Синтетическая грусть

Натаниэль выпил уже почти половину бутылки. Ту самую, которую Эндрю стащил с бара. Теперь они сидели на краю крыши, прижавшись друг к другу, и Эндрю с удивлением замечал, что ему совсем не тесно. Не душно. Не хочется отодвинуться. От Натаниэля пахло не омегой — ни сладкой приторностью, ни химическими подавителями. И не альфой — никакой тяжелой доминантности. Он пах просто человеком. Тёплой кожей, виски, ветром. И ещё чем-то неуловимым, отчего Эндрю каждый раз прикрывал глаза и почти незаметно прижимался носом к рыжей макушке. Натаниэль, казалось, не замечал этого. Или делал вид. Он просто пил виски и говорил. Говорил о том, как жил за городом. О доме у леса, о тишине, о том, как по утрам пахнет росой и дымом из трубы. Он рассказывал так, будто рисовал картину — яркую, живую, настоящую. И Эндрю вдруг поймал себя на мысли, что хочет оказаться внутри этой картины. Взять Натаниэля в охапку, уехать из этого проклятого города и никогда не возвращаться. — У меня была утка, — сказал Натаниэль, делая очередной глоток, и его губы растянулись в пьяной, глуповатой улыбке. — И две курицы. Эндрю смотрел на него в упор. Даже в темноте он видел, как раскраснелись щёки рыжего, как блестят глаза, как расслабились плечи. Пьяный Натаниэль был совсем другим — не ледяным принцем, не расчетливым стратегом, а просто… парнем. — Да ты что, — хмыкнул Эндрю, чувствуя, как уголки его собственных губ ползут вверх. — Никогда бы не подумал. — Правда-правда. — Натаниэль кивнул, чуть не потеряв равновесие, и Эндрю машинально придержал его за плечо. — Одну курицу пришлось убить и съесть. — За что? — Напала на утку. — Натаниэль рассмеялся — искренне, почти по-детски. — Пришлось. Грустно, но вкусно. Эндрю улыбнулся. А потом понял, что улыбается — по-настоящему, без надрыва, без циничной гримасы. Он не помнил, когда такое было в последний раз. Может, никогда. — У тебя красивая улыбка, детектив, — икнул Натаниэль и тут же прикрыл рот ладонью, смутившись. — Если бы ты так улыбался преступникам, они бы всё сами рассказывали. Без допросов. — Ага, — Эндрю усмехнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Улыбнулся убийце — и он сразу сдался. — Ну конечно. — Натаниэль говорил с абсолютно серьёзным лицом, но глаза его смеялись. — Так и было бы. Он вдруг поднял руку и легонько щёлкнул Эндрю по носу. Тот замер. — Охерел? — спросил Эндрю, стараясь придать голосу привычную грубость, но вышло не очень убедительно. — Мы должны завести пса! — объявил Натаниэль, словно не слышал его. — Сейчас? — Ну нет. — Рыжий помотал головой, и пряди волос упали ему на глаза. — Потом. Два пса. И двух котов. Чтобы им не было одиноко. — Ага, — сказал Эндрю, не узнавая свой голос. — Хорошо. Ветер подул сильнее, рванул его куртку, но Эндрю почти не чувствовал холода. Он прижал Натаниэля к себе крепче, и тот блаженно улыбнулся, утыкаясь носом ему в шею. — И корову, — добавил Натаниэль мечтательно. — Корову ещё заведём. — Ну это уже перебор. — Думаешь? — Натаниэль поднял голову, и Эндрю утонул в его глазах — мутноватых от виски, но всё равно невероятно красивых. — Тогда корову не будем. Он снова прижался к Эндрю, сделал глоток из бутылки и довольно выдохнул. Сам Эндрю почти не чувствовал алкоголя — всё его внимание было поглощено теплом чужого тела, тяжестью рыжей головы на плече, этими глупыми разговорами о курицах и псах. И он понимал, что это опасно. Понимал, что не должен позволять себе расслабляться. Но