Синтетическая грусть

Холодная вода окатила лицо, и Эндрю вырвался из сна с хриплым, прокуренным вскриком. Он дернулся, сбивая с одеяла пустую бутылку, которая с глухим стуком покатилась по полу. — Проснись и пой, — сухо констатировала Рене, ставя на тумбочку металлическую кружку, из которой плеснула воду. Она стояла над ним, скрестив руки, и ее взгляд был смесью раздражения и привычной заботы. — Какого хера? — прохрипел Эндрю, с трудом приподнимаясь на локтях и потирая мокрое лицо. Голова гудела похмельем и недосыпом. Девушка уже отвернулась и направилась на крохотную кухню. Эндрю почти не пользовался ею — максимум, что он там делал, это заваривал в кружке растворимый кофе или разогревал консервы. Рене же принялась шерстить по полкам, причитая под нос что-то нелестное о санитарных нормах и биологических угрозах. Эндрю с трудом поднялся с постели, ощущая тяжесть в каждой конечности, и побрел следом. Он прислонился к дверному косяку, заторможенно наблюдая, как она с отвращением моет две кружки в раковине. — Ты бы хотя бы дверь на ночь закрывал. Тебя же могут обчистить, пока ты в отрубях, или еще хуже, прирезать. — Не рискнут, — буркнул Эндрю, глядя в окно на вечно серое небо. — Все местные знают, что соваться сюда себе дороже. Рене фыркнула и, вытерши кружки, придвинула к нему бумажный пакет с логотипом дорогой французской пекарни в центре — месте, куда он сам никогда бы не зашел. — Твой завтрак. Ешь, пока не остыло. — И чем я заслужил такие почести? — с подозрением спросил Эндрю, но все же развернул пакет. Оттуда пахнуло теплым маслом и шоколадом. Он достал один круассан, откусил, и богатый, почти неприлично вкусный шоколад растекся по языку. Первый за долгое время намек на то, что день может быть не совсем ужасным. Рене насыпала в обе кружки дешевый гранулированный кофе, залила кипятком из старого чайника и села рядом, принявшись за второй круассан. — Я тут думала над твоими словами насчет Веснински и этого… запаха, — начала она, ее голос стал деловым, отстраненным. — Я не знаю, насколько это физически возможно, но я вчера была на вскрытии. Знакомый патологоанатом попросил взглянуть. Труп омеги. Его альфа настаивал, что у парня не было феромонов. Вообще. Она сделала паузу, отпивая кофе. — Я взяла на анализ кровь и мазок со слизистой. И да. Там что-то не так. Биохимический состав отличается от нормы. Не хватает ключевого феромонного маркера в структуре ДНК. Его не просто нет. Он словно… вырезан. На клеточном уровне. Эндрю замер, его пальцы сжались вокруг теплой кружки. Ледяная волна пробежала по спине. Это было научное подтверждение его самого безумного подозрения. Кто-то систематически забирал саму сущность омег. И Даниэль был одной из жертв. — Я буду копать дальше, — продолжила Рене, глядя на него серьезно. — Нужно больше образцов, доступ к закрытым медицинским базам. Если найду что-то конкретное — сообщу. Возможно, ты и вправду не спятил, и этот Веснински… пахнет так не просто так. Эндрю молча запихнул в рот остатки круассана, пытаясь переварить информацию вместе с едой. — Я всегда прав. Ты же знаешь, — наконец выдохнул он. — И я чувствую, что на правильном пути. Очень близко. В этот момент его телефон, валявшийся на столе, завибрировал, заиграл резкий, настойчивый рингтон. Экран осветился именем: «Арон». Эндрю застыл. Его лицо стало каменным. Он уставился на экран, на эти четыре буквы. Рене скосила взгляд на телефон, потом на его застывшее лицо. Без лишних слов она нанесла ему короткий, увесистый подзатыльник. — Возьми трубку, засранец, — сказала она безжалостно. — Или я сама отвечу и расскажу ему, в каком дерьме ты сидишь. Эндрю сглотнул ком в горле. Его палец, холодный и нечувствительный, нажал на зеленую иконку. — Да, — выдохнул Эндрю в трубку, его голос звучал глухо, будто из бункера. — Привет, — с другой стороны линии донесся спокойный, ровный голос. — Как ты, Эндрю? Он молча встал, выудил из кармана смятую пачку сигарет и, не глядя на Рене, вышел на крошечный, заставленный хламом балкон. Холодный воздух, пропитанный смогом, ударил в лицо. — Нормально, — коротко бросил он, зажигая сигарету. — Вы там как? Он не любил эти разговоры. Каждый из них был напоминанием о пропасти. Аарон жил за городом уже несколько лет. В доме с видом на лесистые холмы. С женой, Кейтлин, и сыном Стью. Трехлетним мальчиком, которого Эндрю видел только на фотографиях. Они сбежали из этого ада, и Эндрю их понимал. Более чем. — Зачем ты опять перевел деньги? — в голосе Аарона звучала знакомая смесь благодарности и раздражения. — Я же говорил, у меня есть работа. Нам хватает. — Заткнись, — резко оборвал его Эндрю, выпуская клуб дыма в серое небо. — У тебя ребенок. Вы живете в пригороде, где нет нормальной работы в радиусе тридцати километров. Хватает на еду, а на все остальное? — Но это не значит, что ты должен… — Эти деньги — не тебе и не Кейтлин, — перебил