кровоточащего сердца ещё кусок. Он больше не пытается переписать звёзды или разорвать на части своё кровью написанное будущее. Осталось лишь принять всю эту боль и безысходность. Моя жизнь началась в тот день, когда мы нашли тебя в лесу. Джонатан понимает. — Знаешь, Уилл. Я не думаю, что всё так просто, — Джонатан медленно помогает ему сесть перед собой, прислоняя Уилла спиной к стене. Смотрит внимательно, с любовью, но твёрдо. — Я совершил много ошибок. С тобой, с Нэнси. Со многими. Я не был рядом, когда ты в этом нуждался. Ушёл в травку и, наверное… в неведение? Как будто если я ничего не знаю, значит, ничего и не происходит. Но что-то происходило. Просто без меня. Уилл кивает — не до конца понимает, куда тот ведёт, но позволяет знакомому голосу Джонатана отвлечь его от неровного из-за паники дыхания. — Суть в том — и я этим совсем не горжусь — были моменты, когда я специально закрывал глаза на происходящее, просто чтобы не разбираться с этим. У всех свой способ убегать от реальности. Я заглушал боль, накуриваясь, а ты копишь всё внутри, пока это не начинает разрывать тебя на части. Но я не хочу, чтобы ты продолжал так — просто существовал, вместо того чтобы жить по-настоящему, — Джонатан качает головой, сжимая руку Уилла, смотрит прямо в глаза, не отводя взгляда. — Это чуть не стоило мне Нэнси, знаешь? И, если честно, я не знаю, как бы вообще справился со всем этим дерьмом без неё. Так что не закрывай глаза на то, что чувствуешь, только потому что тебе кажется, будто ты всё понял. Мы никогда не знаем наверняка. Майк — он много для тебя значит. Я не могу сказать, то же ли он для тебя, что Нэнси для меня, но я точно знаю: он тебя обожает. Понимаешь? Я видел, каким он был, когда ты пропал, когда твоим разумом завладел Истязатель, когда мы уехали в Калифорнию. Я сомневаюсь, что ты мог бы сделать хоть что-то — сказать хоть что-то — что заставило бы его отвернуться от тебя. Даже если… даже если это не так, как ты хочешь, не теряй это. Он бы прошёл сквозь огонь ради тебя, и ты бы сделал то же самое. Так что просто… поговори с ним, ладно? Даже если не можешь рассказать всё, расскажи хоть что-то. Это поможет. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Я люблю тебя в твои хорошие дни, и люблю в плохие. Я могу дать тебе ту версию этого парня, которая полюбит тебя в ответ. Уилл сжимает кулаки, в отчаянии дёргая себя за волосы, пытаясь вытравить Векну из своей головы. Очиститься, промыть себя изнутри так, чтобы ничего не осталось — ни следа, ни чувств, ни мыслей. Чистый, пустой, нетронутый. — Нет, он… он не… Он с Оди, и почти не разговаривает со мной. А вдруг он возненавидит меня за это? Я не могу ему сказать, он не такой, как я — он никогда не будет таким. Он… хороший. Он не… не такой, — Уилл едва не срывается в рыдание, пока события этого вечера медленно просачиваются наружу, как капли яда. Джонатан аккуратно прижимает своими большими пальцами его кулаки, заставляя разжать пальцы. — Уилл, ты этого не знаешь. И не можешь знать — никто не может, только сам Майк. Ты не узнаешь, пока не поговоришь с ним. И ты тоже хороший, слышишь? Один из самых лучших людей в моей жизни. Ты мой младший брат, и я бы ни на кого тебя не променял. Нет ничего — слышишь меня? — ничего, что ты мог бы мне рассказать, что заставило бы меня считать тебя плохим. Ты можешь будить меня в любое время, хоть на рассвете, хоть в три ночи, даже если я не спал неделю подряд… Честно, если бы ты сказал, что убил кого-то, я бы бросил всё и помог тебе