Миниатюра Вечности

Аро шёл по коридору к башне жён размеренным шагом человека, выполняющего давно осточертевший ритуал. Рядом, чуть отставая, шёл Кайус. Они не разговаривали. За три тысячи лет совместного существования оба научились различать виды молчания. Это было молчание усталости — общей, въевшейся в камень этих стен. Аро нёс в руке небольшой букет — белые лилии, которые Сульпиция предпочитала всем прочим цветам. Он помнил это потому, что однажды прочитал это в её мыслях. Не потому, что она сказала ему сама. Кайус не нёс ничего. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, — заметил Аро, не поворачивая головы. — Она знает, что это будет вид, — ответил Кайус. — Предпочитает честность притворству. — Это не честность. Это жестокость, которую ты называешь честностью. Кайус ничего не ответил. Его пальцы, сложенные за спиной, чуть сжались. Они остановились перед тяжёлой дверью башни. Охранник открыл её, не дожидаясь знака. Внутри горели свечи. Корин стояла у камина — всегда у камина, всегда излучая свои волны искусственного покоя. Афинодора сидела с книгой у окна. Сульпиция что-то вышивала. Обе женщины подняли глаза при звуке шагов. В их взглядах не было радости. Только привычное, отработанное вежливое внимание. — Аро, — Сульпиция отложила вышивку. — Кайус. Аро положил лилии на стол рядом с ней и наклонился, коснувшись губами её виска. Холодный ритуал, повторённый тысячи раз. — Ты хорошо выглядишь, — сказал он. — Спасибо, — ответила она ровно. Кайус остановился в нескольких шагах от Афинодоры. Она не подняла взгляд от книги сразу — выждала секунду, как будто заканчивала фразу. Потом посмотрела на него. Её лицо было красивым и абсолютно закрытым. — Кайус. — Афинодора. Он сел в кресло напротив неё. Не рядом. Напротив — как на переговорах. Аро начал говорить с Сульпицией о чём-то незначительном — о новых гобеленах, которые привезли из Флоренции, о погоде. Сульпиция отвечала. Они оба умели поддерживать этот разговор бесконечно долго, не вкладывая в него ничего живого. Кайус молчал. Афинодора читала. Потом она, не поднимая глаз от страниц, спросила: — Долго пробудешь? — Недолго, — ответил Кайус. — Хорошо. Он смотрел на неё. На точёный профиль, на руки, спокойно держащие книгу. Красивая. Умная. Совершенно чужая. Они прожили бок о бок больше двух тысяч лет, и он знал о ней ровно столько, сколько она позволяла знать. Ни словом больше. Когда-то давно — так давно, что воспоминание почти стёрлось — он думал, что это изменится. Что вечность даст им время стать чем-то большим, чем союз. Время дало им только привычку. Маркус хотя бы любил, — мелькнула мысль, которую Кайус тут же убил в зародыше. — И посмотри, что с ним стало. Он встал раньше, чем собирался. — Мне нужно вернуться, — сказал он. — Дела. Афинодора кивнула, не отрываясь от книги. Аро бросил на него быстрый взгляд — понимающий, слегка насмешливый. Кайус не удостоил его ответным. Они шли обратно по коридору. Снова молча. — Пять минут, — сказал Аро наконец. — Что? — Ты пробыл там пять минут. — Я уже сказал всё, что мог сказать, — отрезал Кайус. — Не все умеют создавать иллюзию беседы из ничего. — Это не иллюзия. Это уважение. — Это театр, Аро. — Кайус остановился. В коридоре не было никого, кроме них, и его голос звучал без обычной стальной оболочки — просто устало. — Мы оба там играем роли. Любящих мужей. Заботливых покровителей. — Он посмотрел в сторону, на каменную стену. — Они это знают. Мы это знаем. И всё равно продолжаем. Аро молчал. — Хотя бы Маркус был честен, — добавил Кайус тише. — Когда умерла Дидима, он перестал притворяться. Это... по-своему достойно. Аро посмотрел на него долго. Что-то в лице Кайуса было непривычным — не гнев, не холодный расчёт. Просто усталость существа, которое слишком долго несёт что-то тяжёлое и уже не помнит, зачем начинало. — Кайус, — начал Аро. — Не надо, — тот уже снова был собой — прямая спина, сжатые губы. — Забудь. Идём. Бал начнётся через час.

