Синтетическая грусть

Жизнь никогда не гладила Натаниэля по голове. С самого детства он усвоил: мир — это место, где выживают, а не живут. До определённого времени ему удавалось скрываться от отца, о котором он знал только по скупым, недобрым словам матери. Они с матерью жили далеко за пределами Нью-Сити, в маленьком посёлке на краю леса, где воздух ещё пах землёй и хвоей, а не смогом и гарью. Когда Натаниэлю было девятнадцать, мать умерла. Рак сожрал её за несколько месяцев. Быстро, жадно, не оставляя надежды. Натаниэль пахал как проклятый на нескольких работах — помогал фермерам, таскал ящики на местном рынке, чинил старую технику, — лишь бы купить лекарства, которые хоть немного облегчали её боль. Но они были дорогими, а денег вечно не хватало. Мать кашляла кровью по ночам, задыхалась, и он сидел рядом, держал её за руку и слушал, как хрипит её дыхание, боясь, что однажды оно просто остановится. Так и случилось. В ту ночь он задремал на стуле рядом с её кроватью, измотанный до предела. А проснулся от тишины. Слишком полной, слишком окончательной. Её грудь больше не вздымалась. Глаза были закрыты, лицо спокойное — впервые за долгие месяцы. Натаниэль не плакал. Он просто сидел и смотрел на неё, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. У них был небольшой дом на краю села, прямо возле леса. Там, под старым дубом, который мать любила, он и закопал её. Своими руками. Лопата входила в землю тяжело, но он копал, пока не сбил ладони в кровь. Никаких священников, никаких цветов — только он, дуб и тишина. И одиночество. Мать сбежала от отца, когда Натаниэлю не было и трёх лет. Он совсем не помнил этого человека — только смутный образ, который мать никогда не хотела прояснять. «Он плохой человек», — говорила она, и это было всё, что Натаниэль знал об отце. Мать никогда не вспоминала его, не рассказывала подробностей. Слишком больно. Слишком страшно. Она взяла с него обещание: никогда не возвращаться в Нью-Сити. Никогда не искать отца. Натаниэль пообещал. Ему было тогда лет пять, он не понимал, о чём говорит, но мать смотрела на него так серьёзно, что он запомнил этот взгляд на всю жизнь. Прошло столько лет. Матери не стало. А он остался один. В девятнадцать лет Натаниэль не блистал умом. Горем, одиночеством, отчаянием — да, этого было в избытке. Но не мудростью. И он принял решение, которое казалось ему тогда единственно верным: найти отца. Даже если между ними были какие-то ссоры, даже если мать ушла от него, это же не значит, что он не примет собственного сына? Правда же? Он оставил дом, собрал вещи и отправился в Нью-Сити — в этот проклятый город, о котором мать говорила с таким ужасом. Если бы он знал, к чему приведёт эта встреча, если бы мог заглянуть в будущее, он никогда в жизни не переступил бы границу этого ада. Но тогда он был наивным парнем, который просто хотел, чтобы у него снова была семья. Первый раз, когда Натаниэль увидел неоновые огни Нью-Сити, он не мог поверить своим глазам. Они вздымались в небо разноцветными столбами, переливались, мерцали, отражались в стёклах высоток и в лужах на асфальте. Люди — столько людей, столько молодёжи! — сновали по улицам, смеялись, обнимались, пили кофе на ходу. Ему казалось, что он попал в другой мир. Яркий, живой, полный возможностей. После тишины леса, после запаха сырой земли и вечного одиночества этот город был как наркотик. Ему хотелось попробовать всё сразу. Но сначала нужно было найти отца. Только как? У него не было ни адреса, ни телефона, ни единой зацепки. После смерти матери он нашёл свидетельство о рождении — бумажку, которую она прятала много лет. Там было написано: Натаниэль Веснински. Мама всегда называла его Нилом, и он думал, что это и есть его имя. В посёлке, где они жили, документы были не нужны. Там ценились только сила и умение работать. Натаниэль не придумал ничего лучше, чем пойти в полицейский участок. Он думал, что сможет подать заявление, и его отца найдут. По-честному. По закону. Он ошибался. Копы в участке — жирные, мерзкие, с сальными взглядами и ленивыми ухмылками — приняли его с распростёртыми объятиями. Ещё бы. Сын самого Веснински, похожий на отца как две капли воды. Эта новость разлетелась по участку быстрее, чем пожар по сухой траве. Его закрыли за решётку. Целые сутки Натаниэль просидел в вонючей камере без воды и еды, пока копы развлекались, демонстрируя друг другу свою власть. Иногда они подходили к решётке, скалились, отпускали грязные шутки. Он молчал. Просто сидел, прижав колени к груди, и ждал. А потом пришёл отец. Он действительно был копией Натаниэля — только старше, жёстче, с холодными глазами, в которых не было ни капли тепла. Такой же рыжий, такие же черты лица, та же линия скул. Но взгляд... взгляд был чужим. Пугающим. Отец дал взятку, забрал его и, схватив за шкирку, запихнул в машину. Натаниэль молчал. Вся надежда на счастливое воссоединение, которую он лелеял в своей глупой голове, рассыпалась в прах. А отец, наоборот, был рад. Рад вернуть то, что, как он считал, принадлежало ему по праву. Оказывается, мать сбежала не просто так. Как только они вошли в дом, отец