И видеть сны, и зеленеть среди весны

      Казалось, он знал Ки Хуна всю свою жизнь, — еще задолго до того, как эта непомерно тяжелая ноша в виде проведения людских скачек на радость обожравшимся благами уродам обрушилась на его плечи. Таким естественным представлялось это общение, не скованное цепями ненависти и мнимой вражды, будто они в самом деле могли вот так просто бродить по улочкам, обсуждать житейские проблемы, смеясь, ни о чем более не беспокоясь.       То были, конечно, лишь его смелые фантазии.       Как Ки Хун выжил после падения с высоты восьмого этажа, он не понимал до сих пор. И оставалось разве что благодарить за это Всевышнего, рассуждая о том, что жизнь есть награда за праведность и стойкую мораль. Или, что вероятнее для самого Ки Хуна, проклятье за совершенные грехи. Все же, и кровь на его руках имелась.       Врачи это, конечно, объяснили по своему. Мол, в совершенно расслабленном состоянии человеческое тело и не такие удары выдерживает. Так вусмерть пьяные из самых жестоких аварий выходят разве что с парой тройкой синяков, знаем, проходили. Этот, наверно, тоже. Навеселе и не понял, куда шагает, а?       Приходилось лишь сдержанно кивать в ответ. Не объяснять же незнакомцам, что не от алкоголя, а от смирения, от искреннего желания умереть… На том и порешали. Отделался парой сломанных ребер да переломанными конечностями. Без сознания пролежал трое суток, а как очнулся, по началу ничего и не помнил.       Может, оно было и к лучшему. Забудь он все, получил бы шанс на жизнь с чистого листа. Ин Хо бы его устроил как следует, обработал, мол, попал в аварию, лежал в коме… Дочь? Так ваша это, где ее мать, не знаю… Может, и совесть была бы чиста…       Да только длилось забытье совсем недолго. А как пришел в себя окончательно, первым желанием Ки Хуна при виде склонившегося над ним Ин Хо было выдрать капельницу из собственной руки и воткнуть тому в глаз. Орал так, что на этот грохот сбежался весь медперсонал, а врач потом еще долго таращился в спину спешно удаляющемуся посетителю, пока пациента держали по рукам и ногам. Странный народ… Господин-то все дорогущее лечение оплатил, глазом не моргнув. Лучшие условия обеспечил, а он еще и дерется… А потом и плюнул на это. Не его ума дело: платили б только за работу.       Полумрак скрывал дорогое убранство комнаты. Ребенок в кое-то веки соизволил провести этот день спокойно. Ин Хо до сих пор поражался, каким образом малышка так сладко спала на играх, великодушно позволяя другим людям набираться сил перед испытаниями. Словно вправду чувствовала всю важность сна в таких условиях.       Теперь же, переместившись в безопасное место, расслабилась. Крики и плач стали постоянными спутниками его некогда спокойной жизни. По правде сказать, сейчас, в гробовой тишине у него, уже привыкшего к неутихающему шуму, натурально болела голова.       Ки Хун сегодня находился в сознании намного дольше обычного. Конечно, молчал, лишь смотрел озверевшим, ничего не выражающим взглядом, как делал это всегда, прежде чем снова провалиться в беспамятство.       Он предпочел бы умереть, нежели оказаться под опекой Ин Хо. Да только выбора перед ним никто и не ставил. Просто в один день он заснул в своей палате, а проснулся уже в незнакомой квартире, на мягком матрасе, на двуспальной кровати, а неподалеку мирно сопел невольно удочеренный им ребенок.       Почему-то выводы о том, что происходит, напрашивались сами собой.       Они не разговаривали с того момента. Ки Хун твердо решил для себя, что непременно выбросится в окно, как только удостоверится, что с ребенком точно ничего не случится. Никакого желания жить в нем не пробуждалось даже при виде этого лупоглазого комочка. Но все таки, он дал слово. Столько людей пожертвовали собой, желая обезопасить ее. Предавать друзей — последнее, что ему хотелось делать.       Сначала Ин Хо искренне переживал. Наверное, впервые за много лет. Не представлял себе, как теперь сложится их дальнейшая коммуникация. Ки Хун упорно отказывался от еды, плохо спал, скалился исподлобья, лишь завидев угрозу издалека, и, как бы он не старался игнорировать эти выпады, существовать в этой тягостной ненависти было разрушительно. Для них обоих, конечно. Но все это разрешилось само собой, когда пришел черед учиться самому ухаживать за новорожденной.       