крыша, ветер, виски и Натаниэль — пьяный, настоящий, без масок — делали своё дело. Эндрю впервые за много лет чувствовал себя живым. И ему отчаянно не хотелось, чтобы этот момент заканчивался. Через полчаса бутылка опустела. Натаниэль стал ещё веселее — он пел все песни, которые знал, и, кажется, даже те, которых не знал. Голос его звучал хрипловато, срывался на высоких нотах, но в этом было что-то своё, невыносимо притягательное. — Ты бы заткнулся, — не выдержал Эндрю на четвёртой песне. — Ужасно поёшь. Он соврал. Ему нравился голос Натаниэля — низкий, с лёгкой хрипотцой, совсем не похожий на ангельское пение, о котором говорил рыжий. Но признаваться в этом было выше его сил. — Неправда, — обиженно надул губы Натаниэль, и это выглядело так по-детски, что Эндрю на секунду забыл, кто перед ним. — У меня ангельский баритон. Ты просто завидуешь. — Ангел недоделанный, — буркнул Эндрю. — Ты уже в хлам. Пошли, я отвезу тебя домой. Он попытался встать, но Натаниэль вдруг схватил его за рукав. Пальцы у него были тёплые и цепкие, даже сквозь кожу куртки. — Нет, — сказал рыжий, и его глаза — мутные от алкоголя, но всё равно пронзительные — блеснули в темноте. — Я не хочу домой. — И куда мне тебя вести? — Эндрю не вырывал руку. — Хочешь заночевать на крыше? — Отвези меня к себе. Эндрю замер. — Ко мне? В квартиру? — Да, — Натаниэль кивнул, и прядь рыжих волос упала ему на лоб. — Я хочу сейчас в твою ужасную квартиру. — Это так мило с твоей стороны, — процедил Эндрю, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение, смешанное с чем-то совсем другим. — Называть чужое жильё ужасным. — Но это же факт, — Натаниэль смотрел на него с неподдельным недоумением, будто не понимал, чем мог обидеть. Эндрю сдался. Его квартира действительно была ужасной. Он и сам её ненавидел. — У меня одна кровать, — предупредил он. — А то мы не спали вместе, — спокойно фыркнул Натаниэль, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Эндрю не помнил ту ночь, когда он отключился у Натаниэля. Но утро помнил прекрасно: рыжего, спящего рядом на одеяле, укрывавшего его самого. Это воспоминание кольнуло под рёбрами. — Хорошо, — сказал он. — Поехали. Но если потом захочешь домой — сам разбирайся. — Я что, похож на ребёнка, который не знает, чего хочет? — Натаниэль попытался встать и тут же пошатнулся, едва не рухнув обратно. Эндрю, хоть и был тоже пьян, держался на ногах лучше. Натаниэль же, казалось, потерял контроль над собственным телом. Ноги его заплетались, и каждое движение грозило закончиться падением. — Ладно, — выдохнул Эндрю и, недолго думая, перекинул рыжего через плечо. — Эй! — возмутился Натаниэль, но даже не попытался вырваться. Его голос звучал скорее обиженно, чем зло. — Я не настолько не контролирую свои конечности! — Ты сейчас споткнёшься, упадёшь, а мне потом расследовать твою смерть, — буркнул Эндрю, поправляя ношу. — Считай, что я вкладываюсь в своё будущее. Он поудобнее уложил Натаниэля на плечо, придерживая за ноги, и понёс с крыши. Рыжий болтался на нём, как мешок с картошкой, но продолжал напевать какую-то мелодию, бессовестно фальшивя. У пожарной лестницы Эндрю опустил его на землю. — Я спущусь первым, — сказал он. — Ты за мной. Смотри, не сломай шею. — Слушаюсь и повинуюсь, — Натаниэль отсалютовал ему, чуть не потеряв равновесие. Эндрю покачал головой и полез вниз. Оказавшись на твёрдой земле, он поднял голову. — Всё, спускайся. Если что — я поймаю. — Меня не надо ловить, — гордо