избавиться от тела. Уилл сдается смеху, который копился внутри, влажному, вымученному, но настоящему. И за этот звук он получает от Джонатана довольную полуулыбку. Брат мягко толкает его носком в ногу — привычно, по-своему ласково. — И Майк бы тоже, знаешь? Даже несмотря на то, что я, возможно, был немного жесток с ним в последнее время. Из Уилла вырывается хриплый смешок. «Немного» — это ещё мягко сказано. Он почти уверен: если бы Джонатан научился выбрасывать людей из машины на ходу незаметно — Майк не пережил бы ту адскую поездку. — Да, я почти уверен, что он тебя слегка побаивается, — Уилл с лёгкой, влажной усмешкой наблюдает, как Джонатан закатывает глаза, бормоча себе под нос что-то подозрительно похожее на «долбаные подростки». — Сам напросился. Пора уже было кому-то выбить из него дурь. Но я ведь не хочу, допустим, бить его за это или что-то в этом роде. Я знаю, что тебе в последнее время было тяжело, и всё, что он наговорил Оди — я в курсе. Я там был. Это ранило тебя, он ранил тебя… но, если честно, я не думаю, что он делал это специально. Он старается. И, в конце концов, — это всё, что мы можем. Мы просто кучка людей, которая пытается каждый день быть хотя бы немного лучше. Майк не мастер показывать свои чувства, как и Нэнси, если уж на то пошло. Но он заботится. Просто на его пути были кочки, из-за которых он немного отстал. Уилл молчит, прокручивая эти слова в голове, разглядывая их со всех сторон, прикидывая, как могло бы быть и как есть на самом деле. Сойдем с ума вместе, да? Нам же сегодня письма из колледжа открывать, помнишь? — Спасибо, — шепчет он, выдохшись и чуть ближе подвинувшись к принятию собственной судьбы. Все они стараются. Он тоже может. День за днём — не обязательно умирать завтра. Он может постараться ещё немного, оттягивая неизбежное, пока оно не вытянет к нему когти и не утащит обратно вниз, в тень, в Изнанку. Спасая всех — кроме того, кого нельзя спасти. — Всегда пожалуйста. Я тебя люблю, ясно? Не смотря ни на что. Даже если будишь меня посреди ночи и выгоняешь мою девушку из комнаты, — усмехается Джонатан, треплет брата по волосам и встаёт с пола, как раз в тот момент, когда Нэнси неслышно возвращается в комнату. Её взгляд метается от Джонатана к Уиллу, но она держится в стороне, не нарушая хрупкость момента. Господи, как же он любит Нэнси. — Я тебя тоже люблю, — отвечает Уилл почти беззвучно, так тихо, что слышит это, наверное, только сам. Или лишь в трещинах собственного разбитого «я». — Я… Мне кажется, я скоро умру. Я так влюблён в Майка, что едва могу дышать рядом с ним в одной постели, и я не знаю, как с этим справиться. Я всё чаще думаю, не обменять ли эту жизнь на то, что предлагает Векна. Прости. — У меня были… видения. С Векной. Вот из-за них я и сорвался, когда пришёл сюда, — Уилл смотрит на брата — молча просит вытащить из этих слов всё скрытое, надеется, что Джонатан поймёт, почему именно эти сны пугают его сильнее обычного. Хотя они оба давно знали: между Уиллом и Изнанкой есть связь. Джонатан кивает, и в его глазах — сожаление. Наверное, он сразу понял, что дело не только в страхе. А в я больше всего люблю тебя именно таким. — Я рад, что ты всё-таки пришёл. Иди сюда. Тебе не нужно всё тащить на себе. Дай мне часть этого груза. Я понесу его с тобой. Уилл тоже поднимается, уже спокойный, собранный. Незримая нить — та, что тянется от его пальца в Изнанку и подёргивает его, дюйм за дюймом, с каждой секундой — будто бы чуть ослабляется. — Мы убьём его. Обещаю. Мы… я не дам ему