Синтетическая грусть

Эндрю взял несколько отгулов на работе и восстанавливался. Нога заживала быстро — Натаниэль ещё в первый вечер прислал курьера с лекарствами и мазями, так что боль почти не беспокоила. И снова Натаниэль спасал его, помогал. Это было до сих пор безумно странно и неправильно. Эндрю переваривал информацию, полученную от рыжего. Он до сих пор прокручивал в голове всё, что узнал о Даниэле. Чувствовал себя глупо, слабо. Казалось, самобичевание поглотит его целиком. Но он держался. Он всё равно хотел уничтожить Морияма. Не ради Даниэля — просто чтобы показать: не всё в этом мире решается деньгами и властью. Эндрю собрал всю информацию, которую нарыл за эти годы: о наркотиках, об убийствах, о гнилой системе, что покрывала клан. Всё сложил в одну папку — и собирался показать Натаниэлю. Было странно снова кому-то доверять. Но выбора у Эндрю не осталось. Он слишком погряз в этом дерьме, и стоило наконец-то разобраться с ним. Утром зазвонил телефон. Рене. Эндрю смотрел на экран, понимая, что если не ответит, она приедет сама. — Да, слушаю. — В смысле «да, слушаю»? — голос подруги звенел от возмущения. — Эндрю, сегодня вечером я жду тебя у Элисон. Вечеринка, ты помнишь? Разумеется, он не помнил. Давно выкинул эту информацию из головы. Он был плохим другом. Да и плохим человеком. Но расстраивать Рене ещё сильнее не хотелось. — Да, помню, — соврал он. — Скинь адрес, я приеду. — И пожалуйста, оденься поприличнее. Может, всё-таки познакомишься с кем-то и проведёшь следующий гон не один. Эндрю стоял на балконе, затягиваясь сигаретой. Рене вечно хотела его с кем-то свести — и до сих пор не сдавалась. — Давай, встретимся вечером. — выдохнул он дым. — Не опаздывай, засранец! Подруга бросила трубку. Эндрю несколько секунд смотрел на телефон, а потом подумал: стоило написать Натаниэлю. Машину он забрал ещё вчера — свою старую «Мазерати», оставив машину рыжего на его парковке. Стоило написать, что им нужно встретиться снова, на квартире, и обсудить всю информацию, которую они нарыли. Эндрю тяжело выдохнул и выкинул окурок. Тот полетел вниз, на асфальт. Может, после вечеринки, когда немного выпьет, в голове чуть прояснится? Когда алкоголь притупит остроту мыслей. Оказывается, когда ты несколько дней трезв, слишком много всего лезет в голову. Слишком много чувствуешь. Ничто не заглушает. И Эндрю это чувство не нравилось. Совсем. Эндрю вернулся в квартиру. Слегка поёжился — уже наступали холода, и пустота в собственных стенах ощущалась острее, чем обычно. Он поймал себя на мысли, что в квартире Натаниэля чувствовал себя… иначе. Уютнее. Спокойнее. Как бы Эндрю ни убеждал себя, что ему хорошо одному, мысли снова и снова возвращались к рыжему. И он ненавидел его за это. Ненавидел за то, что тот пробрался под кожу, влез в мозг, поселился в каждой клетке тела. Хотелось разорвать себя изнутри, лишь бы перестать думать о Натаниэле. Но это было невозможно. Рыжий поселился там окончательно. И, кажется, не собирался уходить. *** К вечеру Эндрю заставил себя встать под душ. Вода была ледяной — горячая опять отключилась, но он даже не поморщился. Холод отрезвлял, прогонял остатки дневной дрёмы, возвращая в реальность, где его ждал вечер в компании Рене и её идеальной жизни с Элисон. Он побрился тщательнее обычного. Провёл ладонью по щеке — гладко. В зеркале отражался мужчина, который мог бы выглядеть почти нормально, если бы не тени под глазами и вечная складка между бровями. Но по крайней мере Рене не придётся с порога закатывать глаза и причитать, что он выглядит как труп. Нога всё ещё ныла, но терпимо. Эндрю намазал её мазью, которую прислал Натаниэль, и аккуратно забинтовал. Пахло мятой и чем-то аптечным. Швы были ровными, кожа вокруг них почти не покраснела — рыжий зашил его на совесть. И снова мысли о нём. Эндрю стиснул зубы, чувствуя, как раздражение поднимается откуда-то из глубины. Натаниэль заполнил его мысли настолько плотно, что не оставалось места даже для привычной злости на весь мир. Каждое действие, каждый предмет — всё напоминало о рыжем. Это было похоже на болезнь. На лихорадку, от которой не было лекарства. Он взял с полки флакон с подавителями. Брызнул на шею, на запястья — густая химическая вуаль окутала его, заглушая природный альфа-запах. Без этого омеги весь вечер будут виться вокруг, а у Эндрю не было ни сил, ни желания с ними возиться. Он оделся почти машинально: чёрные брюки, чёрная