заявил Натаниэль и поставил ногу на первую ступеньку. Он спускался медленно, неуверенно, и Эндрю уже начал надеяться, что всё обойдётся. Но на последних ступенях нога рыжего соскользнула, и он рухнул вниз. Эндрю среагировал быстрее, чем успел подумать. Он поймал Натаниэля, приняв его вес на себя, и они вместе повалились на холодный пол. Натаниэль оказался сверху, тяжело дыша, его лицо — в нескольких сантиметрах от лица Эндрю. — Офигеть, — прошептал он и вдруг улыбнулся. Пьяно, радостно, абсолютно беззащитно. — Придурок, — выдохнул Эндрю, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты чуть шею себе не сломал. — Но не сломал же, — Натаниэль хмыкнул, даже не пытаясь встать. — Ты поймал. Эндрю не ответил. Его руки всё ещё обнимали рыжего, и он не спешил их убирать. Они просто лежали так на холодной земле, глядя друг на друга. В тусклом свете ламп коридора, лицо Натаниэля казалось почти прозрачным, а глаза — огромными, тёмными, зовущими. Где-то вдалеке послышались голоса. Эндрю дёрнулся, возвращаясь в реальность. Натаниэль тоже зашевелился, но не сразу — он медленно, нехотя поднялся и протянул руку. — Давай, я помогу. — Сам встану, — буркнул Эндрю, поднимаясь без помощи. Он чувствовал, как щёки горят — то ли от холода, то ли от чего-то совсем другого. Натаниэль пожал плечами, убрал руку и, пошатываясь, двинулся по коридору, то и дело пританцовывая и что-то напевая под нос. Эндрю покачал головой и пошёл следом, глядя на его растрёпанную рыжую макушку, на его лёгкую, нетвёрдую походку, и вдруг подумал: Я согласен. На всё, что он предложит. Даже на эту дурацкую корову. Но вслух, конечно, ничего не сказал. Только прибавил шагу, чтобы поравняться с Натаниэлем и подхватить его под локоть, когда тот снова чуть не упал. *** — И всё-таки, твоя квартира — дерьмо, — сказал Натаниэль, стоя на балконе и глядя вниз, на тускло освещённую улицу. Он уже немного протрезвел — голос стал твёрже, движения увереннее, но в глазах всё ещё плескалась та тёплая, пьяная расслабленность. Эндрю молча курил рядом, прислонившись к перилам. Пожал плечами — спорить не хотелось. Да и незачем. Квартира действительно была дерьмовой, он и сам это знал. Обшарпанные стены, дешёвая мебель, вечный запах табака и одиночества. Натаниэль вдруг придвинулся ближе, коснулся пальцами его руки, забирая сигарету. Поднёс к губам, затянулся, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте. Эндрю просто смотрел на него — на эти длинные пальцы, на чуть прикрытые веки, на то, как дым вырывается из его рта и растворяется в холодном ночном воздухе. Он готов был смотреть на Натаниэля вечность. Даже если ему никогда не позволят прикоснуться — плевать. Даже если это останется единственной близостью, на которую он имеет право. Лишь бы видеть его. Лишь бы он был рядом. Сейчас рыжий выглядел расслабленным — совсем не так, как на вечеринке, где каждое движение было выверенным, каждая улыбка — фальшивой. Завтра, — подумал он. — Завтра первым делом, как проснёмся, я вывалю ему всё, что знаю. Все улики, все связи, все нити, которые вяжут Морияма. Я обязан помочь ему выбраться из этого ада. — Ты так громко думаешь, — вдруг сказал Натаниэль, поворачиваясь к нему. Его губы тронула лёгкая, чуть пьяная улыбка. — Когда ты сильно о чём-то думаешь, у тебя появляются морщинки между бровей. Вот здесь. Он провёл пальцем по воздуху, повторяя линию бровей Эндрю. Не прикоснулся — но этого почти касания хватило, чтобы по коже побежали