***

Вампирский бал был явлением особого рода. Люди думали, что балы — это их изобретение. Вольтури знали правду: смертные лишь подсмотрели. Настоящий бал — это когда в одном зале собираются существа, каждое из которых пережило несколько человеческих цивилизаций, и делают вид, что им есть о чём говорить друг с другом. Зал был полон. Факелы и свечи, тёмные одежды, красные глаза — море красных глаз, отражающих огонь. Музыканты из числа людей играли в дальнем углу с видом людей, которые очень хотят дожить до утра. Аро стоял в центре, как всегда. Он умел занимать пространство — не силой, а присутствием, каким-то магнетизмом древности, который заставлял других невольно ориентироваться на него, как стрелки компаса на север. Сульпиция была рядом. Они составляли красивую пару — оба темноволосые, оба безупречные. Картинка власти. Афинодора стояла чуть поодаль с бокалом, который она не собиралась пить. Кайус говорил с кем-то из северных гостей, его лицо снова стало правильным — холодным, жёстким, непроницаемым. Маркус сидел в стороне и смотрел в никуда. На подоконнике в глубокой нише у дальнего окна стоял Грейсон. Он только что вышел из покоев Аро и остановился, потому что зал внизу заставил его забыть, куда он шёл. Он переоделся к балу — насколько позволял его гардероб. Чёрный сюртук с тонким галстуком, белая рубашка с накрахмаленным воротником. Он поправил узел галстука, глядя в крошечный осколок зеркала, который нашёл на туалетном столике. Потом поправил ещё раз. Потом решил, что выглядит нелепо, но делать с этим было нечего. Теперь он стоял на подоконнике и смотрел на зал. Его художнический взгляд, привыкший замечать детали, скользил от фигуры к фигуре. Хайди у колонны — великолепная, как всегда. Феликс что-то рассказывает Деметри, жестикулируя. Джейн наблюдает за всеми из угла с тем выражением, с которым нормальные дети смотрят на кукол. И правители. Грейсон нахмурился. Он смотрел на них давно — достаточно, чтобы увидеть то, что не видел никто другой, потому что никто другой не смотрел на них так. Как художник смотрит на натуру. Без страха, без лести, без желания увидеть то, что хочется. Сульпиция сказала что-то Аро и чуть отвернулась. Аро ответил — Грейсон не слышал слов, но видел его лицо в профиль. Оно было правильным. Слишком правильным. Таким становится лицо человека — или вампира — когда он давно перестал ждать от разговора чего-то живого. Афинодора поставила бокал на стол и отошла к окну. Кайус не посмотрел ей вслед. Через несколько минут жёны, коротко переговорившись, покинули зал — стройно, без спешки, с достоинством людей, которые уходят, потому что хотят, а не потому что должны. Хотя Грейсон подозревал, что всё было ровно наоборот. Кайус и Маркус переместились к боковому столу. Аро остался один в центре зала на несколько секунд — и вот в эти несколько секунд Грейсон увидел то, что искал. Ничего особенного. Просто выражение лица. Такое бывает у людей в толпе, когда они думают, что их никто не видит. Грейсон спрыгнул с подоконника, приземлившись на край длинного стола у стены, и двинулся по нему в сторону Аро, лавируя между бокалами и серебряными подсвечниками. Добравшись до ближайшей точки, он остановился. — Аро. Древний вампир повернул голову вниз — он уже научился искать Грейсона не на уровне глаз. — Caro mio. — Улыбка вернулась моментально, как маска, надетая привычным движением. — Ты великолепно выглядишь. — Вы выглядите как-то не очень, — сказал Грейсон прямо, разглядывая его. — С вами всё в порядке? Пауза. Совсем короткая — меньше секунды. Но Грейсон