набросился на него. Избивал долго, методично, пытаясь вытрясти информацию: где они скрывались все эти годы? Где сука-мать? Что она рассказывала о нём? Натаниэль, харкаясь собственной кровью, выложил всё. К тому моменту ему было уже всё равно. Его кинули в подвал. И неделю он просидел там в полной темноте, в одиночестве, получая только стакан воды и кусок хлеба раз в день. Вот и всё воссоединение. Вот и вся семья. В темноте подвала Натаниэль впервые за долгое время позволил себе заплакать. Беззвучно, сжимая зубы, чтобы никто не услышал. Он думал о матери, о дубе, под которым она лежала, о том, как глупо было надеяться на лучшее в этом мире. Но слёзы ничего не меняли. А мир не собирался его жалеть. Из подвала его выпустили. Даже помыли и приодели — наверное, чтобы товарный вид имел. Но что-то в сердце Натаниэля надломилось окончательно. Тот мальчишка, что бегал босиком по траве и верил в лучшее, умер там, в темноте, глотая слёзы и собственную кровь. Он больше не был наивным. Вся тяжесть мира обрушилась на его плечи разом, придавила к земле. Ему хотелось сбежать, вернуться в свой дом у леса, зарыться лицом в мох и забыть этот город как страшный сон. Но было поздно. Он уже стал частью механизма, который перемалывал людей в пыль. У отца были планы на сына. Натаниэля привели на поклон к Морияма. Заставили стоять на коленях, целовать руки этим людям, от одного вида которых кровь стыла в жилах. Он никогда так не унижался — рос свободным, ни перед кем не пресмыкался. А теперь приходилось. И он уже понимал: это только начало. Ичиро Морияма сразу приметил его. Он подошёл, взял его лицо в свои ладони — холодные, гладкие, с идеальным маникюром. В глаза Натаниэля смотрел с интересом коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. — Какой красивый мальчик, — протянул Ичиро, поглаживая большим пальцем его скулу. — Как жаль, что обычный бета. С такой внешностью ты бы вскружил головы всем альфам этого города. Но ничего... мы это исправим. После этого дня отец передал его Ичиро. Как вещь. Как щенка. Натаниэль стал его псом, его игрушкой. И то, что он был бетой, ничуть не мешало Ичиро насиловать его. Насилие не требует отклика — только покорности. Натаниэль научился отключаться в эти моменты. Он никогда не чувствовал возбуждения — просто лежал, глядя в потолок, и мысленно уносился в лес, по которому так любил бегать босиком. Вдыхал воображаемый запах хвои, чувствовал под ногами прохладный мох, слышал птиц. Ичиро сначала пытался его возбудить — ласкал, уговаривал, обещал. Потом начал угрожать. Затем просто оставил попытки. Неинтересно насиловать труп. Натаниэль сделал вид, что покорился. Он прислуживал семье Морияма так, как от него требовали — безупречно, незаметно, преданно. Стал прекрасным слугой, тем, кем его хотели видеть. Но втайне он откладывал деньги. Всеми возможными способами, по крупицам. Ичиро не жалел на него средств — считал своей собственностью, и со временем даже привязался. Натаниэль это чувствовал и использовал. Выжимал из этого положения максимум. Он сбежит. Обязательно сбежит. Но сначала — уничтожит их всех. И Морияма, и отца. Пока он не знал как, но знал, что это случится. Через два года, пришла новость: отца застрелили. Шальная пуля прямо в лоб. Видимо, слишком многим перешёл дорогу. Натаниэль едва сдержал улыбку. Меньше работы — меньше пачкать руки. На тайных похоронах он стоял с каменным лицом, но внутри ликовал. Преступный мир должен был думать, что Натан Веснински ещё жив — на нём держалось слишком многое в городе. Но Натаниэль знал правду. И эта правда грела. Жизнь начала налаживаться. Но ненадолго. Технология, над которой работал Ичиро, дала результат. Он научился вырезать из омег их сущность — феромоны — и вживлять в бет, таких как Натаниэль. Но выживаемости не было. Беты умирали на операционном столе. Ичиро нашёл для Натаниэля «идеальный» аромат. Он всегда мечтал превратить его в омегу. Ичиро твердил, что в этот раз всё получится. Что нашёл того самого омегу с феромонами, перед которыми никто не устоит. В сочетании с внешностью Натаниэля... это будет оружие. Разумеется, Натаниэль попытался сбежать в тот же вечер. Глупо, отчаянно, почти не надеясь на успех — но он должен был попытаться. Его поймали на окраине города, когда неоновая реклама уже сменилась тёмными пустырями и ржавыми свалками. Приволокли обратно, избитого, и швырнули к ногам Ичиро. Но Ичиро был странно спокоен. Даже возбуждён. Он не стал ругать, не стал бить — только улыбнулся той своей холодной, предвкушающей улыбкой, от которой у Натаниэля внутри всё обрывалось. А потом была боль. Анестезию делать нельзя. Операция требовала, чтобы пациент был в сознании — беты умирали именно от наркоза, просто не просыпались. Натаниэля привязали к столу, вкололи что-то, лишающее возможности двигаться, но оставляющее чувствительность. Он лежал под яркими лампами, глядя в белый потолок, и слушал, как рядом готовятся к работе. На втором столе лежал парень. Лет двадцати, почти ровесник Натаниэля. Красивый, с правильными чертами лица, слегка рыжеватыми волосами. Парень плакал. Беззвучно, одними