Перекрёсток семи дорог

Цинсюань наконец ярко вспомнил то путешествие на грани безумия, а может быть — вовсе за его гранью. *** Юный бог ветра только-только вознёсся, едва начал разбираться в собственных силах и небесных правилах. Брат был счастлив, как никогда в жизни, и сиял, словно начищенная сковородка, не забывая скрывать за любимым веером и ехидными замечаниями не сходившую с губ улыбку. Спустя где-то неделю он влетел утром к Цинсюаню в спальню, выволок того из кровати и сказал, что берет его с собой в путешествие. Мол, он давно мечтал лично познакомиться со всеми своими владениями — водами мира, до которых всё не было минутки добраться. А теперь Первый бог литературы лично подписал ему отпуск по семейным обстоятельствам, и они могут всю неделю провести вдвоём в морях. Целую неделю круглосуточно рядом с братом? Такого не бывало очень давно — с далёкого детства! Разумеется, Цинсюань не мог такое пропустить. Первым в маршруте стояли северные районы Восточного моря. Ши Уду сбросил все молитвы на служащих своего дворца, заручился поддержкой генерала Мингуана и, собрав в цянькунь нехитрой снеди, под руку с младшим братом спустился с Небес. Привычно по восточной дороге добрались они до морского побережья; там взяли рыбацкую джонку: ни большую — чтобы можно было управляться двоим, ни маленькую — чтобы спокойно чувствовать себя в открытом море. Наполнив её духовными силами, они пустились вдвоём в долгий путь, держа в поле зрения полярную звезду. Насколько глупой была эта затея, они поняли через дня три пути, когда из-за огромного расстояния до любого из их храмов духовные силы обоих истаяли, словно иней на весеннем солнышке. Попутный поначалу ветер, подгонявший джонку, сменился вдруг бурей, с которой Цинсюань не мог договориться, как ни старался. Шторм поднимал неподвластные Повелителю Вод волны, швырявшие их кораблик, словно ивовый листок в горной речке. Цинсюань сразу понял, что брат где-то просчитался при планировании отпуска, хоть тот и строил изо всех сил хорошую мину при плохой игре. Это было поразительно непохоже на Уду, любившего контролировать до мелочей всё и всех вокруг. Не случилось ли со старшим братом искажение ци от радости? Даже без духовных сил Ши Уду отлично ладил с морской стихией. Крепкими руками он самолично взялся за тросы парусов, всё ещё пытаясь корректировать курс судёнышка посреди океанских бурь. Младший Ши же был отправлен на корму держать руль. Стоит ли говорить, что руль был сломан первым? Ветер крепчал, хотя казалось, что сильнее уже некуда. То и дело рвавшиеся паруса братья поначалу пытались чинить прямо в море, затем собрали их, когда мачта начала трещать уже громче раскатов грома. Шторм и не думал утихать. Огромные волны смывали с палубы такелаж и надежду Повелителя Ветров на благополучный исход. Да, они бессмертные боги, но много ли от этого проку на ледяном морском дне без толики духовных сил среди гигантских хищных созданий? Два глупых молодых бога вообразили, будто они всемогущи, а фактически сейчас они были двумя почти что смертными, попавшими на маленькой лодке в большую передрягу. Цинсюань держался за рукав старшего брата, боясь отпустить и на миг, ведь мало ли что за этот миг успеет случиться, а в мыслях он уже успел распрощаться и с ним, и с жизнью. И лишь сожалел, как скоро и глупо покинут Небесные Чертоги два юных божества - два брата, достойные прекрасных легенд. Просчётов Уду допустил непозволительно много, о чём только думал?! Одно то, что они попёрлись в северные моря в начале зимы, благоразумием не выглядело. Ветер с каждым днём становился холоднее и промозглее, снег то валил сразу целыми сугробами, то превращался в острейшую ледяную крошку, способную, казалось, ободрать кожу прямо до костей. Джонку закинуло ещё севернее, чем