мурашки. — Думаю, как бы от тебя избавиться, — буркнул Эндрю, докуривая сигарету и закидывая окурок в темноту. — Ты до безумия надоедливый. — А вот и нет, — Натаниэль покачал головой, и прядь рыжих волос упала ему на лоб. — Я тебе нравлюсь. Он сделал шаг. Один шаг — и расстояние между ними исчезло. Эндрю чувствовал его дыхание на своей коже, чувствовал запах виски и табака, смешанный с чем-то тёплым, живым, настоящим. Ещё чуть-чуть — и они соприкоснутся. Одно движение — и он коснётся Натаниэля. — Я хочу поцеловать тебя, — прошептал рыжий, глядя ему прямо в глаза. В его голосе не было шутки, не было игры — только тихая, почти отчаянная решимость. Эндрю показалось, что мир перевернулся. Исчез балкон, исчез холодный ветер, исчез шум далёкого города. Остались только они — и этот момент, который он даже не смел себе представить. Они оба были слишком сломанными. Слишком израненными жизнью, чтобы рассчитывать на что-то большее. И всё же Натаниэль стоял перед ним — близко, очень близко, — и смотрел так, будто от его ответа зависело всё. — Ты точно этого хочешь? — спросил Эндрю, и голос его дрогнул. — Ты пьяный. Ты можешь пожалеть. — Я этого хочу слишком долго, — тихо ответил Натаниэль. — И я не настолько пьян, чтобы не отдавать себе отчёт в своих желаниях. — Он замолчал на секунду, и его взгляд стал ещё серьёзнее. — Если ты скажешь «остановись» — я остановлюсь. Эндрю не сказал. Натаниэль сократил расстояние — и мир рухнул. Его губы были мягкими, невероятно мягкими, и пахли виски и сигаретами. Он целовал осторожно, почти невесомо, будто боялся разбить, будто Эндрю был хрупкой вещью, которую можно уничтожить одним неловким движением. Эндрю тяжело выдохнул — и прижал его к себе. Руки сами нашли поясницу, притягивая ближе, вжимая в себя. Тело Натаниэля оказалось одновременно мягким и сильным — под тонкой тканью рубашки чувствовались мышцы, горячая кожа, быстрое, сбивчивое дыхание. Одна рука Эндрю скользнула выше, запуталась в рыжих волосах — таких мягких, шёлковых, что хотелось утонуть в них лицом. Натаниэль застонал. Тихо, сладко, прямо в губы — и Эндрю почувствовал, как кровь отливает от головы. Член мгновенно затвердел, упёршись в тесные брюки, и он ничего не мог с этим поделать. Всё его естество тянулось к Натаниэлю, кричало о нём, требовало его. Длинные пальцы рыжего легли на затылок Эндрю, сжали волосы у корней, притягивая его лицо ещё ближе. Поцелуй углубился, стал жадным, почти грубым — и Эндрю ответил тем же. Он чувствовал язык Натаниэля, его дыхание, его нетерпение. А ещё — чувствовал его член, твёрдый и горячий, прижавшийся к его бедру через ткань брюк. Таким же твёрдым, как у него самого. Эндрю застонал в ответ, прижимая рыжего к перилам, вжимаясь в него всем телом. В голове не было ни одной мысли — только ощущения. Только этот поцелуй. Только Натаниэль, пахнущий ветром, виски и чем-то своим. И ему хотелось, чтобы этот момент длился вечность. Натаниэль отстранился, но не сильно. Их тела всё ещё прижимались друг к другу, горячие, дрожащие. Губы рыжего блестели, дыхание сбивалось, а глаза — эти невероятные, ледяные глаза — смотрели на Эндрю так, будто он был самым важным человеком на свете. — Я хочу тебя, Эндрю, — прошептал Натаниэль, и в его голосе не было ни тени игры. — Так сильно. Эндрю тяжело выдохнул, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этих слов. Не раздумывая больше ни секунды, он подхватил Натаниэля под задницу, приподнял, прижимая к себе. Они