глазами, смотрел на Натаниэля и плакал, понимая, что сейчас произойдёт. Ичиро склонился над ним. Что-то говорил, успокаивал, гладил по голове. А потом вскрыл ему живот. Натаниэль видел всё. Видел, как парень задрожал, как захлебнулся криком, как жизнь уходила из его глаз. Видел, как Ичиро, сосредоточенный и спокойный, копается в его внутренностях, вырезая железы — те самые, что отвечают за феромоны. Аккуратно, ювелирно, так, что при вскрытии никто и не заметит. А когда закончил, сделал трупу какой-то укол, и рана на животе затянулась — новая разработка лабораторий Морияма. После этого Ичиро несколько раз ударил мёртвое тело ножом в живот. Чтобы все думали: очередной убитый омега. Никто не полезет проверять, что у него вырезано. Парня увезли. Натаниэль узнал имя только позже. Даниэль. Лицо его он запомнил навсегда. Ичиро вымыл руки, подошёл к нему. Натаниэль смотрел на него с ужасом, не в силах пошевелиться, не в силах даже зажмуриться. — Всё будет хорошо, — сказал Ичиро и наклонился, целуя его в губы. Мягко, почти нежно. — Просто верь мне. Я не дам тебе умереть. Я сделаю тебя лучше. Он погладил Натаниэля по голове. В рот засунули кляп, чтобы он не прикусил язык. — Потерпи. Тебе придётся потерпеть. Следующие минуты растянулись в вечность. Натаниэль чувствовал всё. Как скальпель разрезает кожу, как мышцы раздвигаются, как чужие пальцы касаются его внутренностей. Он кричал — но крик уходил в кляп, превращаясь в глухой, сдавленный вой. Сознание уплывало, но его возвращали — вливали что-то в вены, били по щекам, не давали отключиться. Ичиро работал сосредоточенно, с хирургической точностью. Вживлял железы, подключал к нервным окончаниям, зашивал. А Натаниэль смотрел в потолок, смотрел сквозь слепящий свет и думал о лесе. О дубе, под которым лежала мать. О том, что если он выживет — он уничтожит их всех. Или умрёт, пытаясь. Восстановление было долгим и мучительным. Около месяца Натаниэль не мог встать с кровати без боли — каждый мускул, каждая клетка тела словно горели огнём, отторгая чужеродное вторжение. Организм боролся с тем, что в него вживили, и эта битва разрывала его изнутри. За это время Ичиро убил немало омег, забирая их феромоны. Операции шли одна за другой, но из пяти бет, которым вживляли железы, не выжил никто. Никто, кроме Натаниэля. Он цеплялся за жизнь с какой-то отчаянной, звериной упрямостью. Ему было плохо — до рвоты, до судорог, до потери сознания. Тело горело, отторгая чужую ДНК. Несколько раз он был при смерти, думал, что сегодня — последний день. Лежал, глядя в потолок, и ждал, когда боль наконец отпустит его навсегда. Ичиро приходил к нему каждый день. Садился рядом, обнимал, гладил по голове, приговаривая, какой Натаниэль особенный, какое он чудо. Натаниэль молчал, сжимая челюсти до хруста. Он слушал эти «ласковые» слова и строил в голове планы. Десятки планов. Сотни. Он убьёт Кенго. Потом Ичиро. Потом Рико. Только когда все они будут мертвы, он станет свободным. Только тогда прошлое отпустит его горло. Через месяц невыносимых болей он смог потихоньку вставать. Сначала на несколько минут, опираясь на стены, дрожа от слабости. Потом — дольше. Наконец-то он мог сам ходить в туалет, не прося помощи у прислуги, которая смотрела на него с жалостью и страхом. Ещё через месяц он впервые вышел на улицу. Это было ужасно — каждый шаг отдавался болью, тело всё ещё отторгало чужие железы. Но он шёл. Медленно, опираясь на трость, но шёл. Вдыхал воздух, смотрел на небо и думал, что когда-нибудь сможет бежать. Феромоны пока не вырабатывались. Ичиро злился, не понимая, в чём дело. Он проверял, колол, исследовал — ничего не помогало. Ичиро ломал голову. Почему именно Натаниэль выжил? Может, дело в генетической совместимости с донором? Может, Натаниэль просто исключение из правил? Он мечтал об армии бет с феромонами омег. Сами омеги не подходили — слишком эмоциональны, нестабильны, ими трудно управлять. А бета с феромонами, но без гормонов омег — это идеальное оружие. Феромоны есть, а мозги чистые, холодные, всегда мыслят здраво. Но пока у Ичиро был только Натаниэль. Один-единственный выживший образец. И он стал для Ичиро ещё более ценным сокровищем. Ведь Натаниэль был не просто вещью, не просто игрушкой. Он был его творением. Единственным успешным экспериментом, который выжил вопреки всему. Натаниэль чувствовал этот взгляд — собственнический, гордый, безумный. И молчал. Копил силы. Ждал своего часа. Через четыре месяца после операции Натаниэль впервые уловил новый собственный запах. Это случилось внезапно — утром, когда он открыл окно, чтобы впустить в комнату сырой воздух надвигающегося дождя. Вместе с ним пришло что-то новое, чужое и одновременно своё. Миндаль. Лёгкая горчинка. И этот странный, почти неуловимый оттенок, который он не мог идентифицировать, но который теперь въелся в его кожу, в волосы, в каждую клетку тела. Он замер, прислушиваясь к себе. Нюх изменился — мир обрёл новые измерения. Теперь он чувствовал запах других омег за три комнаты, улавливал присутствие альф за квартал. Это было ошеломляюще, почти невыносимо. Он попытался скрыть это от Ичиро. Но