Эндрю, его голос стал тише, но жестче. — Они для Стью. Купи ему… черт, не знаю. Сладкого. Игрушку. Что угодно. Аарон замолчал. Эндрю знал, что знал. Знакомое чувство — острая нехватка денег в конце месяца, унизительная стыдливость принятия помощи. Но его это не волновало. Двадцать процентов своей зарплаты он отправлял им каждый месяц, как часы. И еще десять — уходили на зашифрованный счет, открытый на имя племянника. Неприкосновенный запас на будущее, который тот сможет получить в восемнадцать. Эндрю не приезжал. Не мог. Но это он делать мог. — Эндрю, как ты там, на самом деле? — голос брата стал мягче, тревожнее. — Рене… она говорила, что ты совсем себя не щадишь. Эндрю злобно взглянул в окно, где Рене, попивая кофе, беззастенчиво наблюдала за ним. Она помахала ему рукой, демонстративно невинно. Предательница. — Я в порядке, Аарон, — сказал он, и его голос снова стал плоским, отстраненным. — Если это все, что ты хотел — мне пора. На другом конце вздохнули. — Я позвоню еще. — Как хочешь. — Пока. Связь прервалась. Эндрю докурил сигарету за два глубоких, обжигающих легкие затяжки и швырнул окурок вниз, в бездну между домами. Затем вернулся внутрь, хлопнув балконной дверью. — И с каких это пор ты начала жаловаться на меня Аарону? — его голос прозвучал низко и опасно. Рене лишь пожала плечами, доедая круассан. — Я всегда держу его в курсе. Касательно тебя. Это входит в обязанности подруги и, по совместительству, единственного человека, который ещё терпит твое общество. — Не стоит, — буркнул Эндрю, плюхаясь обратно на стул. — У него и своей головной боли хватает. Свой дом, семья… — Он твой брат, Эндрю, — мягко, но настойчиво сказала Рене. — Он волнуется. И имеет право. — Но это не значит, что я должен вываливать на него все свое дерьмо! — голос его сорвался. — У него чистая жизнь. Пусть такой и остается. Рене изучающе посмотрела на него, а затем махнула рукой, словно отгоняя муху. — Ладно, ладно, философ. А теперь иди, наконец, в душ. От тебя ужасно несёт. Эндрю низко, почти по-звериному зарычал, устало потирая ладонями лицо, пытаясь стереть с него напряжение. Та эфемерная надежда на «нормальный» день, что возникла с первым кусочком шоколадного круассана, рассыпалась в прах. Слишком много раздражителей за одно утро. Сделав последний глоток кофе, он поднялся и побрел в сторону душа. — Я буду тебя ждать! Вместе в отдел поедем! — донёсся до него голос Рене, прежде чем он захлопнул за собой дверь ванной. Скинув с себя вонючую от пота и никотина одежду, он на мгновение застыл перед зеркалом. В тусклом свете на него смотрело изможденное лицо незнакомца с щетиной, похожей на пепел, и глубокими тенями под глазами. Он взял бритву и пену, и начал методично, с почти хирургической точностью сбривать волосы, открывая под ними бледную кожу. По мере того как пена смывалась, в зеркале проявлялась другая версия его самого — более молодая. Маска, под которой все равно сквозила та же пустота. Затем он потянулся к пластиковому органайзеру, стоявшему на полке среди ржавых банок. Внутри — аккуратный ряд таблеток и капсул разных цветов. Подавители. Синтетическое спасение и проклятие. Скоро должен был начаться гон — природный, животный цикл, требующий присутствия омеги. Но Эндрю давно объявил войну своей собственной биологии. Он высыпал на ладонь несколько капсул: одни гасили выброс феромонов, другие притупляли либидо, третьи просто глушили нервную систему. Принимать их так, как он это делал — за несколько дней до, во время и после гона — было чудовищно опасно. Инструкции кричали об «экстренном применении», но для него экстренной была вся его жизнь. Организм «спасибо» не говорил. Он мстил: мигренями, провалами в памяти, мышечными спазмами. А однажды, после особенно ударной дозы, он начал кашлять кровавой пеной. Рене, с лицом белее больничной простыни, притащила его тогда в приемный покой. Врачи, посмотрев анализы, запретили ему любые подавители в принципе и настойчиво, с профессиональным безразличием, рекомендовали «найти постоянного партнера-омегу для регуляции цикла». Как будто это было так же просто, как купить новую пару носков. Легкий спазм в желудке напомнил ему о той боли. Он проглотил таблетки, запив их прямо из-под крана, и шагнул в душ. Вода хлынула ледяными иглами — в этой дыре горячее водоснабжение было роскошью, доступной по расписанию, которого никто не придерживался. Шок от холода заставил его вздрогнуть всем телом, перехватить дыхание. Но через секунду это чувство сменилось странным, почти болезненным облегчением. Химический жар, тлевший под кожей от таблеток и внутреннего напряжения, отступил. Мурашки пробежали по коже, кровь ударила в голову, заставив сердце биться чаще. Под струями ледяной воды его тело на мгновение казалось не изношенным механизмом, а чем-то живым, острым, чувствующим. Это было обманчивое, хрупкое ощущение, но