тебя забрать. Мы достанем его раньше, чем он успеет. А может, уже успел? Я могу дать тебе ту версию этого парня, которая полюбит тебя в ответ. Эгоист. Уилл старается улыбаться брату хоть немного, насколько может себя заставить, намеренно не замечая нахмуренного, обеспокоенного взгляда Джонатана. — Уилл. Рука задерживает его за плечо прямо перед тем, как он собирается выйти за дверь и начать свой позорный путь в комнату Майка — прямо в объятия того, от чего он бежит. — Майк скучает по тебе, — что-то в тоне шепота Нэнси говорит Уиллу, что она имеет в виду не просто эти пятнадцать минут, что он оставил своего лучшего друга одного на кровати. Уилл проскальзывает под её рукой, закрывая дверь за собой, прямо перед тем, как открыть другую — ту, что могла бы стать спасением. — Привет, — Майк сидит там почти так же, как и когда Уилл уходил, прижав колени к груди и оперев на них подбородок. Уилл любит его так сильно, что это причиняет боль. Любит настолько, что, скорее всего, это и станет причиной его гибели. — Привет, — Уилл моргает, вылезая из состояния безумной влюблённости, осознавая, что, да, наверное, не лучшая идея смотреть на своего совершенно гетеросексуального, совсем не отвечающего взаимностью лучшего друга без отрыва пятнадцать секунд подряд. Он отворачивается к книжной полке рядом, пользуясь светом настольной лампы Майка, чтобы бегло просмотреть названия книг. — Я что-то не так сказал? — это так тихо, так неуверенно и уязвимо. Совсем не похоже на Майка — на дневную его версию — что Уилл чуть не разбивает голову об острое дерево, поворачиваясь к лучшему другу. — Нет! — быстро перебивает он, разрывая сомнения Майка пополам, потому что Майк ничего не сделал. Ничего, и он не виноват, что Уилл хочет его. Я больше всего люблю тебя именно таким. Нам же сегодня письма из колледжа открывать, помнишь? — Это не — не твоя вина, хорошо? Обещаю — клянусь — всё дело во мне. В последнее время я сам не свой, наверное, и это отражается на всем вокруг. И я знаю, это несправедливо по отношению к тебе, к любому — но особенно к тебе. Я просто пытаюсь понять, как теперь вписаться в твою жизнь, быть рядом с тобой или, не знаю, что теперь вообще значит быть лучшими друзьями. Это моя проблема, а не твоя. — Что? — Майк выглядит так, будто вот-вот расплачется, настолько искренне опустошённым, что Уилл моргает, дабы прогнать почти осязаемое, такое знакомое чувство — быть любимым. Но Майк не такой — не здесь, не его Майк. И ничто не объясняет того факта, что Уилл может пересчитать по пальцам сколько раз он видел своего лучшего друга плачущим, и сейчас, похоже, придётся считать эти моменты уже на двух руках. — Я просто хочу сказать — раз твоя жизнь действительно началась только тогда, когда нам было… сколько? Двенадцать? Если так, то я не знаю, что думать о тех семи годах нашей дружбы до этого. Майк открывает рот, потом закрывает. Потом снова открывает и закрывает. Уилл почти видит, как в его мозгу вращаются маленькие колесики, как события прыгают по временной шкале, пока слова, которые цитирует Уилл, не ударяют по нему, словно поезд. — Я не… Уилл, ты же знаешь, я не это имел в виду. Ты должен это понимать, — Майк выглядит так, будто хочет ещё что-то сказать, губы уже формируют полупросьбу-извинение. Уилл избавляет его от хлопот. Я люблю тебя в твои хорошие дни, и люблю в плохие. Моя жизнь началась в тот день, когда мы нашли тебя в лесу. — Ты много чего говоришь не всерьёз, — это уже не обвинение, не в том смысле, в котором это сказал бы