вместе шагнули с балкона в тёплую темноту квартиры. Натаниэль вздрогнул от перепада температур — его кожа покрылась мурашками, и Эндрю прижал его крепче, вбирая это мелкое дрожание. Прошёл через всю комнату, не разжимая рук, и аккуратно, почти бережно, опустил рыжего на кровать. Натаниэль плюхнулся на матрас, откинулся на спину и посмотрел на Эндрю снизу вверх. В его взгляде горело такое откровенное, жадное желание, что у Эндрю перехватило дыхание. Пальцы рыжего медленно, почти небрежно начали расстёгивать пуговицы рубашки — одну за другой, обнажая бледную, идеальную кожу. Эндрю просто стоял и смотрел, заворожённый, не в силах пошевелиться. Когда рубашка упала на пол, Натаниэль протянул к нему руки. — Иди сюда, — тихо сказал он. Эндрю шагнул вперёд, как под гипнозом, и в ту же секунду оказался в жарких объятиях. Натаниэль прижал его к своему обнажённому торсу, жадно целуя — глубоко, почти грубо, впуская язык. Эндрю застонал ему в рот, чувствуя, как плавится мозг. Вкус губ Натаниэля сводил с ума. Горечь виски и табачная дымка, — всё смешалось в один пьянящий коктейль. Эндрю сдерживался из последних сил, чтобы не наброситься на рыжего, не разорвать на нём остатки одежды. Никогда в своей проклятой жизни он никого не хотел так сильно. Всё, что было до Натаниэля, казалось теперь бледной тенью — неправильным, чужим, ненастоящим. А с Натаниэлем было по-другому. Будто кто-то действительно создал этого рыжего специально для него. Идеально подходящим по всем параметрам — телом, голосом, запахом, без феромонов Даниэля. Руки Эндрю скользнули по торсу Натаниэля, изучая каждый изгиб, каждую впадинку. Он трогал, сжимал, слегка царапал ногтями, оставляя на бледной коже красные полосы. Натаниэль выгибался под его ладонями, тихо постанывая, и эти звуки разжигали в Эндрю пожар. — Пожалуйста, — прошептал Натаниэль между поцелуями, и в его голосе слышалась мольба. — Я так хочу тебя. Эндрю, пожалуйста. Эндрю никогда не слышал такого голоса у Натаниэля — хриплого, срывающегося, полного животного нетерпения. И этот голос был только для него. Только он довёл рыжего до такого состояния. Он одним резким движением стянул с Натаниэля брюки, затем трусы — и замер. Натаниэль лежал перед ним полностью обнажённым. Бледная кожа мерцала в тусклом свете, мышцы перекатывались под тонкой кожей, а член стоял, истекая прозрачной смазкой, твёрдый, идеальный, такой же красивый, как и его хозяин. Эндрю сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к собственному паху, как член давит на ширинку, требуя выхода. Натаниэль выгибался на простынях, постанывая от нетерпения, и это зрелище было невыносимо сладким. Эндрю опустился на кровать, навис над ним, начал целовать шею — нежно, почти невесомо, проводя губами по тонкой коже, чувствуя, как бьётся под ними пульс. Натаниэль вцепился пальцами в одеяло, выгибаясь навстречу. Эндрю спускался ниже, целуя ключицы, грудь, живот, чередуя поцелуи с лёгкими укусами. На вкус Натаниэль был чертовски хорош — солоноватая кожа, запах пота, виски и чего-то сладкого, почти мёдового. Эндрю провёл языком по дорожке от пупка до паха, и Натаниэль выгнулся дугой. — Блять, Эндрю! — простонал он, запрокидывая голову. Эндрю провёл языком по головке члена, слизывая выступившую смазку. Натаниэль прикусил губу — так сильно, что выступила капля крови, и это зрелище заставило Эндрю застонать в ответ. Он начал медленно, дразняще водить языком по стволу, обводя головку, погружаясь всё