оно было. Он стоял, вжав ладони в кафельную стену, и дышал, наблюдая, как пар от его дыхания смешивается с холодной водяной пылью. На пару минут он снова мог притвориться, что не разваливается на части. Добравшись до участка, Эндрю молча кивнул Рене, которая тут же рванула в свои подвальные лаборатории, и побрел к своему кабинету. Полутьма, запах пыли и старой бумаги — его личный кокон. Он уткнулся в монитор, листая бесконечные строки старых, нераскрытых дел. И тут — стук. Легкий, почти нерешительный. В проеме двери показалась знакомая голова с наивно-внимательным выражением лица. — Здравствуйте, детектив Миньярд. Я могу зайти? Эндрю медленно поднял глаза от экрана. Первый, животный импульс — рявкнуть «Пошел вон» и швырнуть в него тяжелой пепельницей. Но он сжал челюсти. Роланд был не просто навязчивым стажером. Он был живой, дышащей ниточкой, ведущей к Натаниэлю. Хрупкой и раздражающей, но ниточкой. Молча, едва заметно, он кивнул. Роланд буквально влетел в кабинет, и с ним ворвался его запах — чистый, сладковатый, ничем не заглушенный запах молодого, здорового омеги. Он заполнил тесное пространство. Эндрю почувствовал, как его собственные, задавленные химией феромоны на мгновение взбунтовались в ответ. Он подавил их усилием воли. — А я вам кофе принес! — весело объявил Роланд, ставя на край заваленного стола бумажный стаканчик. Пар от него поднимался тонкой струйкой. Он уселся в кресло для посетителей, устроившись поудобнее, будто собирался надолго. — С тремя сахарами, как вы любите. — Ты по делу? — голос Эндрю прозвучал ровно. — У меня сегодня горы работы. — Нет, я просто проходил мимо! — улыбнулся Роланд. — Хотел сообщить, что сегодня вечером я выхожу на смену в кафе. И еще я попросил коллег — если Нил придет не в мою смену, чтобы они сразу звонили мне. А я тогда уж позвоню вам. Эндрю почувствовал, как в его груди что-то екнуло — не благодарность, а скорее щемящее чувство опасной зависимости. — Это… очень любезно с твоей стороны, — выдавил из себя Эндрю, глядя куда-то мимо него. — Над чем работаешь? — не унимался Роланд. Он встал и, не дожидаясь приглашения, подошел к столу, заглядывая через плечо Эндрю в экран с архивами дел. В этот момент Эндрю держался из последних сил. Его пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сжались в кулаки. Он ощутил под ребрами знакомый, холодный контур ножа во внутреннем кармане куртки — тот самый, с которым он не расставался с десяти лет. Мысль о том, чтобы достать его и просто указать на дверь, была сладка, как наркотик. Но он выдохнул. — Я правда невероятно занят, Роланд, — произнес он, и в его голосе прозвучала редкая, вымученная вежливость, которая звучала даже страшнее, чем прямая угроза. Роланд замер на секунду, будто наконец уловил ледяную волну, исходящую от детектива. Его улыбка стала чуть менее уверенной. — Ладно, ладно, не буду мешать. Работай. Мы на связи! И он выпорхнул из кабинета так же стремительно, как и появился, оставив после себя шлейф своего запаха и дымящийся стаканчик кофе. Как только дверь закрылась, Эндрю резко встал. Его движения были резкими, почти яростными. Он распахнул единственное в кабинете крошечное, грязное окно, впуская внутрь шум улицы и поток смрадного, но свежего по сравнению с феромонами Роланда воздуха. Затем он обошел комнату, проверяя, не оставил ли тот что-нибудь еще. Он швырнул бумажный стаканчик с кофе в урну, даже не притронувшись к нему, и снова рухнул в кресло, вглядываясь в строки на мониторе. Слова Джереми о «Сне Серафима» засели в мозгу, как заноза. Название само по себе было издевательством — ангельское для чего-то, что превращало людей в овощи или отправляло на тот свет. Его чуйка, тот самый внутренний компас, сбитый годами боли, но не сломленный, настойчиво сигнализировал: связь. Исчезновение феромонов у омег, новый наркотик и тень Мориям — все это были нити одной паутины. Прямых доказательств не было. Но его чуйка никогда его не подводила. Официальные базы данных были подозрительно чисты. Словно кто-то уже провел санитарную обработку. Идти через весь отдел, выпрашивать у Джереми доступ — слишком долго, слишком много вопросов, слишком много внимания. У Эндрю был другой подход. Его пальцы замерли над клавиатурой на секунду, а затем задвигались с тихой, хищной скоростью. Несколько системных команд, обход примитивных протоколов безопасности участка — детская игра для того, кто в другой жизни мог бы стать блестящим программистом. Судьба решила иначе. Теперь его таланты сводились к взлому служебных компов и поиску улик. Хорошо хоть это. Если бы не необходимость выходить из квартиры и хоть как-то взаимодействовать с миром, он бы окончательно озверел в своем цифровом и химическом коконе. Он углубился в файлы Джереми. Папки были аккуратными, систематизированными — типичный почерк Нокса. И данных о «Сне Серафима» там оказалось на удивление