это было бесполезно. Ичиро учуял перемену в тот же день. Его глаза загорелись таким безумным, торжествующим огнём, что Натаниэлю стало физически дурно. Он схватил его за плечи, встряхнул, вдохнул запах с какой-то хищной жадностью. — Сработало, — прошептал Ичиро, и в его голосе звучало благоговение. — Моё чудо. Мой единственный. За эти месяцы он так и не смог повторить свой успех. Десятки бет погибли на операционных столах, десятки омег лишились феромонов — и всё безрезультатно. Только Натаниэль выжил. Только Натаниэль стал тем, кем Ичиро так отчаянно хотел его видеть. Но Ичиро не оставлял попыток. Он просто забирал феромонные железы у омег и складировал их в своей лаборатории, как коллекционер — редкие экспонаты. Сколько смертей, сколько загубленных жизней — Натаниэль сбился со счёта уже после первого десятка. Как только он смог более-менее свободно передвигаться по городу, он начал искать информацию, о том кто был его донором. Чей запах теперь носит в себе. Ответ нашёлся быстро. Парень, работавший в одном из клубов Морияма. Весёлый, общительный, добрый — так отзывались о нём знакомые. Он тоже трахался с Ичиро — и, как многие, захотел большего. Его запах настолько понравился Ичиро, что тот решил: такие феромоны не должны пропадать. Глупый Даниэль, — думал Натаниэль, перебирая скудные крупицы информации. Зачем ты вообще связался с ним? Но больше всего его поразило другое. У Даниэля был постоянный партнёр. Они жили вместе, делили быт, постель, жизнь. И при всём при этом этот омега трахался на стороне. Натаниэль криво усмехнулся. Вот почему он никогда не понимал омег и альф. Они живут инстинктами, подчиняются зову тела, а не головы. Он, бета, был устроен иначе. Если бы он когда-нибудь нашёл человека, с которым захотел бы быть — он бы никогда, ни за что ему не изменил. А такие, как Даниэль, делали это с лёгкостью, даже не задумываясь. Но Даниэль не выходил у него из головы. Часть этого парня теперь жила в нём — в его крови, в его запахе, в каждой клетке. Они были связаны навсегда, хотя ни разу даже не разговаривали. Натаниэль не сдержался — пробил данные на альфу этого омеги. Того самого, с которым Даниэль жил. Им оказался детектив полицейского участка — Эндрю Миньярд. Натаниэль открыл фотографию и замер. На него смотрел мужчина с безумно красивым лицом. Правильные, резкие черты, острые скулы, чёткая линия челюсти, красивый нос. Но глаза... Эти глаза прожигали насквозь даже через экран. Пронзительные, полные такой лютой, застарелой злобы, что Натаниэль непроизвольно сглотнул. В груди что-то ёкнуло. Странно, непривычно, почти болезненно. Несколько дней он только и делал, что думал об этом детективе. Открывал фото снова и снова, вглядывался в это лицо, пытаясь понять, что именно его так зацепило. Он, проживший двадцать три года и ни разу никем не заинтересовавшийся по-настоящему, вдруг почувствовал непреодолимое желание увидеть этого человека вживую. Не альфу, не омегу, не запах — просто лицо. Взгляд. Что-то неуловимое, что звало, тянуло, не отпускало. Натаниэль закрывал глаза и видел перед собой эти глаза. Полные ненависти, боли и такой отчаянной, безнадежной тоски, что у него самого начинало щемить под рёбрами. Он должен был увидеть его. Просто увидеть — и, может быть, тогда это наваждение отпустит. Прошла неделя. Натаниэль не выдержал. Он приехал к полицейскому участку, сам не понимая до конца, зачем. Это было безумием чистой воды — если этот детектив учует его запах, живым он не уйдёт. Натаниэль слишком хорошо изучил досье Миньярда, чтобы не понимать: альфа в ярости не остановится ни перед чем. Но он всё равно приехал. Жизнь в клане Морияма научила его добывать информацию лучше любого детектива. Он знал о Миньярде всё: его привычки, его распорядок, его прошлое. Знал, что тот до сих пор носит траур по своему омеге. Знал, что сердце этого альфы разбито, и он пытается собрать осколки. И вот, сидя в машине на противоположной стороне улицы, Натаниэль увидел его впервые вживую. Эндрю Миньярд вывалился из дверей участка в компании двух девушек, которые буквально тащили его под руки. Пьяный в стельку, он пытался вырваться, что-то кричал, размахивал руками. Его белые волосы оказались длиннее, чем на фотографиях — падали на лицо спутанными прядями, закрывая острые скулы. Натаниэль смотрел и не мог отвести взгляда. В своей печали этот альфа был прекрасен. По-настоящему, пронзительно прекрасен. Даже пьяный, даже злой, даже раздавленный горем — он притягивал взгляд, как пламя притягивает мотыльков. Натаниэль просидел в машине, пока Миньярда не запихнули в такси и не увезли. А потом завёл двигатель и уехал, чувствуя, как в груди разрастается что-то странное, незнакомое, пугающее. За месяц он приезжал к участку ещё несколько раз. Просто сидел в машине, ждал, когда детектив выйдет. Иногда тот выходил трезвым, собранным, с каменным лицом. Иногда — шатаясь, с дикими глазами. Натаниэль наблюдал, запоминал каждую чёрточку, каждое движение. Он знал, что никогда не подойдёт к нему сам. Это было бы самоубийством. Но не смотреть — не мог. Ичиро пока оставил его в покое, давая восстановиться