глубже. Член Натаниэля истекал предэякулянтом, и Эндрю слизывал каждую каплю, чувствуя солоноватый вкус, смешанный с горечью и сладостью. Он брал его всё глубже в рот, пока головка не упёрлась в нёбо, а нос не уткнулся в рыжие волосы у основания. Натаниэль стонал так громко, так отчаянно, что у Эндрю самого член пульсировал в штанах, готовый взорваться от одного только звука. — Эндрю, иди ко мне, — простонал Натаниэль, протягивая руки. — Пожалуйста. Эндрю поднял голову, облизал губы и нырнул в его объятия. Натаниэль тут же притянул его к себе, впиваясь в губы глубоким, жадным поцелуем. Эндрю чувствовал на языке привкус крови и вкус члена Натаниэля — это сводило с ума окончательно. Он всё ещё был в одежде — джинсы натирали, член ныл от напряжения. Эндрю расстегнул ширинку, высвободил его, и тот встал, твёрдый, горячий, тоже истекающий смазкой. Он взял оба члена в ладонь — свой и Натаниэля — и сжал их вместе. — Да, — выдохнул Натаниэль, двигаясь навстречу, прижимаясь к его ладони. Трение было невероятным. Эндрю сжимал их обоих, двигал рукой вверх-вниз, чувствуя, как пульсируют под пальцами два ствола. Натаниэль целовал его, кусал за губы, постанывал, и каждый стон отдавался пульсацией в члене Эндрю. Он так давно не чувствовал никого рядом. Так давно вообще ничего не чувствовал. А сейчас под ним изгибался, стонал, плавился Натаниэль — и сердце Эндрю готово было вырваться из груди. — Я уже скоро, — прошептал Натаниэль, и голос его дрожал. Эндрю ускорил движения, сжимая ладонь сильнее. Их губы были прижаты друг к другу, дыхание смешивалось, и мир существовал только в этой точке соприкосновения. Натаниэль выгнулся, простонал что-то нечленораздельное — и Эндрю почувствовал, как его член пульсирует, извергаясь. Горячая сперма залила живот Натаниэля, грудь, пальцы Эндрю. И через секунду Эндрю кончил сам — практически следом, вздрагивая всем телом, утыкаясь лицом в шею Натаниэля и чувствуя, как внутри разливается тягучее, тёплое, забытое ощущение освобождения. Он сделал ещё несколько движений рукой, потом остановился. Оба тяжело дышали, тела были влажными от пота и спермы. Эндрю открыл глаза, посмотрел на Натаниэля — тот лежал с закрытыми глазами, с мокрыми ресницами, с разбитой губой, и выглядел таким уязвимым, таким настоящим, что у Эндрю защемило в груди. Он не знал, что будет завтра. Не знал, выживут ли они. Не знал, есть ли у них будущее. Но сейчас, в эту минуту, в этой тесной, пропахшей сексом и табаком квартире, он чувствовал себя живым. Впервые за два года — по-настоящему живым. — Знаешь… это первый раз, когда я с кем-то кончил, — вдруг сказал Натаниэль, открывая глаза и глядя на Эндрю. Его голос был тихим, ровным, без тени бравады или смущения — просто констатация факта. Эндрю нахмурился, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. Он не знал, что ответить на это откровение. Не знал, какой реакции ждал от него Натаниэль. Слова застревали в горле, слишком тяжёлые, слишком неловкие. — Я бы никогда тебя ни к чему не принуждал, — наконец сказал Эндрю, и голос его прозвучал глухо, почти хрипло. — И не сделал бы больно. Ты же это знаешь? Натаниэль кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное. — Да, — тихо ответил он. — Именно поэтому я безумно тебя хочу. — Он помолчал секунду, потом добавил, едва слышно: — Спасибо тебе. Эндрю не успел ничего сказать — рыжий уже встал с постели, бесшумно прошёл в ванную. Дверь закрылась, и почти сразу оттуда послышался шум