рубашка. Никаких лишних деталей. Волосы слегка отросли, он провёл по голове рукой, приглаживая их, и подумал, что стоило бы зайти к парикмахеру. Но когда — непонятно. Старая кожаная куртка легла на плечи привычным грузом. Ключи от машины, кошелёк — всё на месте. Эндрю вышел в подъезд, и дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Последнее время он всё чаще думал о том, чтобы уехать. Из этой квартиры, из этого района, из этого города. Он вдруг начал замечать то, на что раньше просто не обращал внимания: облупившуюся краску на стенах, запах мочи в лифте, грязные шприцы на ступеньках. Когда он выходил на улицу, смог окутывал его плотным, липким одеялом — дышать было тяжело, и он знал, что бедняки умирают от рака лёгких быстрее, чем успевают обзавестись страховкой. Для богатых давно придумали лекарства, но обычным людям они были не по карману. Он не чувствовал себя частью ни тех, ни других. Слишком бедным для элиты, слишком живучим для дохляков. Просто человек, который почему-то всё ещё дышал этим ядовитым воздухом. Эндрю толкнул дверь подъезда ногой — даже руки не захотел пачкать о грязную ручку. На улице было холодно. Пар вырывался изо рта белыми клубами, смешиваясь с сигаретным дымом, который он ещё не успел закурить. Он сел в машину, включил левитацию. Плестись по пробкам не хотелось — к тому же кровь была чиста, даже если его остановят. Он направил машину в сторону дома Элисон, туда, где, наверное, уже собралась шумная толпа, звенели бокалы и кто-то обязательно пытался танцевать на столе. Эндрю планировал продержаться хотя бы час. А потом — исчезнуть. Если Рене позволит. Если он сам сможет заставить себя остаться хотя бы на этот час, а не развернуться посреди вечеринки и не уехать в пустоту своей холодной квартиры, где его никто не ждал. Благодаря левитации Эндрю добрался до одного из лучших районов города за двадцать минут. Здесь воздух пах по-другому — не смогом и мочой, а дорогим парфюмом и выпечкой из булочных, куда обычные люди заглядывают раз в год по праздникам. Эндрю иногда казалось, что в этом квадрате километра сама реальность была другой — чище, дороже, безопаснее. Элисон родилась с серебряной ложкой во рту. И её родители, и их родители — все они купались в деньгах с самого детства. Наследство, связи, закрытые школы, правильные знакомства. Жизнь по накатанной, без единой царапины. Эндрю не завидовал. Он вообще редко кому завидовал. Но он был искренне рад, что Рене нашла такую альфу. Элисон была не просто богатой — она любила Рене. По-настоящему, до безумия, до готовности разорвать любого, кто посмеет обидеть её омегу. Хоть за это Эндрю мог быть спокоен. Он припарковал машину за углом, подальше от глаз, и вышел на холодный воздух. Закурил — последнюю перед заточением в квартире, где ненавидели табак. Элисон терпеть не могла запах сигарет. Код от двери ему скинули заранее. Эндрю вбил цифры, и тяжёлая дверь подъезда открылась, впуская его в дорогой холл с мраморным полом и живыми цветами в горшках. Квартира Элисон была на двенадцатом этаже. Лифт пах кожей и чем-то цветочным. Что-то внутри Эндрю шептало: «Разворачивайся, уходи, пока не поздно». Но рациональная часть, та, что ещё не окончательно сгнила в алкоголе и таблетках, напомнила: социальные связи нужно поддерживать. Даже такие, на которые нет сил. Дверь в квартиру была приоткрыта. Изнутри доносились голоса, музыка, звон бокалов. Эндрю тяжело выдохнул, заставил себя шагнуть внутрь. Его сразу обдало теплом. В огромной гостиной толпились люди — дорого одетые, громкие, чужие. Никто не обратил на него внимания. И это было хорошо. Эндрю двинулся сквозь толпу, лавируя между плечами и бокалами, стараясь ни с кем не встречаться взглядом и никого не задеть. Ему нужно было найти Рене, показать, что он пришёл — выполнил обещание — и наконец-то выпить. Без алкоголя он этот вечер не вывезет. Кухня оказалась спасительным островком. Рене стояла у стойки, нарезала сыр и что-то оживлённо рассказывала какой-то девушке. Увидев Эндрю, она расплылась в улыбке — такой искренней, что у него на секунду защемило в груди. Она передала нож собеседнице и подошла к нему. — Ты пришёл! И почти вовремя. — Ну да, — Эндрю дёрнул уголком губ. — Я же обещал. — Скажи правду. Когда я тебе позвонила, ты забыл про вечеринку, да? Он помолчал секунду, глядя в её хитрые, всё понимающие глаза. Потом выдохнул: — Ага. А теперь дай мне выпить. Рене покачала головой, но