после операции. Натаниэль не занимался делами клана, не выполнял поручений. У него было время — время, которое он использовал с умом. За четыре года в Нью-Сити — сначала под гнётом отца, потом под гнётом Ичиро — он научился выживать. Где надо — молчал, где надо — действовал, но всегда был начеку, всегда искал выгоду. Ичиро не жалел денег на своего любимого зверька, и Натаниэль этим пользовался. Все эти годы он откладывал, прятал на тайных счетах, приумножал. Раньше он умел работать только руками. В Нью-Сити пришлось научиться работать головой. И оказалось, что это у него получается чертовски хорошо. Он купил целый этаж в самом защищённом районе города — квартиру, о которой никто не знал. Сделал всё, чтобы она оставалась тайной. Там, среди стен, где не пахло Морияма, он мог дышать полной грудью. Знали о ней только несколько близких людей. Оказалось, даже в аду можно найти настоящих друзей. Первым стал Мэтт — четыре года назад Натаниэль вытащил его из передряги, буквально спас от смерти. С тех пор Мэтт был с ним. Со временем он женился на своей девушке Дэн, у них родилась дочурка Мили, в которой Натаниэль души не чаял. Трое друзей по цене одной спасённой жизни. Потом был Жан — сосед хакер, с которым они сошлись на почве общего взгляда на мир и взаимной нелюбви к системе. Своя квартира стала убежищем. Местом, где можно было смыть с себя липкую грязь прикосновений Ичиро и его гостей. Как только Натаниэль научился контролировать феромоны — включать и выключать их по желанию, — Ичиро сразу нашёл ему применение. С лицом и телом Натаниэля никто не мог устоять. Ни один из альф, занимающих высокие посты, не мог перед ним устоять. А когда он подключал феромоны, эти безмозглые животные выкладывали любую информацию, которую хотел получить Ичиро. Жизнь стала ещё хуже. Ещё грязнее. Ещё невыносимее. Натаниэль чувствовал грязь на своей коже после каждого прикосновения, после каждых губ, которые к нему прикасались. Людей, которых он ненавидел и хотел убить. Но он терпел. Улыбался. И ждал. Ждал часа, когда сможет уничтожить не только Морияма, но и всех, кто с ними связан. Всех, кто с удовольствием насиловал его, раскрывая свои грязные секреты в минуты слабости. Каждое имя ложилось в копилку. Каждое лицо запоминалось. Список рос, и вместе с ним росла уверенность: однажды он придёт за каждым. *** Прошло полтора года с тех пор, как Натаниэль в последний раз сидел в машине напротив полицейского участка и смотрел, как беловолосый детектив тонет в своём горе. Полтора года, за которые он убедил себя, что вычеркнул Эндрю Миньярда из головы. По крайней мере, он очень старался в это верить. В тот вечер он был в клубе «Райские сумерки» по делу. Обычная рутина: проверить документы с инвесторами, выудить информацию о земельном участке, который Морияма хотели прибрать к рукам. Альфа, сидевший напротив, был классическим представителем своего вида — самоуверенный, жадный, с масляным взглядом, который то и дело сползал на шею Натаниэля. Натаниэль улыбался нужной улыбкой, включал феромоны ровно настолько, чтобы альфа потерял бдительность, и терпеливо ждал, когда нужные цифры появятся на экране планшета. Когда всё было закончено, альфа ушёл в VIP-зону в приподнятом настроении, а Натаниэль задержался на несколько минут, чтобы перевести дух. Он стоял у стеклянного ограждения, глядя на танцпол внизу, и пытался стереть с лица прилипшую маску соблазнительной улыбки. А потом он увидел ЕГО. Эндрю Миньярд стоял внизу, запрокинув голову, и смотрел прямо на него. Его глаза — эти безумные, пронзительные глаза — были распахнуты так широко, будто он увидел призрака. Грудь альфы тяжело вздымалась, пальцы сжимались в кулаки. Натаниэль замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он учуял. Он учуял запах. Эндрю рванул вперёд, расталкивая толпу, не видя ничего, кроме него. Натаниэль смотрел, как он пробивается сквозь танцующих, как падает, поднимается, снова идёт. И в какой-то момент мир словно замедлился — охранники налетели с двух сторон, и Эндрю рухнул на пол после нескольких точных ударов. Натаниэль не помнил, как оказался рядом. Он стоял над бессознательным телом, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Эндрю дышал — ровно, глубоко, просто отключился. Натаниэль опустился на корточки, протянул руку и коснулся его скулы. Вблизи он был ещё красивее. Даже сейчас, когда одежда была помятой, светлые волосы спутаны, а под глазами залегли глубокие тени. Синяки, нездоровый румянец на щеках, следы бессонных ночей — всё это делало его почти нереальным, вырванным из какой-то другой, более тёмной реальности. Пальцы Натаниэля задержались на его коже всего на секунду. Тёплая. Живая. Он резко отдёрнул руку, встал и, не оглядываясь, ушёл в VIP-комнату. Мысли, которые он так старательно хоронил эти года, вернулись с утроенной силой. Теперь детектив знал его запах. Теперь он будет искать. И если решит, что Натаниэль убил его омегу — он не остановится, пока не уничтожит его. Это было опасно. Смертельно опасно. *** Натаниэль знал: это лишь вопрос времени. Эндрю найдёт его. Иначе и быть не могло — детектив был слишком