воды. Эндрю остался сидеть на кровати, глядя в одну точку на стене. Только что он дрочил Натаниэлю — и это воспоминание всё ещё пульсировало в кончиках пальцев. Фантомно он ощущал член рыжего в своей руке, его тяжесть, жар, то, как он вздрагивал от каждого движения. А ещё — вкус во рту. Солоноватый, терпкий, сводящий с ума. И самое странное — Эндрю не жалел. Ни капли. Он бы сделал это снова, если бы Натаниэль позволил. И снова. И снова. А потом его накрыло осознание. Признание Натаниэля: «первый раз, когда я с кем-то кончил». Сколько раз его насиловали? Сколько раз он вынужден был ублажать очередного ублюдка, на которого указывал Ичиро? Сколько раз он просто отключался, позволяя делать с собой что угодно, лишь бы пережить этот кошмар? Эндрю стиснул зубы, чувствуя, как внутри закипает глухая, беспомощная ярость. Из ванной донёсся шум открывающейся двери. Эндрю поднял голову. Натаниэль вышел, закутанный в облако пара. На нём были только широкие шорты. Кожа после горячей воды стала розовой, почти прозрачной, волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу и шее. Он выглядел так… по-домашнему. Уютно. Непривычно. — Я взял твои шорты, — сказал он, останавливаясь посреди комнаты. — Ничего? — Нет, — Эндрю смотрел на него во все глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Сейчас же сними. Натаниэль улыбнулся — коротко, уголками губ, и в этой улыбке не было ни капли прежнего холода. — Я хочу остаться здесь, — сказал он, и в его голосе прозвучала неуверенность, почти робость. — Можно я переночую? Эндрю посмотрел в его глаза — полные тоски, усталости, какой-то детской надежды. Вот таким Натаниэль и был настоящим. Слегка печальным, без пафоса, без масок. Просто парень, который пережил слишком много дерьма. Просто парень, за которого Эндрю готов был убить кого угодно. — Да, оставайся, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если твоей королевской заднице будет здесь комфортно. — О, ты не представляешь, насколько, — довольно протянул Натаниэль, с наслаждением разваливаясь на кровати, занимая её центр. Эндрю усмехнулся, покачал головой и быстро ушёл в душ. Вода была ледяной — горячая, кажется, снова отключилась, — но он почти не чувствовал холода. Он стоял под струями, уставившись в кафельную стену, и пытался осмыслить произошедшее. Но мысли разбегались, возвращаясь к рыжему, который ждал его в спальне. Когда он вернулся, Натаниэль уже спал. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, свернувшись в калачик. Его дыхание было ровным и тихим, ресницы чуть подрагивали во сне. Эндрю замер на пороге, глядя на него. Он выключил свет, накрыл Натаниэля одеялом, а потом осторожно лёг рядом — на самый край, боясь потревожить. — Обними меня, — вдруг прошептал Натаниэль, не открывая глаз. Эндрю замер. Потом медленно, почти неслышно придвинулся, обнял его со спины, прижимая к себе. Натаниэль тяжело выдохнул и придвинулся ближе, устраиваясь в его руках, как кот, нашедший тёплое место. И в этот момент Эндрю понял: он пропал. Окончательно. Бесповоротно. Не было больше никакой стены, никакой брони. Этот рыжий, со своей разбитой судьбой и ледяными глазами, пробрался туда, куда никто не заходил. И Эндрю не хотел его оттуда выгонять. Он закрыл глаза, уткнулся носом в затылок Натаниэля, вдохнул запах своего шампуня на его волосах — и впервые за долгие годы почувствовал, что дом — это не стены. Дом — это когда рядом есть тот, ради кого стоит просыпаться по утрам.