много. Журналы вызовов, отчеты с мест, предсмертные фотографии… Основной контингент — дети и подростки. Лица, еще не успевшие загрубеть от жизни, застывшие в последней гримасе боли или пустого блаженства. И эпицентр — один и тот же район. «Котел». Самое дно Нью-Сити. Место, где городская администрация давно махнула рукой, а полиция выезжала только забирать трупы, да и то не всегда. Район, где каждый второй был под кайфом, а каждый третий — ходячим трупом. Полицейские рейды там прекратились годы назад как бессмысленные. Но эта волна… «Сон Серафима» был другим. Он был дешевым, мощным и убивал с неестественной, пугающей частотой. Как будто кто-то проводил масштабные полевые испытания на самом бесправном населении. Он вышел из системы Джереми, тщательно заметая цифровые следы — старые привычки умирают последними. Выключил компьютер. Воздух в кабинете казался густым от только что увиденных образов. Не раздумывая, он поднялся, накинул куртку. Теории и догадки были хороши в четырех стенах. Но правда всегда была на улице. В грязи, в крови, в страхе. Он вышел из кабинета, его шаги были быстрыми. Он направлялся в «Котел». Добрался он быстро. С подавителями в крови, притупляющими не только инстинкты, но и элементарное чувство самосохранения, он не стал плестись по дорогам. Мазерати с ревом взмыла вверх, пронзая слой смога, и понесся над городом наикратчайшим путем. Патрульных дронов, обычно роящихся, как мухи, над маршрутами, здесь не было видно. Будто сама система отключила наблюдение за этой территорией. И ландшафт под ним начал меняться. Это было похоже на спуск в археологические слои городского ада. Исчезли мерцающие голограммы, неоновые драконы и сияющие фасады. Их сменили серые громады обветшалых многоэтажек, многие с выбитыми окнами, похожие на черепа гигантских мертвых животных. Магазины были закованы в ржавые решетки и обвешаны цепями, словно готовясь к осаде. Даже вездесущие курьерские и полицейские дроны облетали это место стороной. Типичная окраина-призрак мегаполиса, законсервированная в состоянии перманентного упадка. Здесь обитали те, кого город предпочел забыть. Эндрю приземлил машину на плоской, покрытой трещинами крыше какого-то заброшенного цеха. Оставлять машину на земле было равносильно подарку местным утилизаторам. Разумная часть мозга, та, что еще не была затуманена химией и одержимостью, кричала, что соваться сюда в одиночку — чистое самоубийство. Тело здесь могли растворить в кислоте, а кости сдать на переплавку, и никто даже не заметит. Но другая часть — та, что горела холодным огнем мести и любопытства, — настаивала: нужно увидеть все своими глазами. Почувствовать болезнь города в ее самой концентрированной форме. Спустившись по скрипучей, шаткой пожарной лестнице, чьи ступени грозили обрушиться под его весом, он спрыгнул на землю, отряхивая с ладоней ржавую пыль. Воздух был густым и сладковато-гнилостным. Людей было немного — какие-то сгорбленные тени, быстро мелькавшие в дверных проемах или наблюдавшие из-за грязных стекол. Увидев полузакрытый магазинчик с выцветшей вывеской «ВСЕ ДЛЯ ДОМА», Эндрю вошел внутрь. Колокольчик на двери прозвучал жалко и фальшиво. За прилавком, на табуретке, сидел парень. На вид лет двадцати, но наркотики вытянули из него всю молодость — щеки впалые, кожа землистого оттенка, губы потрескались. Его глаза, мутные и не фокусирующиеся, скользнули по Эндрю без интереса. Эндрю быстрым взглядом оценил его руки, лежавшие на прилавке — тонкие, с тремором, покрытые язвами и следами от инъекций. Делая вид, что изучает скудный ассортимент, Эндрю подошел к стеллажу с сигаретами, взял первую попавшуюся, самую дешевую пачку и бросил ее на прилавок. — Десять, — прохрипел парень, даже не глядя на товар. Эндрю достал из кармана купюру в пятьдесят. — Сдачи не надо. Я могу вопрос задать? Парень медленно, словно через силу, протянул руку, забрал деньги и сунул их в карман своих грязных спортивных штанов. Его мутный взгляд наконец остановился на Эндрю. — Валяй. — Где тут у вас… можно купить дурь? — Эндрю сделал свое лицо озабоченным и немного потерянным. — Я к другу приехал, он меня заслал закупиться. А я место не знаю. Парень прищурился, и в его глазах на секунду мелькнула тень подозрительности. — Ты не похож на употребителя. — Я — нет, — понизил голос Эндрю, делая его доверительным. — Но мой омега… его ломает. Совсем. Понимаешь? А доступа ни к чему нет. Очень нужно. Поможешь, друг? Он изобразил на лице смесь беспомощности и отчаяния — выражение, которое он видел слишком часто, чтобы не уметь его подделать. Парень почесал свою обветренную шею, оглядываясь по сторонам, хотя в магазине, кроме них, никого не было. — Дай еще сотку. И скажу. Шантаж уровня песочницы, — подумал Эндрю с внутренним презрением. Но он без колебаний достал бумажник и протянул еще одну купюру. Парень схватил ее. — На углу. В пятидесяти