хорош в своём деле, а вот актёром оказался никудышным. В тот день, когда Эндрю вошёл в кафе, Натаниэль уже всё понял. Это место он облюбовал давно — простая еда, никакой вычурности, всё как в той жизни, за пределами Нью-Сити. Эндрю делал вид, что оказался здесь случайно, и Натаниэль вежливо подыграл, притворившись, что не помнит ту встречу в клубе. Но детектив был ужасен в притворстве. Он нервничал — это читалось в каждом движении, в том, как он ёрзал на стуле, как постоянно проводил рукой по коротким белым волосам, как не мог найти места взгляду. А ещё от него пахло. Боже, как от него пахло. Натаниэль чувствовал это каждой клеткой своего тела. Эндрю явно глушил феромоны препаратами — Натаниэль научился распознавать этот химический привкус за годы жизни с Морияма. Но его собственный нюх, обострённый после операции, пробивался сквозь любые подавители. Он чувствовал настоящий запах Эндрю — тот самый, необработанный, дикий. И он был до невозможности, до дрожи притягательным. Когда Эндрю заговорил, его голос — грубый, низкий, с хрипотцой — прозвучал именно так, как Натаниэль сотни раз представлял себе в своих мыслях. Мурашки побежали по спине, оставляя за собой горячий след. И Эндрю оказался острым на язык. Таким, каким Натаниэль его и воображал — колючим, дерзким, опасным. Внизу живота что-то шевельнулось. Предательски, неожиданно, остро. Возбуждение. Натаниэль замер, боясь пошевелиться. За все годы жизни он никогда не испытывал настоящего возбуждения к другому человеку. Да, он дрочил — механически, по необходимости, чтобы сбросить напряжение. Это был просто рефлекс, ничего больше. Никаких фантазий, никаких образов, никакого желания. Но сейчас... сейчас его тело откликалось на Эндрю. На то, как тот нервно покусывал губу. На то, как его пальцы теребили край стола. На этот безумный, затравленный взгляд, который то и дело возвращался к нему. Натаниэль хотел запустить руку в его волосы. Хотел прикоснуться к этим белым прядям, которые Эндрю так нервно теребил. Хотел... Он усилием воли вернул на лицо маску безразличия. Сжал пальцы в кулак под столом, до боли впиваясь ногтями в ладонь. Он ждал. Ждал, когда Эндрю спросит о главном — о запахе. Ведь именно за этим детектив пришёл. Ради этого он выслеживал его, пришёл в это кафе, терпел его общество. Но Эндрю молчал. Даже когда Натаниэль вышел на улицу, даже когда почувствовал за спиной его присутствие — детектив не решился. Стоял, смотрел, явно боролся с собой, но так и не спросил. Натаниэль сел в машину и уехал, чувствуя, как внутри всё дрожит. Эндрю больше не был фантомом, не был просто фотографией в деле и далёким силуэтом у полицейского участка. Теперь он был живым. Из крови и плоти. С этим голосом, этим запахом, этими нервными жестами. До безумия привлекательным. До боли желанным. И Натаниэль понятия не имел, что с этим делать. *** Натаниэль всей душой ненавидел такие вечера. Сегодня Морияма устраивали очередной приём, и это значило только одно: Ичиро укажет на какого-нибудь ублюдка, а Натаниэль будет его «обслуживать». Единственный выживший бета после операции — Ичиро пользовался этим без зазрения совести. От одной только мысли о предстоящей ночи Натаниэля начинала бить мелкая дрожь, которую он с трудом скрывал. Вечер проходил в одном из особняков клана. Кенго сегодня не было — Натаниэль не видел его уже около месяца. Говорили, старик совсем сдал, часто болел, и всеми делами заправлял Ичиро. Рико тоже присутствовал — отношения с ним не заладились с самой первой встречи. Младший Морияма всегда ревновал брата к Натаниэлю, и Натаниэль был бы только рад, если бы Ичиро переключил своё внимание на кого-то другого. Но он был любимым псом — любимые псы не получают отпуска. Стоя в углу с бокалом шампанского, Натаниэль пытался унять дрожь. Ичиро уже шепнул ему задание: вытащить информацию о оффшорных счетах из одного жирного ублюдка, работающего на конкурирующую корпорацию. Обычное дело. Скучное. Грязное. Натаниэль убеждал себя, что это всё не зря. За эти годы он накопил столько информации на Морияма, что если её обнародовать, Нью-Сити взорвётся. Каждая встреча, каждое имя, каждый грязный секрет — всё хранилось на зашифрованных облачных дисках в его тайной квартире. Никто, кроме него, не имел туда доступа. Однажды это сработает как детонатор. А пока он стоял на коленях перед очередным ублюдком, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. И тут в комнату ворвался Эндрю. Натаниэль учуял его запах ещё внизу, но решил, что показалось. Слишком невероятно, слишком невозможно. Но он действительно был здесь — злой, растрёпанный, с безумными глазами, в которых горел тот самый огонь, который Натаниэль помнил ещё по первой встрече. Всё произошло за доли секунды. Мужик отключился, не успев даже пикнуть, а Натаниэль уже был прижат к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Судя по состоянию Эндрю, у него был гон. Запах феромонов заполнил всю комнату, густой, тяжёлый, пьянящий. Сам детектив выглядел ужасно — под глазами тени, кожа бледная, руки дрожат. И при этом он был до одурения, до боли привлекательным. Натаниэль кое-как