привык замечать паузы. Аро наклонил голову, и что-то в его лице чуть сдвинулось — не сломалось, но дрогнуло, как поверхность воды от брошенного камня. — Ты наблюдаешь за мной, — произнёс он, и в его голосе не было упрёка. Скорее — удивление. — Я художник, — пожал плечами Грейсон. — Я наблюдаю за всеми. — Он посмотрел туда, где только что стояла Сульпиция. — Просто... не всегда то, что я вижу, похоже на то, что мне хотят показать. Аро долго смотрел на него. Зал шумел вокруг, музыканты перешли к новой мелодии, где-то рассмеялась Хайди. — Ты первый, — сказал Аро наконец, тихо, — кто спросил меня об этом не из вежливости. — Я спросил не из вежливости, — подтвердил Грейсон. — Я спросил потому что хотел знать. Ещё одна пауза. Потом Аро протянул руку — не чтобы взять Грейсона, просто положил ладонь рядом с ним на стол, так что крошечный вампир оказался в окружении длинных бледных пальцев, как в крепостных стенах. — Нет, — сказал он просто. — Не всегда в порядке. Грейсон кивнул. Он не стал говорить больше ничего — ни слов утешения, ни вопросов. Просто сел рядом с его рукой и посмотрел вместе с ним на зал. Немного посидев в тишине, Грейсон выдохнул, пошевелил губами и начал постукивать пальцами по согнутым коленям. — А вы знали, — произнёс он, — что в средневековье рисовали животных совершенно чудовищным образом? До золотого века живописи — просто катастрофа. Не животные, а какие-то богословские кошмары с копытами. Он засунул руку под сюртук и извлёк смятый листок — судя по качеству бумаги, оторванный от какого-то не слишком ценного манускрипта — и деловито его развернул. Повернул голову вверх, встретившись взглядом с Аро, который смотрел на него с приподнятой бровью. — Типа вот такого, — Грейсон указал пальцем на собственный набросок: кот с выражением лица богослова, застигнутого за ересью, лошадь с ногами, растущими из туловища в количестве и направлениях, несовместимых с реальной анатомией, и нечто, предположительно являющееся кроликом. — Самое обидное знаете что? Я и при жизни рисовал лучше любого деревенского монаха. У меня тараканы выходили убедительнее. Причём в цилиндрах и с бакенбардами. Аро несколько секунд молча смотрел на листок. Потом на Грейсона. Потом в уголке его рта дрогнуло что-то, чего не было там весь вечер. — Это, — произнёс он с осторожным достоинством человека, который не хочет смеяться, но уже проигрывает, — ты нарисовал сейчас? Или это действительно средневековый оригинал? — Моё, — с гордостью ответил Грейсон. — Но в честь оригиналов. Как дань уважения жанру. — Жанру, — повторил Аро. — Богословского реализма в изображении фауны. На этот раз Аро не удержался. Смех был тихим, почти беззвучным — скорее выдох, чем звук, — но настоящим. Не тем мелодичным, театральным смехом, который Грейсон уже научился распознавать как часть представления. Просто смех. — Ты совершенно невозможен, — сказал Аро наконец, и в его голосе было что-то, что не поддавалось точному определению, но не было ни угрозой, ни снисхождением. — Зато не скучно, — пожал плечами Грейсон, аккуратно складывая листок обратно. Аро посмотрел на зал, потом снова на крошечную фигуру рядом со своей рукой. — Нет, — согласился он тихо. — Не скучно. ​— И вы совсем не жалеете, что я такой... невозможный? — Грейсон задрал голову, стараясь поймать взгляд Аро. — Если чин того требует, я могу быть и холодным. Смотрите. ​Крошечный вампир выпрямился, расправил плечи и нахмурил брови, пытаясь придать лицу выражение ледяного высокомерия, подобающее древнему монарху. Он даже нос сморщил, имитируя