улыбнулась. Она подошла к стойке, взяла бутылку янтарного виски и плеснула в бокал. Протянула Эндрю. Он сделал глоток — и тугой ком в груди слегка отпустил. — Я не знал, что у вас столько друзей, — он кивнул в сторону гостиной, где толпа, казалось, стала ещё больше. — Я тоже не знала, — призналась Рене. — Это в основном друзья, коллеги и знакомые Элисон. — Ох уж эти богатеи с их бесконечными связями, — Эндрю сделал ещё глоток. — У обычных людей и одного друга-то нет, а у них сотни. — Зато у тебя есть я, — мягко сказала Рене. — И это уже немало. — Не спорю. Она отпила из своего бокала, и на секунду между ними повисла та редкая, тёплая тишина, которая бывает только между старыми друзьями, которым не нужно говорить лишнего. — Сколько мне здесь торчать, чтобы ты меня отпустила домой? — спросил Эндрю, возвращаясь к привычной циничной маске. — Минимум два часа, — Рене подняла палец. — И ты должен с кем-нибудь познакомиться. Просто для вида. Эндрю закатил глаза. — Рене, я тебя умоляю. — Я серьёзно! — она ткнула его в плечо. — Хотя бы сделай вид, что ты умеешь общаться с людьми. Для моего спокойствия. Он ничего не ответил, только покачал головой и допил виски. Рене не унималась — она никогда не унималась. Каждый их разговор так или иначе сводился к попыткам свести его с кем-нибудь, устроить его личную жизнь, сделать его «нормальным». Эндрю давно перестал спорить. Бесполезно. Он поставил пустой бокал на стойку и посмотрел на шумную гостиную. Два часа. Он выдержит. Он всегда всё выдерживал. За спиной Рене Эндрю увидел знакомое лицо. Роланд. Собственной персоной. Эндрю уже и забыл о его существовании — вычеркнул, как стирают ненужный файл. Но вот он стоял перед ним, нагло улыбаясь, а рядом с ним сияла Рене с таким видом, будто только что выиграла в лотерею. Эндрю захотелось просто развернуться и уйти. И не разговаривать с Рене как минимум неделю. — Ой, Роланд! И ты пришёл! — наигранно пропела девушка, и Эндрю мысленно закатил глаза. Она даже не пыталась скрыть, что это подстава. — Я не мог не прийти, когда узнал, что здесь будет Миньярд, — Роланд смотрел на Эндрю с таким обожанием, что у того засвербило в кулаках. Эндрю реально не понимал, чем заслужил внимание этого парня. И не хотел понимать. Он променял бы его на что угодно — на лишний час сна, на чашку отвратительного кофе из автомата, даже на пробку на трассе. — Ну, вы поболтайте тут немного, а я схожу за Элисон, — Рене упорхнула, даже не дав ему вставить слово. Эндрю смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. И вот он остался один на один с этим... с этим Роландом. — Привет, — парень улыбнулся своей слегка глуповатой, слишком открытой улыбкой. Эндрю захотелось врезать ему по лицу. Просто так, для профилактики. — Пока, — бросил он и развернулся. Но Роланд, который вообще не понимал границ, схватил его за ладонь. Эндрю замер. Внутри всё оборвалось от злости. То, что он подрочил этому парню в туалете, было сделкой. Услуга за услугу. Ничего личного. Но Роланд, видимо, продолжал на что-то надеяться. Эндрю медленно, очень медленно повернулся. Наклонился к самому лицу Роланда — так близко, что увидел, как расширились его зрачки. Заговорил тихо, почти ласково, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Слушай меня внимательно. И запоминай, потому что повторять я не буду. Ты сейчас убираешь свою руку. Мы делаем вид, что между нами ничего не было и никогда не будет. И ты больше никогда ко мне не подходишь. Либо я ломаю тебе кисть, которой ты до сих пор держишь мою руку. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Поверь, я могу это сделать за несколько секунд. Выбирай. Лицо Роланда вытянулось. Улыбка сползла, сменилась растерянностью, обидой. Он отпустил руку и посмотрел на Эндрю с такой грустью, будто у него только что отобрали любимую игрушку. Эндрю не почувствовал ни капли жалости. Только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость от людей, которые лезут в его жизнь, требуют внимания, надеются на что-то. Он хотел только одного — чтобы все просто отстали от него. — Но я просто думал... — начал Роланд, и голос его дрогнул. — Не надо думать, — перебил Эндрю. — Ничего, что касается меня. Ты мне помог. Я ответил тебе услугой. Всё. Больше ничего не будет. Каждое слово выходило рубленым, как удар топора. Эндрю бесило, что ему приходится объяснять очевидные вещи. Он держался из последних сил, чтобы не устроить скандал — иначе