метрах. Там пацан торчит. Короткие волосы, мешковатая одежда, капюшон. Не ошибёшься. Спроси у него. — Благодарю, — как можно более дружелюбно кивнул Эндрю и вышел из магазина, чувствуя на своей спине тяжелый, оценивающий взгляд. Как только он отошел на несколько шагов, он вытащил из кармана пачку сигарет и, не глядя, швырнул ее в переполненную, вонючую урну. Брать что-либо из этого места было противно на физическом уровне. Но информация была получена. Эндрю сжимал рукоять ножа в кармане так крепко, что узоры на ней отпечатались на ладони. Каждый шаг по этому проклятому месту был проверкой на прочность. Он чувствовал на себе взгляды из темных подворотен и разбитых окон — не любопытные, а оценивающие, как стервятники следят за ослабевшей добычей. Здесь любая тень могла скрывать удар в спину. Дойдя до угла, он увидел того самого «пацана». На вид лет четырнадцать, не больше. Коротко стриженный, в мешковатом темном худи, натянутом поверх тощего тела. Его глаза, слишком взрослые и острые для этого возраста, внимательно следили за Эндрю. Эндрю приблизился, сделав свое лицо максимально несчастным и потерянным. — Здравствуй. Я тут не местный, но… мне очень нужно кое-что. Парень из магазина сказал, ты можешь помочь. Мальчишка молча огляделся по сторонам, потом коротко махнул рукой. Эндрю последовал, не ослабляя хватки на ноже, каждый нерв был натянут как струна. Они свернули за угол и зашли в глубокий, вонючий проем между двумя домами, куда не попадал дневной свет. — Что именно тебе нужно, чел? — спросил парень, и в его голосе звучал вызов, смешанный с цинизмом, который не должен был быть у ребенка. — А что есть? — попытался сыграть в наивность Эндрю. Парень слишком долго, слишком внимательно его разглядывал. Его взгляд скользнул по лицу, одежде, остановился на руках. — Не нравишься ты мне. Слишком… чистый. Эндрю почувствовал, как волна ярости подкатила к горлу. Он с силой сглотнул ее. — Моему другу очень плохо, — выдавил он, делая голос надтреснутым. — Он подсел на какую-то новую дрянь, умоляет достать, хоть немного. Я не знаю, что делать. — Что за наркотик? — «Сон Серафима». У тебя есть такой? Лицо парня на секунду стало непроницаемым, но он кивнул. — Есть. Покажь бабки сначала. Эндрю достал кошелек. И тут парень, движением быстрым и наглым, выхватил его из его рук. Инстинкт кричал схватить эту тощую грязную лапу и сломать кости, преподать урок уважения. Но Эндрю замер, лишь мускул на скуле дернулся. Ради дела. Ради улики. — Хм… всего триста кредитов? Негусто, дядя, — пробормотал парень, вытаскивая купюры. Он сунул руку в карман своих рваных джинсов и достал маленький, туго свернутый целлофановый пакетик с белым порошком внутри. — Бадяжить знаешь как? — Да, конечно. Мой друг часто принимает, — солгал Эндрю, забирая сверток. Он быстро сунул его в пустой кошелёк. — Я тут всё чаще слышу об этой дряни. Откуда она вообще появилась? Кто привозит? Мальчишка оказался умнее своих лет и обстоятельств. Его взгляд стал колючим. — А какая разница, дядя? Наркота идет — бери. Откуда она, важно? — Просто друг подсел, — Эндрю развел руками, изображая беспомощность. — Хочется понять, откуда ноги растут. — Без понятия, — резко оборвал его парень. — Мое дело — малое. Продавать товар. И все. С этими словами он развернулся и, засунув руки в карманы, вышел из проема обратно на улицу. Ну что ж. Информацию вытянуть не удалось. Но улика была в кошельке. И находиться здесь с наступлением вечера становилось смертельно опасно. Уже сейчас из подвалов и развален начали выползать ночные обитатели «Котла» — тихие, стремительные тени. Эндрю уже почти дошел до своего здания, когда телефон в кармане завибрировал. Он вздрогнул. На экране горело имя: Роланд. — Да, — резко бросил он в трубку, прикрывая ее ладонью. — Эндрю, бегом в кафе! — голос Роланда был сдавленным от возбуждения. — Он здесь. Нил здесь. Сейчас. Все мысли о наркотике, о «Котле», об осторожности вылетели из головы. В ушах застучал пульс. Он рванул к пожарной лестнице. Адреналин, на который уже не действовали подавители, ударил в кровь. Он взлетел по скрипучим ступеням с такой скоростью, что не чувствовал под ногами металла. Ни на одном кросс-фите в училище у него не было такого результата. Через минуту он был на крыше, в машине. Двигатель взревел, заглушая стук сердца. Машина сорвалась с места, оставляя «Котел» и его ядовитые тайны позади. Теперь его вело только одно — рыжий призрак в крохотном кафе. Эндрю не помнил дороги. Город пронесся за окном смазанной неоновой полосой, крики сирен и гудки тонули в реве двигателя. Он летел на автопилоте, управляемый одним лишь животным импульсом. Он врезался в дверь кафе с такой силой, что стеклянное полотно задрожало. Эндрю замер на пороге, его грудь вздымалась, сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало весь этот шум. Стук был не только от бега. Это