Ловцы жемчуга 🔞

Мы вянем быстро - так же, как растем. Растем в потомках, в новом урожае. Избыток сил в наследнике твоем Считай своим, с годами остывая.

Вот мудрости и красоты закон. А без него царили бы на свете Безумье, старость до конца времён И мир исчез бы в шесть десятилетий.

Пусть тот, кто жизни и земле не мил, - Безликий, грубый, - гибнет невозвратно. А ты дары такие получил, Что возвратить их можешь многократно.

Ты вырезан искусно, как печать, Чтобы векам свой оттиск передать.

У. Шекспир Sonnet XI

Моника тихонько гладила руку мужа. От костяшек пальцев к запястью и выше, расходились борозды вен, их как древний коричневый пергамент, покрывала морщинистая кожа. Будто из под земли, проступают корневища вековых деревьев - думалось ей. Род, откуда происходил Анджело Дистефано, брал начало от времен Людовика IX Святого и принимал участие, во всех исторических вехах Европы и земель, ставших современной Италией и Сицилией. Эта вековая память, струилась в неумолимо иссыхающих от старости жилах. Сейчас - на больничной койке в окружении аппаратов и трубок, это вдруг сделалось таким явным: патриарх семейства, стал очень старым и слабым. И хотя их единственным сын, летая в эйфории - причину которой она видела на тех отвратительных фото - уверял её и очевидно самого себя, что отец подобен кипарисам на их вилле и проживет ещё сто лет, глаза и здравый смысл говорили об обратном. Если бы у них были внуки... Новая свежая ветвь! - от ствола этого умирающего исполина: сын и его молодая жена, что вынашивает очередного наследника. Увидеть, как маленькие пальчики, перебирают их фамильные украшения. А она, улыбаясь, рассказывает историю каждого, оживляя в детском воображении события и людей, что прикасались к ним точно также... но век тому назад и гораздо, гораздо раньше! Только лишь тогда, можно будет сказать, что все они, вовсе не канули в воды реки забвения, этом "потоке печали" - как называли Лету, древние... И сама она, увидит своё продолжение, проводя расчёской по чёрным и блестящим волосам внучки - узнавая в них свои собственные, некогда такие же чёрные и блестящие, а теперь с серебристыми нитями, что вплетало неумолимое время. Естественное продолжение жизни, которое радостно прогоняет могильное дыхание, тянущее невидимые руки из фамильных склепов... Разве это эгоистично? - страстно желать бессмертия, хотя бы в собственных потомках. Ферранте слишком молод, чтобы ощущать это так же явственно как она. Но этого и не требуется! Чувство придёт, обязательно, неизбежно придёт с годами! А всё что нужно теперь, быть разумным и не пытаться плыть против течения, потворствуя низменным желаниям. Она уже кое-что сделала, чтобы помочь ему, легче выйти из этого наваждения. В последние дни показа, она сблизилась с Нико... Выяснив кое-что о златокрудром херувимчике с живыми серыми глазами, что свалился на голову их семьи с внезапностью Боинга, у которого отказали сразу всё двигатели, она уверила последнюю, что восстановление их прежних отношений, как нельзя лучше скажется на её имидже. Исправившиеся заблудшие овечки - нравятся публике. Нужен принц! После успеха в Японии, его "акции" поднялись! - осталось лишь вернуть былую близость. И раз уж она смогла привлечь его когда-то, то уж конечно, сможет сделать это снова! Таким образом, Моника надеялась внести раскол, при помощи ревности в эти... отношения. Хотя даже про себя она не осмеливалась дать хоть какое-то название, такой "дружбе". Нико обладает необходимой хваткой! - и уж если возьмётся за этого юнца, последнему останется только смириться. С этим практически условием, она обещала той - вновь очищенной как после купания, в волшебном источнике феи Морганы - открыть двери, что захлопнулись перед её носом одна за другой, после очередного попадания в рехаб. А кроме того, забрезжила надежда, что всё встанет на прежние рельсы: Ферранте занялся делами банка и даже ездил в их отделение в Англии, с будущим свекром и невестой. Правда приехал мрачным и обеспокоенным... Но это и немудрено, теперь придётся входить во все дела, брать на себя обязательства и оправдывать доверие, во что бы то ни стало! Сейчас, она раскладывала карты по полировке столика в кабинете их дома на побережье - это всегда успокаивало нервы и приводило мысли в порядок. За окном шумело море, моевки охотились за мелкой рыбешкой, изредка издавая крик, в окно стучали ветки каштана, терзаемого ветром. Она послала за сыном, увидев его машину, припаркованную внизу и теперь раздумывала над предстоящим разговором. Сейчас, он стоял перед ней, почти так, как бывало во времена его учёбы в гимназии: расслабленно опустив руки вдоль брюк и ожидая - повинуясь этикету - когда она заговорит. - Эта поездка, с Гальбони и Гидой, означает, что ты принял решение в пользу разума? И мне не нужно отменять все многочисленные заказы, на