выпроводил его, пообещав скорую встречу. Эндрю ушёл, а он остался стоять посреди комнаты, глядя на бессознательное тело и пытаясь привести мысли в порядок. Он поднял тушу на кровать, раздел, уложил и лёг рядом, придумывая, что скажет, когда тот очнётся. Повезло — мужик был настолько обдолбан наркотиками и алкоголем, что почти ничего не помнил. Натаниэль сказал, что тот просто отключился от выброса феромонов. Тот поверил. Информацию он не получил — Эндрю всё испортил. Ичиро будет в ярости. Как только мужик ушёл, Натаниэль спустился в машину. Была ещё ночь — тёмная, глухая, без единой звезды. Он не поехал домой. Просто сидел, глядя на панель приборов, и думал. Он не мог ждать до утра. Не мог отложить этот разговор. Знал, что Ичиро скоро вызовет его, и тогда он не сможет выходить из дома несколько дней. А может, и недель. Натаниэль завёл машину и поехал к Эндрю. Адрес он пробил давно — ещё тогда, полтора года назад, когда не мог перестать думать о беловолосом детективе. Просто на всякий случай. Просто чтобы знать. Утро уже начинало сереть за тучами, когда он поднялся на нужный этаж. Дёрнул ручку двери — она открылась. Натаниэль замер. В таком районе не закрывать дверь? Самоубийство. Он вошёл. Квартира пропахла феромонами Эндрю — густо, тяжело, почти осязаемо. Гон усиливался, Натаниэль чувствовал это каждой клеткой своего изменённого тела. В спальне тяжело дышал Эндрю — метался во сне, сжимая простыни. Натаниэль остановился на пороге, глядя на него. Что он здесь делает? Зачем пришёл? Что скажет, когда Эндрю проснётся? Ответов не было. Только это странное, тянущее чувство в груди, которое он не мог объяснить. И твёрдая уверенность: он поступил правильно. Натаниэлю нужен был Эндрю. Где-то в глубине души он верил, что именно этот беловолосый детектив сможет сделать то, что не удавалось никому, — стереть Морияма с лица земли. Но между ними не могло быть доверия. Пока не могло. Сначала Натаниэль должен был показать этому альфе, что он тоже чего-то стоит. Что его стоит опасаться. Он медленно прошёл в комнату. Эндрю не реагировал — лежал в отключке, тяжело дыша, сжимая простыни побелевшими пальцами. Натаниэль достал нож, бесшумно забрался сверху, сел на бёдра спящего и поднёс лезвие к его горлу. Одно движение — и всё кончится. Но когда Эндрю открыл глаза, Натаниэль увидел этот мутный, ничего не соображающий взгляд и понял: детективу совсем хреново. Гон выжигал его изнутри, таблетки, которыми он глушил себя годами, добивали организм. Дальше Натаниэль сам не понял, как начал носиться с ним. Он выскочил в круглосуточную аптеку, сгрёб с полки самые дорогие препараты — те, что сам использовал, когда восстанавливался после операции. Вернулся, поставил капельницу, пока Эндрю снова провалился в беспамятство. Руки действовали сами, на автомате, словно кто-то другой управлял его телом. Странно, но в этой крошечной, убогой квартире Натаниэль чувствовал себя... комфортно. Воздух здесь был пропитан запахом Эндрю — терпким, диким, сводящим с ума. Натаниэль заглянул в шкафчики на кухне и поморщился: ни еды, ни нормального кофе, одна химическая дрянь. Пока Эндрю был в отключке, он сходил в магазин. Зачем — объяснить себе не мог. Меньше всего ему хотелось играть в сиделку. Он должен был дождаться, пока Эндрю очнётся, и поговорить. Предложить сделку. Перетянуть на свою сторону, даже ценой собственной жизни, лишь бы уничтожить Морияма. Вместо этого он стоял у чужой плиты и варил суп. Сегодня разговора снова не получилось. Эндрю был слишком слаб, ему требовалось время, чтобы восстановиться. Натаниэль оставил лекарства, еду и ушёл. Вернувшись в многоэтажку клана Морияма, Натаниэль уже на пороге своей квартиры понял: здесь кто-то есть. Чужой запах — дорогой парфюм, сигары, — пропитали прихожую. Ичиро ждал его. — И где ты был, Натаниэль? — голос Ичиро раздался из темноты гостиной, мягкий, вкрадчивый, опасный. — Гулял, — ответил Натаниэль, даже не пытаясь придумать ложь получше. Удар пришёлся в челюсть раньше, чем он успел моргнуть. Натаниэль рухнул на пол, чувствуя, как взрывается болью скула. Ичиро приблизился, схватил за волосы, рванул вверх, заставляя смотреть в глаза. — Я спрашиваю, где ты был, — процедил он сквозь зубы. — И почему от тебя несёт альфой? — В клубе. До утра, — выдавил Натаниэль, чувствуя, как кровь из разбитой губы заливает подбородок. — Ох, Натаниэль. — Ичиро склонил голову, разглядывая его с холодным любопытством. — Мне не нравится, что ты постоянно где-то шастаешь. Может, тебе действительно стоит надеть поводок? Чтобы не сбегал так часто. Он с силой вдавил лицо Натаниэля в паркет. Боже, как хотелось ударить в ответ. Натаниэль мог бы — последние годы он тренировался в спортзале с одержимостью смертника. Стал выносливее, сильнее, быстрее. В равной схватке у него был бы шанс, даже против более крупного противника. — Ты узнал нужную информацию? — Ичиро ослабил хватку, давая возможность ответить. Натаниэль молчал, глядя в пол. Потом поднял голову и встретил его взгляд: — Нет. Нога Ичиро впечаталась ему в лицо. Голова мотнулась, перед глазами вспыхнули искры. Что-то сегодня Ичиро