Переживания отошли на второй план, уступив место бесконечно усталости. Он всегда знал: иметь детей непосильно тяжело. И действительно, бессонные ночи быстро стали привычной частью быта.       Она постоянно плакала, и найти причину этого было до такой степени непросто, что ему, всегда сдержанному и отстраненному, порой самому хотелось рыдать, умолять на коленях, чтобы она замолчала. Он не слышал звука более раздражающего, чем эти завывания. Оказалось, что, за неимением кормящей матери, младенцу следует подбирать подходящую смесь, правильно укачивать, подрываться к нему каждые два часа и в дневное, и в ночное время…       Слава богу, пока еще не начали прорезаться зубы, и какое счастье, что у него не было проблем с деньгами. Впервые в жизни он всерьез задался вопросом, зачем люди вообще принимают решение рожать. Зачем его жена собиралась когда-то родить?       Нет. Конечно она бы справилась. Она была вовсе не такой слабохарактерной как он. Эта женщина по сей день являлась для Ин Хо образцом силы и выносливости. Величайший человек, которого он не смог уберечь по собственной глупости. Если бы она была жива сейчас…       Но ее здесь нет и более не будет. Сейчас он наслаждался мимолетным покоем. Истерзанное сознание раскалывалось надвое, а презрительный взгляд из дальнего угла лишь подливал масла в огонь. Ин Хо тяжело дышал, нервно пропуская запутавшиеся пряди волос сквозь трясущиеся пальцы, до такой силы их сжимал, — аж слезы выступили.       Думал.       Потом вдруг встал, медленно вышел из комнаты. Ки Хун даже позволил себе прикрыть глаза, кажется, удовлетворенный этой маленькой победой, пока едва утихшие шаги не возобновились. Ин Хо старался вести себя как можно тише, медленно приблизился к краю кровати, наблюдая за тем, как старательно Ки Хун сжимает веки. Наклонился совсем близко, прошептал:       — Я ведь знаю, что вы не спите, Ки Хун.       Ки Хун от неожиданности вскочил, на локтях приподнялся, тут же столкнувшись с нарушителем покоя лбами. Обоим стоило колоссальных усилий сдержаться и стоически терпеть эту травму, не проронив не слова. Все таки, крики и плач были проблемой для них обоих.       — Живы все-таки? — сардонически усмехнулся Ин Хо, закрывая лоб ладонью, и улыбнулся так противно, так приторно, что аж потряхивать начинало.       Ки Хун, сощурившись, остервенело тер наливающийся алым синяк. Надо ж, и без того на теле ни одного просвета от гематом и зверских порезов. Его тут точно не задумали прикончить?       — Уйдите от меня, — злобно фыркнул в ответ, сверкнув взглядом злым и помутневшим.       Руку с покоцанного лба переместил на колено. Сжал в кулак, порывался было ударить. Смело, конечно, для калеки, прикованного к постели. Ин Хо уклонился моментально, без особых усилий завел его переломанные руки за спину, — медленно, стараясь не причинить еще больше боли, — и лишь головой покачал.       — Прекратите, вам ни к чему сейчас лишние движения.       — Уйдите, — повторил он, явно повышая тембр голоса, всерьез начиная раздражаться. Задергался из стороны в сторону, взбешенный, точно дикий зверь, — еще чуть-чуть, и кусаться начнет.       Ин Хо послушно отпустил, позволяя ему снова лечь в постель. А после сел рядом, игнорируя хилое сопротивления. Потянулся к карману домашних штанов, достал оттуда небольшое яблоко — красное, яркое, — казалось, такие только на картинках бывают. Протянул.       — Возьмите. За последние несколько дней вы ели всего пару раз.       Ки Хун молча смотрел с минуту, демонстративно повернулся к нему спиной, зарылся с головой в одеяло — дите малое.       — Вон отсюда, — немного погодя, рявкнул откуда-то из кокона.       Ин Хо разочарованно вздохнул, положил несчастное яблоко на небольшой стол рядом с кроватью. Мялся еще с секунду, не двигаясь. Лоб ощутимо побаливал.       Чудилось, будто бы из под одеяла доносились тихие всхлипы. Он плотно сжал губы. Хотел что-то спросить, да только прежде чем решился, до его ушей дошел весьма однозначный приказ убираться «прямо к этой вот самой матери».        Дальше, по всей видимости, следовали подходящие под ситуацию «сволочь, тварь, мерзавец», но речь вдруг сделалась до того тихой, что разобрать ее не представлялось возможным.       В груди что-то отвратительно сильно ныло, тупой болью отзываясь в районе сердца.       Тихо, на негнущихся ногах, он вышел из комнаты, не оборачиваясь.       Наверное, стоило позволить и себе немного поспать.