цветы, ткани для драпировок шатров, вина, деликатесы, музыкантов, дизайнеров? - Разве ты ещё не сделала этого..? - Я всегда оставляю человеку, возможность одуматься. Тем более, когда он не производит впечатление, находящегося в своём уме! - Ну тогда я всё ещё безумен. И надеюсь оставаться таковым, как можно дольше, если только так возможно быть счастливым! - Быть счастливым... Ты ведь не просто отменяешь свадьбу. Ты хочешь быть счастливым... богопротивным образом! Хочешь отлучения от церкви! Хочешь навлечь позор на нашу фамилию! Растоптать все наши надежды... Она достала пакет из глубин шкафа, за двумя рядами книг, где прятался потайной ящик и швырнула его на стол. Несколько фото, веером рассыпались, проскользив по его поверхности. Ферранте не было нужды брать их в руки, чтобы сразу же узнать кто на них изображен: - Ты что же, слежку за мной установила..? - спросил он. - Ты столь же вульгарен, сколь и порочен... Я никогда не опустилась бы до подобного. Слежку установил один японский папарацци за твоим... Она запнулась: - Не знаю, кем вы приходитесь друг другу и не желала бы это выяснять! А только ты болтался поблизости. В такой близости, что у того хватило наглости приехать ко мне с этими фото. Я была вынуждена удовлетворить его смелые надежды и пополнить банковский счёт в обмен на негативы! Да я и не уверена, что этот пройдоха, отдал оригинал и не появится вновь. Он улыбнулся. - Улыбаешься..?! - Я просто рад, что всё выяснилось так просто. Я даже готов, отправить ему ещё один чек и записку с благодарностью. Он сделал за меня то, на что я сам никак не мог решиться. Вот ты всё и знаешь, на что всегда старательно закрывала глаза. А на фото человек, которого я люблю. И - невероятное везение! - который полюбил меня. - Какой ужас... Я хочу немедленно проснуться или оглохнуть! Ослепнуть навсегда, впасть в летаргический сон! Умереть! Ферранте стоял с таким равнодушным выражением на лице, что ей захотелось броситься на него с кулаками, покуда он не придёт в себя. Видя её лицо, залитое краской бешенства, он переменился: - "Способность существа поступать сообразно своим представлениям называется жизнью."! - страстно почти прокричал он, выхватив томик Канта с полки и потрясая им в воздухе словно куском вещдока. - Ну вот что. Я не хотел тебя беспокоить ещё и этим, но теперь придётся рассказать. Человек с которым ты до смерти желаешь породниться, обворовывал нашу семью. Он почти лишил отца, управления банком. Он заключает сделки с бандитами в Южной Америки. Он отмывает деньги и обналичивает краденые ценности. И поездка в Лондон, была отнюдь не увеселительной. Он шантажировал меня. Я помог провернуть ему одну нечистую и очень крупную сделку, зарекомендовав своим присутствием и от имени отца, надежность с нашей стороны... Мне пришлось. Моника теперь смотрела на него ровно так, как это делала Гида, когда сидела в этом же кабинете последний раз и у них произошел неприятный разговор. В конце концов она беспомощно произнесла: - Если бы наши семьи породнились, ему незачем было бы поступать... поступать подобным образом... - Было бы ещё хуже! Он претендовал бы на управление всеми нами. Каждым! Как узурпатор на захваченных землях! И ты первая, стала бы причитать, о том, что мы должны держать лицо и изображать семейное счастье через край! - даже перед водителем. Она вскочила: - Не смей со мной говорить в таком тоне! - быстрый стук каблуков по дощечкам паркета и звонкая пощёчина, повесили недолгую тишину. - Это месть, это конечно же его месть всём нам, за то, как ты поступил с его дочерью! - говорила она теперь, будто обсуждая план-карту наступления. Ферранте потер щеку, которую жгло так, будто её натерли снегом. Ему было не привыкать к таким проявлениям её темперамента, но это был пустяк. Он как всегда потерпит, если ей так легче: - О чем ты говоришь... Судя по бумагам, что я видел, он давным давно проворачивал свои дела мимо отца и от его имени! Он сел на край кресла, у стены в углу, сжав лоб в пальцах: - Нужно успокоиться - сказал он примирительно - банк всё ещё принадлежит нашей семье. Я вхожу в дела и к концу недели хочу созвать совет управляющих. Было бы отлично, позволь отец мне сделать это гораздо раньше и сопровождая собственными пояснениями. Но теперь об этом поздно сожалеть. Взамен, он обещал не тревожить его... Он сдержит слово, потому что иначе я сам уложу его в больницу! На подъездной дорожке, взвизгнули шины - мать уехала в город, сказав, что не готова, оставаться с ним под одной крышей сегодня. Он держался с ней довольно бодро, но проблемы валились на него одна за другой, словно ждали слишком долго и толпились в прихожей, ожидая момента. Не было ни одного утра, дня и ночи, с тех пор как они распрощавшись с Кристобалем, возле его квартиры в Стокгольме, не ждали бы в нетерпении голоса друг друга, в трубке. Каждую