был глухой, яростный гул предвкушения и ярости. И тут он увидел его. Натаниэль Веснински. Во плоти. Он сидел у стойки, отгороженный от мира черными наушниками. Его поза была расслабленной, почти небрежной. Одной рукой он листал что-то на экране тонкого, дорогого телефона, другой — подносил ко рту кусок мяса с тарелки. Каждое движение было плавным, экономичным, лишенным суеты. Эндрю не мог оторвать глаз. Натаниэль выглядел чертовски хорошо. Лучше, чем в его смутных воспоминаниях о клубе, лучше, чем на видео. Это была не просто физическая привлекательность — это была аура безупречного контроля, холодной, отполированной красоты, которая резала взгляд. На нем была простая, но безукоризненно сидящая черная рубашка с расстегнутым верхним воротником, обтягивающие черные брюки и темные кожаные туфли. На этом монохромном, строгом фоне его рыжие волосы горели, как ядовитый медный огонь, а кожа казалась фарфорово-бледной, почти прозрачной. Он был контрастом самому себе — яркий и ледяной, живой и отстраненный. Эндрю стоял, впитывая каждую деталь. Его пальцы сжались в кулаки. Вся боль, все вопросы, вся двухлетняя агония сконцентрировались в этом одном моменте. Он был здесь. Призрак, пахнущий его погибшей любовью, сидел в нескольких метрах и спокойно ужинал. Эндрю прошел к стойке и сел от Натаниэля на три стула, на безопасной, наблюдательной дистанции. Его руки все еще слегка дрожали. Роланд выглянул из-за шторки, и его лицо озарилось искренней, сияющей улыбкой. — О, Эндрю! Какая неожиданная встреча! — воскликнул он, слишком громко и радостно. Эндрю, пытаясь унять предательскую дрожь, вытащил телефон и кошелек, швырнул их на столешницу с видом человека, которого тут просто занесло. — Рядом был. Поесть заскочил. Сделай как обычно, — его голос звучал нарочито буднично, плоским, уставшим тоном. Как будто он не мчался сюда сквозь весь город, рискуя жизнью и правами, чтобы застать этот рыжий мираж. — Да, конечно! Держи пока напиток, — Роланд достал из холодильника знакомую ледяную банку и поставил перед ним. Его взгляд скользнул на Натаниэля, который, казалось, полностью погрузился в свой экран. — Нил! — позвал Роланд. Натаниэль медленно снял один наушник. — Позволь представить моего друга, Эндрю. Он — мой второй любимый посетитель. После тебя. И с этими словами, сияя, как новогодняя гирлянда, Роланд скрылся на кухне. Натаниэль медленно перевел свой взгляд на Эндрю. Тот мог поклясться, что никогда не видел глаз такого ледяного, пронзительного голубого цвета. Они были как два осколка арктического льда. Эндрю сглотнул. — Ну, привет, Эндрю, — голос Натаниэля был ровным, бархатным, без тени эмоций. Он протянул руку через два пустых стула. Эндрю медленно, будто под толщей воды, протянул свою. Ладонь Нила была сухой, прохладной и неожиданно сильной. Хватка была не дружеской, а оценивающей, почти проверочной. Эндрю ответил тем же, сжимая чуть сильнее. Они замерли в этом немом силовом противостоянии, никто не хотел отпускать первым. — Привет, просто Нил. Или есть фамилия? — спросил Эндрю, не отрывая взгляда. Нил приподнял бровь, тонкую, идеально очерченную. Его пальцы все еще сжимали костяшки Эндрю. — Для тебя я — просто Нил. И тут Эндрю сделал то, ради чего приехал. Он втянул воздух носом, пытаясь уловить тот самый запах. И… ничего. Абсолютная пустота. Ни намека на дорогой виски, миндаль, на Даниэля. Воздух вокруг Натаниэля был стерильным, как в операционной. Это было невозможно. Даже на подавителях омеги источали легкий фоновый шлейф. Здесь же не было ничего. Неужели он и правда спятил? Неужели тот вечер в клубе был галлюцинацией? Натаниэль первый разжал пальцы и отдернул руку, закончив игру. Он снял наушники и убрал их в карман. — Как скажешь, рыжий. Нил, так Нил. Натаниэль коротко хмыкнул на это «рыжий». Эндрю наблюдал, как длинные, тонкие, но с четко очерченными сухожилиями пальцы Нила потянулись к стакану с чаем и льдом. Он не мог отвести взгляд. В этом движении, в этой холодной уверенности было что-то гипнотическое и абсолютно чуждое. — Ты будешь сидеть и наблюдать, как я ем? Это твой фетиш, Эндрю? — имя он произнес с легким, насмешливым ударением. Блять, нужно говорить. Нужно тянуть время, нужен контакт. — У каждого человека свои фетиши, — парировал Эндрю, отпивая из банки. Вкус был слишком сладким, приторным. — Какие у тебя? Натаниэль улыбнулся. Но это была не та заученная, открытая улыбка для Роланда. Это была другая — скупая, кривая, с искоркой чего-то опасного и настоящего в глубине ледяных глаз. — Ты серьезно? Мы только увиделись, и ты спрашиваешь про фетиши? — Да, — без тени улыбки ответил Эндрю, глядя на него прямо. — Мой фетиш — убивать парней, которые спрашивают про фетиши, — мягко сказал Натаниэль, и его глаза холодно блеснули, как лезвие при лунном свете. В воздухе повисла тишина, густая и наэлектризованная. — Ну что ж, неплохо, — наконец