Рене никогда бы ему этого не простила. Но внутри всё кипело, требовало выхода. — Миньярд, не успел прийти, а уже буянишь. — Голос Элисон раздался у него за спиной, и Эндрю почувствовал, как напряжение возвращается. Вот он, ещё один источник нервов. Идеальная, язвительная, богатая альфа, которая, кажется, получала удовольствие от того, что выводила его из себя. — Ага, — буркнул Эндрю, залпом допивая остатки виски. Он повернулся к ней, протягивая пустой стакан. — Хозяйка не хочет поухаживать за гостем? Он знал, что она начнёт злиться. Знал и делал это специально — просто чтобы хоть немного разрядить собственное бешенство. — А что ещё тебе сделать? — Элисон приподняла бровь, и в её глазах блеснул знакомый холодный огонь. — Сходи и сам налей. Эндрю усмехнулся. Вот это — привычная колкость, их вечная перепалка. Она привела его в чувство, заземлила. Роланд уже исчез в толпе — хорошо, что хоть кто-то умеет понимать намёки. Он направился к бару, налил себе виски, и тут его взгляд случайно упал обратно на Элисон. Она разговаривала с кем-то, закрывая собеседника своей спиной. А потом слегка повернулась — и Эндрю увидел его. Натаниэль. Как всегда, безупречный. Волосы уложены, рубашка сидит идеально, даже в этом скоплении людей он выделялся — хищной грацией, холодной красотой, тем, как держался. Эндрю за эти несколько дней почти убедил себя, что всё, что связано с Натаниэлем, ему просто привиделось. Что этого парня не существует, что он — плод больного воображения, галлюцинация на фоне гона и таблеток. Но вот он. Живой. Общается с Элисон как старый приятель, улыбается ей своей дежурной, вежливой улыбкой — той самой, пустой, которая не доходит до глаз. Мне он улыбался иначе, — подумал Эндрю и почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он просто стоял на месте и наблюдал. Знал, что рано или поздно Натаниэль начнёт оглядывать толпу — тот всегда сканировал пространство, привык контролировать всё вокруг. Через десять секунд так и произошло. Ледяные голубые глаза остановились на Эндрю, и рыжий приподнял бровь. Узнал. Конечно, узнал. Элисон что-то сказала ему, и Натаниэль, кивнув, направился через толпу прямо к Эндрю. — Я не думал, что ты знаком с Элисон, — сказал он, и его голос — низкий, спокойный — прозвучал так, будто они старые приятели. Он взял бокал из рук Эндрю и бесцеремонно сделал глоток. В этом движении было слишком много… интимности. Словно они пришли сюда вместе, как пара, и Натаниэль просто пробует напиток своего спутника, не спрашивая разрешения. — А я не думал, что нанимаюсь к тебе в официанты, — огрызнулся Эндрю, забирая бокал обратно. Он демонстративно отпил из того же места, где только что были губы Натаниэля. И почувствовал, как по телу пробежала дрожь. От рыжего пахло свежестью и лосьоном после бритья. Никакого омежьего феромона Даниэля — только его собственный запах. Чистый, древесный, с лёгкой горчинкой. Эндрю готов был застонать от этого аромата. С каждым разом он становился всё приятнее, всё желаннее. Это пугало. — Если я сейчас не выпью, я не переживу этот вечер, — сказал Натаниэль, и Эндрю с удивлением услышал в его голосе нотки настоящей усталости. Рыжий направился к бару, плеснул себе виски — того же, что был у Эндрю. Потом молча забрал у него бокал и долил алкоголя. Простой жест. Бытовой. Из тех, что делают люди, которым не нужно объяснять, почему они заботятся друг о друге. Эндрю смотрел и не мог понять. Они не были парой. Не были любовниками. Даже друзьями их назвать было сложно. Но Натаниэль продолжал это делать — заботиться, опекать, вторгаться в его пространство с лёгкостью, от которой у Эндрю перехватывало дыхание. Он взял свой бокал. Натаниэль сделал глоток из своего и расстегнул несколько верхних пуговиц тёмной рубашки, открывая бледную шею и ключицы. Эндрю поспешил отвести взгляд. — Ты откуда знаешь это исчадье ада? — спросил он, кивнув в сторону Элисон, которая уже с кем-то оживлённо болтала. — Смотрю, ты её недолюбливаешь, — улыбнулся Натаниэль. В этой улыбке было что-то тёплое, почти домашнее. — У нас взаимная симпатия, — буркнул Эндрю. — Она меня бесит, я — её. Равновесие. — Познакомился с ней полгода назад, — Натаниэль сделал глоток, глядя куда-то в сторону. — На одном из вечеров Морияма. Обычный светский раут, скука смертная. Мне нужна была её помощь в одном проекте. — В каком? — Эндрю прищурился, и в его голосе невольно прорезались детективные нотки. — Мы