был особенно не в духе. Наверное, очередные эксперименты в лаборатории провалились — он всегда зверел, когда наука не давала нужных результатов. Натаниэль сплюнул кровь на паркет, провёл языком по зубам — все на месте, чудо. Перевернулся на спину и уставился в потолок, пытаясь игнорировать боль, пульсирующую в лице. Чиркнула зажигалка. Запахло дорогим табаком. Ичиро курил, стоя где-то рядом. Потом тяжёлое тело опустилось сверху — Ичиро сел на него, вдавливая в пол своим весом. — Зачем ты выводишь меня из себя? — почти ласково спросил он. Натаниэль молчал. Смотрел в потолок. Пальцы Ичиро сжали его щёки, поворачивая лицо к себе. Горячий дым ударил в глаза — Ичиро нарочно выдохнул ему прямо в лицо. Глаза защипало, навернулись слёзы. — У нас же всё хорошо, — продолжил Ичиро тем же вкрадчивым тоном. — Просто делай, что я говорю. Почему ты не узнал информацию? — Он вырубился, — голос Натаниэля звучал ровно, несмотря на боль. — Принял много наркотиков и алкоголя. Когда я выпустил феромоны, он просто упал без сознания. Ударился головой. — Ох, Натаниэль. — Ичиро улыбнулся, но глаза остались ледяными. — Что-то мне подсказывает, что ты врёшь. — Я не вру. Пауза затянулась. Ичиро изучал его лицо, и Натаниэль чувствовал, как под этим взглядом плавится кожа. Но он выдержал. Он научился выдерживать всё. — Хорошо, — наконец сказал Ичиро и поднялся. — Можешь пока отдохнуть. Дверь захлопнулась. Натаниэль остался лежать на полу, глядя в потолок и слушая, как затихают шаги. Потом встал. Трясущимися руками достал из кармана сигарету, вышел на балкон. Глубоко затянулся, чувствуя, как дым смешивается с привкусом крови во рту. Лицо горело огнём. Но внутри было пусто и холодно. *** Через несколько дней, когда они случайно пересеклись дома у Мэтта и Дэн, он наконец решился. Отправил сообщение с адресом тайной квартиры. Они уже виделись несколько раз после той ночи в клубе, после кафе, после всего, что между ними произошло. Но почему-то именно эта встреча будоражила Натаниэля больше всего. Он нервничал. По-настоящему, как не нервничал даже перед самыми опасными заданиями Ичиро. В эту квартиру никто не ступал. Кроме Жана — соседа-хакера, которому Натаниэль доверял настолько, насколько вообще мог кому-то доверять. Сегодня он хотел поговорить с Эндрю о главном: вместе уничтожить Морияма. Свергнуть их с трона, стереть в пыль. Для этого нужен был кто-то из системы, кто-то с доступом, кто-то с такой же ненавистью. Натаниэль приготовил ужин. Сам не понял зачем — просто нужно было занять руки, пока мысли метались в голове. Он даже купил мороженое. Для Эндрю. Будто у них, блять, свидание. И как всегда, когда дело касалось Эндрю Миньярда, всё пошло не по плану. Эндрю ввалился в квартиру побитый, в крови, с дикими глазами. Пришлось срочно зашивать рану на ноге, обрабатывать ссадины, успокаивать. А потом... потом Натаниэль сказал то, что собирался рассказать намного позже. О Даниэле. О том, что этот идеализированный омега, ради которого Эндрю дышал два года, на самом деле спал с Ичиро. Добровольно. Пока встречался с Эндрю. Реакция была предсказуемой. Эндрю сломался. Прямо на глазах — сломался, закричал, заметался по комнате, а потом рухнул без сознания. Швы на ноге разошлись, пришлось зашивать заново, пока детектив был в отключке. Натаниэль кое-как справился, перевязал, уложил на кровать. Всю ночь он провёл рядом. Эндрю метался в жару, тело горело, температура поднялась выше сорока. Натаниэль не мог дать ему ещё таблеток — после того раза в квартире Эндрю он через Жана добыл его медицинские данные. То, что он увидел, его ужаснуло. Печень в критическом состоянии, почки на пределе, сердце работает с перебоями. Два года непрерывного приёма подавителей вперемешку с алкоголем сделали своё дело. Пришлось сбивать температуру старым дедовским способом — холодными компрессами. Натаниэль мочил полотенце ледяной водой, прикладывал ко лбу, к груди, вытирал пот с разгорячённого тела. Раздев Эндрю, он обработал все ссадины, содранные костяшки, провёл мокрой тканью по спине, по груди, по ногам — везде, где кожа горела огнём. Эндрю стонал сквозь сон, бормотал что-то бессвязное, вздрагивал, когда озноб сменялся жаром. Натаниэль смотрел на него и не мог отвести взгляд. В какой-то момент он лёг рядом. Обнял Эндрю, прижал к себе, чувствуя, как колотится его сердце, как вздымается грудь в неровном дыхании. Руки сами гладили по спине, по плечам, успокаивали, баюкали. Эндрю затих, прильнул к нему, уткнулся лицом в шею и провалился в глубокий, тяжёлый сон. Натаниэль лежал неподвижно, боясь пошевелиться. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей. Что теперь? Эндрю может отказаться от мести. Правда о Даниэле способна убить в нём всё — не только любовь, но и ненависть, и желание мстить. А без него Натаниэль не справится. Не сможет в одиночку уничтожить Морияма. Эндрю нужен ему. Как воздух. Как этот спасательный круг, за который он ухватился в бескрайнем море тьмы. Натаниэль закрыл глаза и прижал спящего детектива крепче. Впервые за много лет он молился чему-то неведомому, чтобы утро принесло не новые проблемы, а шанс.