произнес Эндрю, делая вид, что обдумывает. — Я встречал и похуже. — Например? — Натаниэль засунул кусок мяса в рот, не отводя пронзительного взгляда. Он явно получал от этого удовольствие. Ладно, играем в цинизм. Эндрю наклонился чуть ближе. — Один мужик обмазывался мороженым и заставлял слизывать его с себя своих собак. Однажды стая… перевозбудилась. Закончилось все очень мокро и кроваво. Натаниэль медленно прожевал, его взгляд стал еще внимательнее. — Ещё. — Другой, — продолжал Эндрю, его голос стал низким, почти заговорщицким, — совал свой член во всякие отверстия, для этого не предназначенные. Однажды умудрился запихнуть его в горлышко стеклянной бутылки. Когда начал возбуждаться, стекло не выдержало. Треснуло. Операция, десять швов. Он отпил, наблюдая за реакцией. Натаниэль не моргнул. Лишь уголок его рта дрогнул в подобии усмешки, но в глазах не было ни отвращения, ни смущения. Только холодный, аналитический интерес. Как будто Эндрю не рассказывал похабные байки, а докладывал результаты эксперимента. — Жёстко, — наконец произнес Натаниэль, его голос был ровным. — Но предсказуемо. Глупость обычно карается. А у тебя, Эндрю, какой фетиш? Кроме наблюдения за незнакомцами за едой. Вопрос повис в воздухе. Эндрю почувствовал, как подступает настоящий ответ, темный и ядовитый: «Мой фетиш — рыться в прошлом трупов и преследовать призраков, которые пахнут моим мёртвым любовником». Но он сдержался. Вместо этого он уставился прямо в ледяную синеву глаз Натаниэля. — Раскладывать пазлы. Собирать разрозненные кусочки в единую картину. Даже если картина получается… отвратительной. Взгляд Натаниэля на секунду застыл, в нем что-то мелькнуло — нечто похожее на понимание игры того же уровня. Он медленно кивнул. — Опасное хобби. Можно порезаться об острые края. — Зачем жить, если не резаться об острые края? — парировал Эндрю, его голос звучал чуть хрипее, чем он планировал. — Иначе это скучно. Не находишь? — Твоя правда, — согласился Натаниэль, и его язык скользнул по кончику пальца, слизывая каплю жира от мяса. Движение было медленным и сделано с такой небрежной осознанностью, что это не могло быть не намеренным. И тут Эндрю почувствовал это. Прямой удар ниже пояса. Спазм, горячий и неожиданный, скрутил низ живота. Пиздец. В его крови была ударная доза подавителей, коктейль, который должен был превратить его в бесполый, спокойный овощ. Но его тело, отозвалось на этот простой жест с силой разорвавшейся гранаты. Он просто облизал палец, черт возьми! Но сделал это так, словно это был предварительный ритуал к чему-то гораздо более интимному. Эндрю почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а в горле пересохло. Он чуть не зарычал от ярости на собственную предательскую физиологию. — Эндрю, Эндрю, Эндрю… — Натаниэль протянул его имя, слегка наклонившись чуть ближе. Его голубые глаза сузились, изучая каждую черту его лица. — Твое лицо мне кажется знакомым. Мы нигде не пересекались? На каком-нибудь… светском мероприятии? Блять. Сердце Эндрю пропустило удар. Лишь бы он не вспомнил ту ночь в «Райских Сумерках». Не вспомнил его, дикого, избитого, вцепившегося взглядом в дымчатое стекло VIP-зоны. — Не думаю, — ответил Эндрю, заставив свой голос звучать максимально плоско, отводя взгляд к банке. — Я не из твоего круга. В этот момент появился Роланд, неся дымящуюся тарелку. — Вот, пожалуйста! Второму любимому клиенту! — его голос был слишком громким, слишком радостным для натянутой тишины между двумя мужчинами. Эндрю молча взял тарелку и уткнулся в еду, не чувствуя ее вкуса. Роланд замер, его взгляд метнулся от Эндрю к Натаниэлю и обратно, явно не желая уходить. Эндрю поднял на него взгляд, вложив в него всю немую ярость и команду: «Убирайся. Сейчас же». И, о чудо, Роланд, кажется, наконец считывал социальные сигналы. — Ладно… приятного аппетита! — выдавил он. — Мне надо… столы прибрать. И он поспешно ретировался в зал, оставив их одних у длинной стойки. Тишина снова сгустилась. Натаниэль доедал свою порцию с тем же ледяным спокойствием. Что делать? Мысли в голове Эндрю метались, как раненые звери. Ему нужен был его контакт. Номер. Доступ. Но этот ледяной засранец не даст его просто так. Нужно втереться в доверие, сыграть в его игру, но какая у него игра? Мозг Эндрю, отравленный химией и нарастающим влечением, отказывался работать четко. Он чувствовал не только умственное, но и физическое плавление — жар под кожей, который подавители уже не могли полностью заглушить, настойчивое, глупое желание, направленное на того, кто, вероятнее всего, был связан со смертью Даниэля. Он — шавка Мориям. Он должен что-то знать. И Эндрю должен его расколоть. Но как, когда каждый нерв в его теле кричит о другом? Когда этот рыжий ублюдок, просто сидя и жуя, излучает такую опасную, магнетическую силу, что она сводит с ума. — Ты омега? — выпалил Эндрю, рубя на корню