не на допросе, детектив Миньярд, — саркастично заметил Натаниэль. — Ничего криминального. Обратились в строительную фирму её отца. Элисон выбила для нас очень много плюшек. Она хороший специалист, хоть и из богатой семьи. Обычно дети богатых родителей только прожигают наследство, а Элисон его приумножает. — Какая она молодец, — протянул Эндрю. — Богатенькая девочка не транжирит деньги. — Ну, не знаю, — Натаниэль пожал плечами. — Она правда молодец. — Не думал, что для Морияма нужно что-то экономить. — Знаешь, как говорят? — Натаниэль повернулся к нему, и в его глазах мелькнул насмешливый огонёк. — Не потратил — значит, заработал. Эндрю закатил глаза, но внутри что-то расслабилось. Клубок напряжения, который сжимал грудь с самого прихода на эту вечеринку, начал потихоньку распускаться. Впервые за вечер он почувствовал себя почти спокойно. В Натаниэле было что-то такое, что заставляло его защитные стены давать трещину. Что-то опасное и притягательное одновременно. Эндрю ненавидел это чувство — и не мог от него отказаться. — Я хочу адски курить, — вдруг сказал Натаниэль, и в его голосе проскользнуло что-то непривычно усталое. — Сегодня был чертовски тяжёлый день. Он схватил Эндрю не за руку, как делал Роланд, а за край рубашки — жест собственнический, но в то же время почти небрежный. Потянул за собой, к одному из больших балконов, в полумрак и относительную тишину. Эндрю всё ещё сжимал в ладони бокал, но ноги сами несли его за рыжим. Как мотылёк за пламенем. Как приговорённый за палачом. Он ненавидел себя за эту покорность, но ничего не мог с собой поделать. Балкон оказался спасительным островком. Музыка и голоса приглушились, стали фоном. Холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом ночного города. Натаниэль достал пачку сигарет — дорогую, в матовой упаковке, такие Эндрю никогда себе не покупал. Достал одну, зажал в губах, протянул пачку Эндрю. Тот взял. Молча. Натаниэль уже щёлкнул зажигалкой, поднёс огонь к своей сигарете, а потом — к его. Эндрю прикурил, чувствуя, как пламя почти касается пальцев рыжего. За ним никто никогда так не ухаживал. Никто. Только этот чёртов Натаниэль, который, казалось, делал это не задумываясь, на автомате, как будто имел на это право. Эндрю курил, искоса поглядывая на рыжего. Тот расслабился — плечи опустились, маска спала. В полумраке балкона, подсвеченный только тусклым светом из гостиной и огоньком сигареты, он выглядел почти уязвимым. Эндрю поймал себя на мысли, что не может отвести взгляд. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — вдруг сказал Натаниэль, и Эндрю поперхнулся дымом, закашлявшись. — Ты ничего не подумай, — добавил он, и в его голосе проскользнула усмешка. — Обычно ты выглядишь как подратая псина, когда мы видимся. А тут… прямо цивильно. Эндрю выдохнул, прогоняя кашель. Сердце колотилось где-то в горле. — А ты выглядишь как всегда, — огрызнулся он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как будто у тебя кол в заднице. Натаниэль рассмеялся. Настоящим, непринуждённым смехом. — Есть такое, — кивнул он, выпуская дым в ночное небо. — Сам понимаешь, когда есть имя, приходится соответствовать. — Не понимаю, — буркнул Эндрю. — Завидую тебе, детектив, — тихо сказал Натаниэль, сделал ещё несколько затяжек и выкинул окурок в урну. Потом повис на перилах балкона, глядя вниз, на огни города. Эндрю докурил свою сигарету — вкус действительно был великолепным, не сравнить с его дешёвыми аналогами. — Если захочешь сброситься, предупреди, — сказал он, кивнув на перила. Натаниэль обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ну вообще-то суицидники делают это быстро и не предупреждают никого, — задумчиво произнёс он. — Иначе какой смысл? Он замолчал, глядя вниз ещё минуту. Потом повернулся к Эндрю и улыбнулся — той самой улыбкой, которая была только для него. Без притворства, без маски. — Пошли внутрь, — сказал он. — Я планирую напиться сегодня. Эндрю хмыкнул, чувствуя, как напряжение в груди сменяется чем-то другим — почти тёплым. — Какое совпадение, — сказал он. — Я тоже. — О, как чудесно! — Натаниэль чуть приподнял бровь, и в его голосе зазвучали игривые нотки. — Не составите ли вы мне компанию, детектив? Только чур — никаких разговоров о Морияма и подобной херни. Всё это оставим на следующую встречу. По рукам? Он протянул ладонь. Эндрю смотрел на неё секунду, другую. В голове было пусто и в то же время слишком много