тринадцатилетний или даже четырнадцатилетний Уилл. Это правда Вселенной. Друзья не врут. Майк не хочет врать, но почти всегда врет. — Я знаю, — шепчет Майк в ответ, не отводя глаз от Уилла, и Уилл почти чувствует, как извиняющиеся мольбы волнами исходят от его тела. — Я работаю над этим. Сойдём с ума вместе, да? Уиллу не хватает смелости спросить, какие из слов Майка за эти годы он бы забрал обратно при таком новом решении. Вместо этого он меняет тему. — Что это за книга? — Уилл скользит кончиками пальцев по корешку книги, явно часто читаемой, с разноцветными закладками, выглядывающими из ровной линии страниц, бережно спрятанной между «1984» и «Франкенштейном». «Портрет Дориана Грея». Уилл поворачивается к книжной полке как раз вовремя, не замечая, как лицо Майка побледнело от вопроса. — Это моя любимая книга, — ответ звучит тихо, уклончиво, как будто его и нет, но всё же это ответ. Застенчивый и полный надежды, словно Майк протягивает руку — предлагает подстраховку, но не ждёт, что Уилл её примет. Привет, я увидел, что ты сидишь здесь один. Я Майк, хочешь подружиться? — Классно, — Уилл поворачивает голову и застенчиво улыбается своему лучшему другу в ответ — словно они только начинают знакомиться, раскрывая маленькие кусочки своих мыслей и стирая прошлое. Да! Я — Уилл. — Я... эм... могу иногда читать тебе вслух. Если хочешь. Уилл кусает внутреннюю сторону щеки. Мы просто кучка людей, которая пытается каждый день быть хотя бы немного лучше. Майк не мастер показывать свои чувства, как и Нэнси, если уж на то пошло. Но он заботится. Просто на его пути были кочки, из-за которых он немного отстал. — Да, мне бы очень хотелось. Очень-очень. Уилл не думает, что у него когда-то был момент озарения. Никогда не было конкретного времени или места, где он мог бы сказать «вот тут, тогда и там, я всё понял». Потому что такого не было, не по-настоящему. Оно просто всегда было так. Сначала был Майк. И был Уилл. А потом появился МайкиУилл — и больше не осталось просто Уилла. Майк был его лучшим другом ещё до того, как Уилл смог осознать, что значит любить кого-то неправильно. Но теперь он точно знает, что не сможет объяснить где заканчивается дружба с Майком и начинается любовь к нему. Всё это переплелось прямо возле самого сердца Уилла, обвилось вокруг его сущности, как ветви дерева, пустившие корни в каждой частичке его «я». Я люблю тебя в твои хорошие дни... — Хочешь выйти со мной? Просто посидеть на крыльце минут десять. Мне бы свежего воздуха, — Уилл знает, что не стоит спрашивать. Это опасно — с тех пор, как Оди в последний раз пыталась спасти мир, чуть не пожертвовав собой, слова «воздух» и «тьма» потеряли обычное значение. Небо покрыто красным полотном, словно вуалью, врата в Изнанку снова открыты, и оттуда выползают ужасные существа, охотящиеся на всё живое. Но как ни странно — это не кажется опасным. Не сейчас, Уилл бы узнал. Он бы почувствовал. Майк открывает рот, наверное, чтобы возразить и привести семнадцать причин, почему Уиллу не стоит выходить из дома сейчас, но... — Только на десять минут. Он старается. И, в конце концов, — это всё, что мы можем. — Я так рад, что ты остался со мной, — шепчет Майк, когда они усаживаются на крыльце, опираясь на руки — на случай, если придётся резко вскочить, дверь приоткрыта, чтобы в любой момент вернуться обратно. Я. Не «мы» — не вместе. Не в доме Майка вместо хижины Хоппера. Я. Уилл хочет спросить, прижаться к Майку, поцеловать его, наплевав на другие измерения и на девушек, — и умолять: подумай о нас. Я люблю тебя в твои хорошие дни, и люблю в плохие. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Он не делает этого. — Я тоже, — Уилл чуть не проглатывает собственный язык, когда на его плечи накидывают тёплую куртку, окутавшую их знакомым запахом дома, шампуня и, с недавних пор, грязи. — Ты ведь ненавидишь холод, — объясняет Майк так просто, будто не понимает, как от этих слов у Уилла внутри всё чуть-чуть рассыпается. — Спасибо, — он не решается сказать другу, что дрожит вовсе не от холода, и просто принимает жест, осторожно касаясь коленом соседнего. — Расскажешь секрет? — спрашивает Майк, как делает это теперь почти каждый вечер, глубокой ночью, когда темнота способна проглотить вину и сожаления, вырывающиеся из их сердец, когда их бока прижаты друг к другу, а пол под ними давно стал общим — с самого первого «Уилл, пожалуйста, поднимись сюда». Уилл — ужасный человек. Я влюблён в тебя. У меня видения. Я влюблён в тебя. Это не кошмары, не по-настоящему — Векна искушает меня версией тебя, которая любит меня в ответ. Я влюблён в тебя. — Мне кажется, что моя смерть — самое простое решение. С моей смертью исчезнет и Изнанка. Уилл слышит, как Майк сглатывает рядом. — Уилл, я бы позволил миру сгореть дотла, если бы это означало, что ты останешься в нём. Я больше всего люблю тебя именно таким. Чьё-то колено мягко касается его собственного. — Эй, я серьёзно. Я сказал, что мы убьём Векну — и мы это сделаем, обещаю тебе. И вообще, я бы пожертвовал буквально всем, прежде чем позволил бы тебе пожертвовать собой. Даже собой — если бы пришлось. Уилл смотрит на камешек возле своего ботинка, чувствуя, как это прикосновение словно проходит сквозь кожу и пронзает сердце, выжимая из него всю кровь до последней капли — пока каждая из них не потечёт по венам Майка. Он хочет спросить, повторит ли Майк всё это днём. Моя жизнь началась в тот день… Но не спрашивает. — Твоя очередь. Майк выглядит так, будто хочет возразить, хочет встряхнуть Уилла так, чтобы из головы вылетела даже тень самопожертвования. Как будто хочет протянуть руку, обнять Уилла, притянуть его ближе. Он не делает этого. — Я, кажется, не знаю, как любить. Ну… Я знаю, каково это, но… мне кажется, я делаю это неправильно. Я так отчаянно хотел кого-то любить, что перепутал само желание любить с настоящей любовью — хотя я уже любил. Я знаю, что люблю, хоть и не должен. Уилл не уверен, слышал ли он когда-либо, чтобы Майк говорил слово «любовь» столько раз за одно предложение. Я люблю тебя в твои хорошие дни, и люблю в плохие. Не кажется ли тебе это немного эгоистичным? Я могу дать тебе ту версию… — Ты не любишь Оди так, как должен? — на этот раз Уилл не может прикусить язык. Вопрос вырывается прежде, чем он успевает затолкать его обратно в горло. — Без дополнительных вопросов, так ведь? — Майк уходит от ответа, ставя между ними стену — ту самую, из правил, установленных в их первую ночь. — Пойдём обратно. Я могу дать тебе ту версию этого парня, которая полюбит тебя в ответ. Майк и правда читает ему, когда они снова устраиваются в постели. Их бока прижаты друг к другу, голова Уилла — на груди у лучшего друга, так близко, как он никогда раньше не позволял себе даже мечтать. Майк читает вслух — уверенно, ровно, — пока Уилл не позволяет безопасности сойдем с ума вместе, команда, друзья, лучшие друзья пробраться под кожу, устроиться где-то в тёплом месте рядом с сердцем. Доброе утро, милый. Уилл перестаёт ускользать из комнаты Майка с первыми лучами рассвета.