всю тонкую игру. Терять, по сути, было уже нечего. Прямой вопрос был как удар молотком по хрупкому стеклу их беседы. Взгляд Натаниэля стал еще холоднее, если это было возможно. В его глазах промелькнуло нечто, похожее на мгновенную, леденящую вспышку раздражения, тут же подавленную. — А что? Хочешь потрахаться? — его голос звучал плоским, почти скучающим тоном. — Мне не интересно. — Ты не в моем вкусе, чтобы трахаться с тобой, — парировал Эндрю, его собственный голос стал жестким. — Просто кажется, Роланд запал на тебя. Но он — омега. И ты, мне кажется, тоже. Я правильно понял? Натаниэль замолчал. Его пристальный, аналитический взгляд впился в Эндрю, будто сканируя каждый мускул на его лице, каждую микротрещину в броне. Воздух между ними сгустился. — Это не важно, — наконец произнес он, и в этих словах звучало окончательное решение, железный занавес. Но для Эндрю это было важно. Это было все. Иначе его мир окончательно распадался на части. Его пальцы с такой силой сжали вилку, что металл врезался в кожу. — Роланд, я пойду. Посчитай, — неожиданно сказал Натаниэль, отводя взгляд, словно Эндрю внезапно стал неинтересен. Роланд тут же подбежал, его лицо все еще сияло. — Сорок пять! Но для тебя, как всегда, скидка — сорок! Натаниэль улыбнулся своей фирменной, безжизненной улыбкой и потянулся к внутреннему карману брюк, где, несомненно, лежал бумажник из кожи какой-нибудь вымирающей рептилии. — Мне тоже пора, — пробурчал Эндрю. — Но ты почти не поел! — воскликнул Роланд. Эндрю взял свой кошелек, и холодный ужас сковал его. Он был пуст. Кроме маленького целлофанового пакетика с белым порошком, лежавшего на самом дне, там не было ничего. Все кредиты остались в «Котле», в руках у того тощего пацана. Пиздец. Натаниэль, заметив его заминку, его побелевшее лицо и пустой кошелек, едва заметно усмехнулся. Не открыто, не насмешливо, а так, уголок рта дрогнул, и глаза на мгновение блеснули холодным, почти злорадным весельем. Этот едва уловимый жест был хуже любого прямого оскорбления. Ублюдок. Он посмеялся над ним. Над его бедностью, над его провалом, над его унижением. Ярость, горячая и черная, подкатила к горлу. Эндрю едва удержался, чтобы не вцепиться ему в это идеальное, самодовольное лицо. — Роланд, держи, — спокойно сказал Натаниэль, протягивая хрустящую купюру. — За меня и за него. Сдача — тебе. — Вот поэтому ты мой любимый клиент, Нил! — Роланд, сияя, забрал деньги. Натаниэль даже не взглянул на Эндрю, развернулся и направился к выходу, его движения были плавными и неспешными, будто он просто вышел подышать воздухом, а не уничтожил кого-то одним взглядом и жестом. — Эндрю, ну как? — зашептал Роланд, его глаза были полны надежды и любопытства. — Я все потом расскажу, — сквозь зубы процедил Миньярд и рванул к выходу. Он настиг Натаниэля уже на улице, ухватив его за руку выше локтя. Хватка была железной. Натаниэль остановился, медленно повернул голову и посмотрел на его руку, а затем поднял глаза на Эндрю. В его взгляде не было страха, только холодное ожидание. Эндрю отпустил его, будто обжегшись. — Дай мне свой номер, — выдохнул он, пряча дрожь в голосе. — Зачем? — Я скину тебе деньги. Я… забыл, что у меня нет наличных с собой. — Поверь, я могу позволить себе оплатить обед не только себе, — отрезал Натаниэль, и в его тоне снова зазвучала та же ледяная снисходительность. — Я все равно настаиваю. Я хочу вернуть. — Нет, — сказал Натаниэль, и это было окончательно. Он снова повернулся, чтобы уйти, но на секунду задержался. — Если когда-нибудь встретимся — купишь мне еды. Давай, Эндрю, извращенец, который любит смотреть, как едят люди. Он улыбнулся. На этот раз улыбка была другой — не пустой, а колкой, почти дразнящей, и в ней было больше жизни, чем за весь предыдущий разговор. Затем он направился к парковке. Там его ждала машина. Не просто машина, а шедевр инженерной мысли. Серебристый «Порше» с откидным верхом, линиями такими чистыми, что они, казалось, резали грязный ночной воздух. Он выглядел не просто дорого, он выглядел как артефакт из другого мира, мимо которого в Нью-Сити проходили, замирая. Эндрю такие видел только на закрытых показах для сильных мира сего. Натаниэль сел за руль, даже не оглянувшись. Двигатель завелся с низким, бархатным рычанием, и машина бесшумно тронулась с места, растворившись в потоке огней. Эндрю стоял на тротуаре, в кулаках пустой кошелек и пакетик с наркотиком. Ярость медленно отступала, сменяясь леденящей пустотой. Он получил то, за чем гнался — встречу лицом к лицу. Но вместо ответов у него теперь было лишь еще больше вопросов. Почему такой мажор Веснински, обедает в этой дыре? Почему от него не пахнет ничем? Эндрю повернулся и побрел к своей машине. Он проиграл этот раунд. Унизительно и с треском. Но игра была далеко не окончена. Теперь у него было лицо. Голос. И тайна, которая стала еще глубже и ядовитее.