всего. Эндрю был согласен на всё, чтобы Натаниэль не предложил. На всё на свете. — По рукам, — сказал он и пожал ладонь. Его пальцы сомкнулись с пальцами Натаниэля — сухими, тёплыми, сильными. Они смотрели друг на друга в полумраке балкона, и Эндрю чувствовал, как внутри разгорается что-то, чему он боялся дать имя. А потом Натаниэль улыбнулся — и отпустил его руку, возвращая в реальность. — Тогда идём, — сказал он и первым шагнул в шумную гостиную. Эндрю остался на секунду, глядя ему вслед. Потом глубоко выдохнул, затушил сигарету и пошёл за ним. Как мотылёк за пламенем. Как будто у него был выбор. Через двадцать минут, после ещё двух выпитых бокалов, Эндрю почувствовал, как лицо начинает гореть, а тело — расслабляться окончательно. Алкоголь тёплой волной разлился по венам, притупляя привычную настороженность. Натаниэль рассказывал что-то о том, что когда-нибудь их всех похитят инопланетяне. И рассказывал с таким серьёзным лицом, что становилось ещё смешнее. — Нет, ну ответь, — Натаниэль сделал глоток, глаза его блестели в полумраке. — Если они прилетят — ты полетишь с ними или закончишь свою жизнь на Земле сам? — Я бы не хотел никуда лететь, — серьёзно ответил Эндрю, чувствуя, как слова выходят чуть медленнее, чем обычно. — Вдруг там больший пиздец, чем в этом городе? — Тут я согласен. — Натаниэль задумался, глядя куда-то сквозь толпу. Они стояли в углу комнаты, у стены, где почти не было людей. — Но за городом хорошо. Ты бывал за городом? — Нет. — Эндрю сделал глоток, чувствуя, как виски обжигает горло. — Я родился здесь. Меня мать выкинула в этом городе, и я прожил много лет в приюте. На слове «приют» он слегка поморщился — воспоминания нахлынули липкой, тошнотворной волной. Директор, его «ласковые» руки, темнота чулана, запах страха. Он быстро прогнал их, не позволяя себе утонуть. — Но мой брат смог вырваться, — добавил он, возвращаясь в настоящее. — Да, он живёт с семьёй подальше отсюда, — кивнул Натаниэль, глядя в свой бокал. Эндрю не удивился. Разумеется, Натаниэль узнал всю его подноготную. Рыжий вообще знал о нём больше, чем следовало. — А ты сам хотел бы бросить этот город? — спросил Натаниэль. — Уехать. Не к брату, а вообще. — Мне кажется, каждый в этом грёбаном городе хочет свалить, — Эндрю раздражённо оглядел толпу, веселившуюся неподалёку. Эти люди, их смех, их дорогие наряды — всё казалось ему чужим, почти инопланетным. — Ну не скажи, — возразил Натаниэль. — Многим нравится этот город. Только здесь они могут стать кем-то. Или осуществлять свои извращённые желания. А за городом ты должен просто жить. Работать руками в полях, зарабатывать на хлеб. Не многим это по душе. Эндрю посмотрел на Натаниэля. Тот улыбался — грустной, почти ностальгической улыбкой, которая делала его лицо совсем другим. Не ледяным принцем, а просто человеком. Эндрю пытался нарыть информацию о детстве и подростковых годах Натаниэля, но там была пустота. Всё стёрто, вычищено. Будто его не существовало до того момента, как он появился в Нью-Сити. Оставалось только спросить. — Ты жил за городом? — тихо спросил Эндрю. Глаза Натаниэля — и без того невероятно красивые — засияли. В них вспыхнул тот самый живой, настоящий свет, который Эндрю видел всего пару раз. — Да. Я там жил с мамой. У меня даже дом есть, у леса. — Он говорил медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Конечно, он уже старый, нужен ремонт. Но я хочу туда уехать. После того, как покончу… сам знаешь с кем. И если, конечно, останусь в живых. Эндрю смотрел на него и в который раз поражался: насколько они похожи. Их взгляды на мир, их цели, их желания. Будто их создали друг для друга, но встретились они в неправильное время. Когда у обоих жизнь шла по пизде, когда над ними висела тень Морияма, готовая обрушиться в любой момент. Вопрос времени — когда они узнают, что под них копают, и просто убьют, как собак. Эндрю сдержал в себе пьяный вопрос, который вертелся на языке. Он хотел спросить: а можно я поеду с тобой? В твой старый развалившийся дом на краю леса? Какой глупый вопрос. Эндрю бы потом возненавидел себя за него. — Ты поедешь со мной? — спросил Натаниэль. Голос его был твёрдым. В интонации — ни тени шутки. Эндрю сначала показалось, что мозг просто придумал эти слова. Но Натаниэль смотрел на него в упор, не отводя взгляда. — Зачем? — только и смог ответить Эндрю. Он правда не понимал. Даже если они выживут, зачем такому, как Натаниэль, тащить