они ожидали. Цинсюань радовался, что хотя бы смерти от голода им бояться не стоит, ведь припасов-то не осталось. Но нестерпимый холод не был к ним милосерден, и будь у них хоть какая-нибудь еда или вино, возможно, частей тела, которые они уже перестали чувствовать, было бы поменьше. Через пару дней они лишились таки мачты. А ещё через день получили пробоину в корме, так что джонка начала заваливаться назад даже на мелких волнах. Однако судьба была благосклонна к ним в тот раз: спустя полторы недели злоключений в отсветах зари на горизонте показалась узкая лодка примерно полтора чжана длиной. Сидевшие в ней люди — с покрасневшими обветренными лицами, в странных одеждах из дублёной кожи и собачьего меха — смотрели на нерадивых небожителей, словно на призраков: легко одетые, обмороженные, но не раненые, на почти разбитой джонке без крохи еды на борту — как они вообще умудрились выжить в этих местах! Уж не злые ли духи взялись морочить голову честным рыболовам? Однако улыбка Цинсюаня смогла растопить и эти обветренные сердца. Промысловики не стали расспрашивать братьев о случившемся. Да и попытайся они — для неудачливых путешественников язык их был совершенно не знаком и не понятен. Самый опытный по виду рыбак долго пристально разглядывал Ши Уду, тыкал в него пальцем и, крича "Тол-Ызнга!", обводил товарищей пылающим взглядом. Цинсюань было подумал, что на местном наречии это означает что-то вроде "идиот", но тогда обзывали бы его самого, а не старшего брата, так что он оставил попытки понять смысл странного изречения. Остальные обитатели лодки лишь пожали плечами и вместо разговоров закутали горе-небожителей в серые без воротников шубы, накормили каким-то чёрствым мясом с сушёными ягодами и взяли курс к своим родным берегам. Уже к ночи на горизонте виднелась земля, а через несколько часов в предрассветной мгле они подплывали к рыбацкой деревне, притулившейся меж скалистых сопок у самой кромки столь негостеприимного моря. После долгих странствий, страхов, лютого холода и голода согревшегося и сытого Цинсюаня сморило на плече у брата. Сквозь сон он любовался черным-черным зимним морем, казавшимся пустой бездной в ночи; седыми навалами льда, отделявшими чёрную воду от черного берега, застывшими вдоль кромки моря странным узором, повторяющим узоры на подолах и воротах местных жителей; и двумя желто-золотыми кострами на берегу, упрямо указывающими ушедшим на промысел путь домой. Добраться до родной стороны тогда помог тот же старший рыбак-китобой, с серьёзным видом ткнув пальцем в Уду со словами "Тол-Ызнга!", как будто это должно было о чём-то ему сказать. А там братьев уже перехватил ухахатывающийся от масштабов их глупости Пэй Мин. Отпуск удался! Ознакомление с морями и океанами Ши Уду теперь проводил гораздо менее увлечённо — и всё больше с помощью библиотек. С той поры прошло много веков. И Повелитель Ветров, и Повелитель Вод влипали ещё и не в такие переделки; невзгоды, выпавшие им в том плавании, затерлись среди тысяч и тысяч воспоминаний. Но иногда, когда что-нибудь вдруг всколыхнёт забытые образы в памяти Ши Цинсюаня, он вспоминает эти два огня посреди поседевшей черной бездны, казавшиеся и сейчас самыми тёплыми и родными во всех трёх мирах. Пусть, сидя тогда в чужой лодке среди незнакомых людей, он не знал, что там — за этими кострами, но уж точно ничего плохого: от них даже на расстоянии пахло теплой похлебкой, сухой постелью и строгой, но беззлобной улыбкой. *** Узор теней на чёрном шёлке, чёрное ханьфу с серебряно-седыми нитями по подолу и вороту, жёлтое золото глаз, горящее под длинными ресницами — сейчас вдруг этот облик разбередил то старое воспоминание, а может, фантазию — про два костра, упрямо зовущих путников среди лишений и страхов зимней ночи домой.