ночь, они вели беседы по паре часов, пока глаза не начинали слипаться и кто-нибудь один не прощался, но лишь для того, чтобы позвонить на утро! Но вот уже несколько дней кряду, никто не брал телефон... И он сам, не получал долгожданных звонков. Не зная что думать, он решился позвонить Саманте, в офис... и даже Жан Пьеру, но получал лишь уклончивые ответы - что всё в порядке, что всё дело возможно, в высокой загруженности графика и очевидно он будет доступен как сможет. Правда Пьер, намекнул на перемены в его поведении и что возможно, будет лучше, если он встретится с ним лично. Перемены? - Ферранте ломал голову, не имея ни одного разумного предположения. Да и неразумного тоже! Закопавшись в банковские бумаги за столом, но понимая лишь наполовину, что читает, он делал новые и новые попытки дозвониться. Когда за окном окончательно стемнело и кабинет освещала лишь лампа для чтения, трубка наконец ожила! - О Господи! Наконец-то! Что произошло? Почему ты не подходил?! Я чуть с ума не сошёл, собирался ехать к тебе, но ты уже улетел из города. На все восклицания Ферранте, молчание в трубке, заменило злобное сопение, а затем начав медленно и зловеще: - Прекрати... Я всё о тебе знаю... Мне следовало внимательнее отнестись к тому, кого я нанимаю... А после, трубка разразилась такими площадными ругательствами, какие успел выучить, выходец из католического приюта за свои двадцать с небольшим лет. И наконец, в довершении: - Поищи для своих целей, нового идиота! Или идиотку! - ты ведь у нас обслуживаешь оба столика одновременно! - орал он - а меня наконец, оставь в покое и проваливайся ко всем чертям! Послышались гудки, но Ферранте продолжил стоять с трубкой возле уха, зажатой в одно мгновение, вспотевшей ладони. Ошеломленный и пристыженный... В кабинет вошла Гида. Она продолжала вести себя так, будто их разговора никогда не было. Сопровождала его и отца в Лондон. И очевидно, решила свести его с ума, в самом буквальном понимании, игнорируя его проявления и продолжая жить, по сценарию в своей голове. Вот и теперь она приехала без предупреждения и вошла в кабинет без стука: - Что за свирепые вопли?! Кто это был? - спросила она с любопытством ребёнка. Ферранте уставился на неё и словно подчиняясь импульсу ожесточенного негодования из трубки и передавая его дальше, набросился: - Что ты ходишь за мной, словно я под конвоем у жандарма?!? Тебе совсем нечем занять себя?! Вот! Изучай! А главное проваливай прочь! Прочь от меня! - теперь уже орал он - и всучив кипу модных журналов со столика, попытался выставить её за дверь, крепко схватив и развернув за плечи. И может у кого другого, такое обращение неминуемо вызвало бы желание ретироваться, обливаясь слезами, но глаза цвета умбры со снопами искр кармина, впились в его лицо, сверкая плотоядными огнями: - Вот чего нам недоставало - приговаривала она, тяжело дыша и сбросив журналы на пол - вот тот огонь! -Пусть пока только раздражения... Но это уже не равнодушие! - шептала она, проворными пальцами, расстегивая пуговицы на его рубашке и присасываясь к коже шеи, освобожденной теперь от жёсткого воротника и выдернув ремень из шлеек брюк. - О чем ты! - ловя её руки и вскинув лицо к потолку, в попытке избежать поцелуев, взмолился он - Мы же всё выяснили! Я был честен с тобой, насколько мог... Убирайся же наконец! - Да мужчина ли ты вобще?!? - прошипела она закипая и отскочив, подобно кошке перед новым прыжком, дернула за конец шёлкового пояса, на платье. Оно соскользнуло на блестящие доски паркета. Взору открылся вид, способный порадовать любого, кто оказался бы в этот момент на месте счастливца. В следующий миг, Гида кинулась на него, обрушивая град обжигающих пощёчин и ударов маленьких крепких кулаков, по его груди. - Ты чёртов евнух! Евнух! С твоими усыпляющими проповедями и унылой физиономией, тебе самое место возле нашей лицемерной руины-прелата Витторио! - цедила она быстро и зло сверля его глазами - ты вобще не способен на хоть какие-то действия, импотент проклятый! Или может, ты вобще мечтаешь, о днях в мужском монастыре..?! Теперь глаза Ферранте, пылали красным жаром, так же как и щеки, исполосованные острым маникюром. Он слушал, замерев и грудь вздымалась всё чаще, от распирающей её злости. Теперь уже он кинулся на неё, подобно голодному геппарду, поджидавшему в высокой траве, отбившуюся от стада антилопу. Копна обесцвеченных, длинных густых волос, оказалась зажата в смуглом кулаке. Развернув её спиной и почти бросив на стол, заваленный бумагами, он теперь остервенело доказывал свою мужественность, едва не разломав в щепки этот дубовый антиквариат. Заодно заткнув рот, из которого лились обличающие гадости, куском её же платья. Это напоминало жестокую схватку, после которой не остаётся сил, а одно лишь опустошение, да может ещё злость, но уже только на себя одного.