с собой такого, как он? Сломанного, циничного, уставшего от всего. — Ты же тоже ненавидишь этот город, — сказал Натаниэль, и в его голосе зазвучала мягкая настойчивость. — Ты тоже не хотел бы здесь жить. — И всё? — Эндрю не мог сказать, что хочет уехать. Он не был уверен, что выживет после всей заварушки с Морияма. Обещать что-то в конце — было неправильно. Нечестно. — Там отличный климат, — продолжал Натаниэль, и его голос стал тише, почти интимным. — Рядом лес, недалеко речка. Ты мог бы рыбачить вечерами. Несмотря на… — он запнулся, подбирая слова. — Там красиво. У меня есть деньги, мы бы отремонтировали дом. Завели животных. Собак, кошек. Было бы… хорошо. Эндрю продолжал смотреть на Натаниэля, будто видел его впервые. Выражение лица рыжего было таким открытым, таким искренним. Кто-то, кроме Эндрю, хоть раз видел это лицо? Вряд ли. — Мальчики, мы вас потеряли! — раздался звонкий голос Элисон. Искренность на лице Натаниэля исчезла в ту же секунду. Будто захлопнулась дверь. На его месте снова появилась привычная, дружелюбная маска — вежливая, непроницаемая, чужая. Если бы Элисон подошла на минуту позже, Эндрю, кажется, согласился бы. Уехать с Натаниэлем куда угодно. Хоть к инопланетянам. Но она подошла сейчас. И момент разбился вдребезги, оставив после себя только горькое послевкусие несказанных слов. — Да, я немного знаком с детективом Эндрю, — услышал Эндрю спокойный голос Натаниэля. — Кое-что обсуждали. Из-за спины вышла Рене и во все глаза уставилась на рыжего. — Привет, — сказала она, и в её голосе звучало любопытство, смешанное с лёгкой настороженностью. — Я Рене. — Очень приятно, — Натаниэль улыбнулся своей вежливой, обезоруживающей улыбкой. — Элисон много о вас рассказывала. — Правда? — Рене приподняла бровь, переводя взгляд на свою альфу. — Ну конечно, правда, — вмешалась Элисон, положив руку на плечо Рене. — Я всем рассказываю, какая у меня прекрасная девушка. Эндрю в такие моменты хотелось выстрелить себе в голову. Эти ничего не значащие светские разговоры, эти улыбки, этот фальшивый блеск — всё убивало его медленно, но верно. — Эндрю, ты мне на минутку нужен, — Рене взяла его за локоть и оттащила в сторону, подальше от чужих ушей. — Это что, Веснински? — прошептала она, и в её глазах зажглись опасные огоньки. — Да, — выдохнул Эндрю, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Вы когда с ним вообще успели сблизиться? — Рене говорила тихо, но напористо. — Вы друг от друга не отлипаете. Что происходит? Эндрю сжал челюсть. Он не рассказывал подруге о своих планах, о Натаниэле, о том, насколько они на самом деле сблизились. Старался вообще ничего не рассказывать — чтобы её жизнь ничего не угрожало. Чем меньше знает, тем крепче спит. Но сейчас Рене стояла перед ним, нахмурив брови, уперев руки в бока, и это не сулило ничего хорошего. — Мы один раз встретились, познакомились, — соврал Эндрю. — И вот просто второй раз в жизни видимся — на этой вечеринке. — Что-то ты темнишь, Миньярд! — Рене прищурилась. О, как она была права. Эндрю постоянно что-то темнил. Вся его жизнь теперь была сплошной ложью. — Да правда, ничего такого, — он постарался, чтобы голос звучал ровно. — Просто стояли, разговаривали. — И о чём же? — Рене, — Эндрю повысил голос, потом спохватился и сбавил тон. — Я здесь детектив, не ты. Давай ты не будешь задавать вопросы, на которые я всё равно не отвечу. — Ну вот, дожили! — Рене покачала головой, и в её голосе послышалась обида. — Теперь ты уже не хочешь отвечать на мои вопросы. Ты точно что-то замышляешь со своим Веснински. Эндрю взглянул в сторону Элисон и Натаниэля. Они стояли, о чём-то разговаривали и поглядывали на них. Натаниэль — спокойный, отстранённый, но Эндрю знал, что он всё видит и слышит. — Давай вернёмся к нашим спутникам, — сказал он, — иначе твоя Элисон сожрёт меня с потрохами. — Мы с тобой не закончили разговор, — Рене ткнула его пальцем в грудь. — Ты мне ещё всё расскажешь. Эндрю кивнул и пошёл обратно к Натаниэлю. Встал рядом — так, что их плечи почти касались. Это ощущалось странно, почти невозможно. Эндрю не любил, когда кто-то вторгался в его личное пространство, но рядом с Натаниэлем он сам делал шаг навстречу. Хотел касаться. Хотя бы так, невзначай. — Никогда не видела, чтобы Миньярд с кем-то общался, — удивлённо заметила Элисон, оглядывая их обоих. — Ага, — буркнул Эндрю, чувствуя, как Натаниэль чуть заметно усмехается. — Решил подружиться с кем-нибудь. И лучше Натаниэля никого не нашёл. — Ха-ха-ха, Миньярд, — Элисон продолжала смотреть на него с подозрением. — Ладно, мальчики, развлекайтесь, — Рене взяла под руку Элисон и увела её, бросив на прощание многозначительный взгляд. — Как насчёт того, чтобы забрать отсюда бутылку самого лучшего виски и свалить на крышу? — предложил Натаниэль, поворачиваясь к Эндрю. В его глазах плясали искорки — не те ледяные, а почти тёплые, живые. — Я за, — ответил Эндрю, и внутри что-то радостно встрепенулось. Он пошёл через толпу к бару, схватил полную бутылку виски, не глядя на марку, и направился к выходу. Натаниэль уже ждал его у дверей, кивнул в сторону лестницы. Они пошли вверх пешком — в тишине, нарушаемой только их шагами и приглушённой музыкой снизу. Пожарная лестница вела на крышу. Натаниэль первым полез по скобам вверх. Эндрю на секунду задержался, глядя на его задницу в обтягивающих брюках, потом выругался про себя, засунул бутылку в карман куртки и полез следом. Воздух на крыше был холодным и почти чистым. Внизу раскинулся Нью-Сити — море огней, неоновая реклама, бесконечные потоки машин. Красивый с такой высоты. Обманчиво красивый. Натаниэль пошёл вперёд, к самому краю крыши, и сел, свесив ноги в пустоту. Ветер сразу же набросился на него — растрепал рыжие волосы, бросил их в лицо, заставил прищуриться. Эндрю сел рядом. С той стороны, откуда дул ветер — чтобы хоть немного прикрыть Натаниэля от ледяных порывов. Он достал бутылку, сделал большой глоток — виски обжёг горло, разлился теплом по груди. Протянул бутылку рыжему. Тот тоже отпил, потом слегка поёжился, кутаясь в свой тонкий пиджак. — Замёрз? — спросил Эндрю. — Немного, — Натаниэль пожал плечами, но его голос дрогнул. Эндрю почти не чувствовал холода. Алкоголь грел, да и альфа-натура давала о себе знать — его тело всегда было горячее, чем у обычных людей. Жар гнал кровь по венам, защищая от пронизывающего ветра. Натаниэль просто сидел и смотрел на город. В его светлых глазах отражались огни — тысячи крошечных искр, холодных и далёких. Сегодня Эндрю видел совсем другого Натаниэля. Не ледяного принца, не расчётливого стратега, не улыбчивого соблазнителя. Просто уставшего, грустного парня, который, казалось, нёс на плечах груз, неподъёмный для одного человека. — Ничего сегодня у тебя не случилось? — вдруг спросил Эндрю, и сам удивился мягкости своего голоса. Натаниэль повернулся к нему. Улыбнулся — но это была совсем не та улыбка, которой он одаривал гостей на приёмах. Грустная, почти беззащитная. — Ага. Случилось. Жизнь. Ветер подул сильнее, рванул пиджак Натаниэля, заставил его поёжиться. Эндрю смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, незнакомое, почти болезненное. Ему захотелось прижать рыжего к себе, спрятать от этого ветра, от этого города, от всего мира. Он сам не ожидал от себя того, что сделал в следующую секунду. Эндрю расстегнул свою старую кожаную куртку и распахнул её, как крылья. — Если хочешь, можешь погреться, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но вышло хрипло. — Моё тело теплее. Я почти не чувствую холода. Натаниэль замер. Секунду смотрел на него — долгую, бесконечную секунду, в которой Эндрю успел испугаться, что сейчас получит отказ. И решил бы, что это правильно. Что так будет лучше. Что нежности не для них. Но Натаниэль не отказался. Он придвинулся ближе, прильнул к Эндрю, уткнулся лицом ему в грудь. Его руки — нежные, но сильные — обвили торс Эндрю, прижимаясь к горячему телу. И Эндрю выдохнул — тяжело, с облегчением, — и обнял его в ответ. Натаниэль положил голову ему на грудь, прямо туда, где бешено колотилось сердце. Эндрю чувствовал его дыхание, тепло, которое пробивалось сквозь тонкую ткань рубашки. Он уткнулся носом в рыжие волосы, вдохнул запах шампуня — что-то мятное и лёгкое. Это был просто Натаниэль. Настоящий. Эндрю прикрыл глаза. Ветер всё ещё дул, холодный, колючий, но ему было тепло. Так тепло, как не было, наверное, никогда в жизни. Сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что Натаниэль чувствует этот бешеный ритм. Они сидели так, обнявшись на краю крыши, над сверкающим городом, и Эндрю впервые за долгое время не хотелось быть где-то ещё. Не хотелось убегать, не хотелось пить, не хотелось забыться. Только быть здесь. Только чувствовать этот вес, это тепло Натаниэля, который каким-то непостижимым образом стал для него важнее, чем он готов был признать.