брезгливость Кайуса. Однако в его исполнении это выглядело не как угроза, а как чрезвычайно сердитый воробей. В этом «грозном» образе не было ни капли вампирской жути — только чистая, концентрированная забавность. ​Аро лишь хмыкнул. Не в силах сдержать порыв, он протянул указательный палец и легонько ткнул Грейсона в грудь. Художник, не ожидавший такой «физической расправы», покачнулся, отчаянно взмахнул руками, ловя равновесие, но всё же устоял на ногах, сердито поправляя помятый лацкан сюртука. ​— Избавь меня от этой пытки, — мягко проговорил Аро, и в его глазах наконец-то полностью исчезла та пустая темнота, что он принёс из башни. — Холода в этих стенах достаточно, чтобы заморозить целое море. Афинодора холодна, Кайус — сама вечная мерзлота, даже Маркус... он как остывший пепел. Если и ты станешь «серьёзным», этот замок окончательно превратится в склеп. ​Аро снова положил ладонь на стол, позволяя Грейсону опереться на свой палец, если тот захочет. ​— Твоя «невозможность», Грейсон — это редчайший пигмент в моей палитре. Не вздумай его менять на серую охру официоза. ​ ​Грейсон сел на край стола, свесив ноги, и поправил галстук. Его взгляд снова скользнул по залу, где в вихре вальса кружились пары. ​«Они танцуют так, будто время для них — это просто ритм метронома. Бесконечный, монотонный, лишенный искры. Они не смотрят друг другу в глаза; они смотрят сквозь, словно собеседник — лишь часть интерьера. Красивые, совершенные... и неподвижные, как изваяния на забытом кладбище. Чёрт возьми, они просто как камни, обтёсанные вечностью». ​— Знаете, — Грейсон перевел взгляд на Аро, стараясь отогнать меланхолию, — раз уж вы так долго живете в Италии, может, расскажете что-нибудь о ней? Или даже о Риме? — О Риме? — Аро перевел взгляд на кружащиеся в вальсе пары, и его глаза на мгновение подернулись дымкой воспоминаний. — Рим, caro mio, не всегда был грудой величественных руин и туристической меккой. Когда я впервые увидел его, он был молодой, голодной и невероятно амбициозной хищной птицей. ​Древний вампир плавно опустил руку, позволяя Грейсону перешагнуть на его ладонь, и поднял его чуть выше, скрывая их разговор от шума бальной залы. ​— В те времена мы еще не прятались в тени, — продолжил Аро, и его голос зазвучал тише, приобретая глубокие, бархатные ноты. — Мы ходили по мощеным улицам среди патрициев, а багрянец на наших тогах мало чем отличался от сенаторского пурпура. Рим строился на крови, а там, где лилась кровь, всегда были мы. Но знаешь, что поражало меня больше всего в этом вечном городе? Не его легионы, не блеск золота и даже не Колизей. ​— А что же? — тихо спросил Грейсон, садясь прямо на бледную ладонь правителя и задрав голову. ​— Его безумная, отчаянная жажда жизни перед лицом неминуемой смерти, — ответил Аро, и на его губах заиграла едва заметная, горьковатая улыбка. — Смертные римляне знали, что их век короток. Они пировали так, словно завтра наступит конец света, строили храмы на века, но сами сгорали за считанные десятилетия. Именно этот контраст между нашей вечной неподвижностью и их бушующим, пусть и хрупким, огнем делал Рим великим. Мы подпитывались их страстью, Грейсон. А теперь... — Он обвел взглядом застывшие лица стражи и гостей. — Теперь мы сами превратились в памятники собственной победы. ​Грейсон молча смотрел на профиль древнего владыки. В этот момент, на фоне грохочущей музыки и фальшивого блеска вампирского бала, Аро казался настоящим — осколком той далекой, давно ушедшей эпохи, которую он так бережно хранил в своей памяти. ​— Значит, Рим тоже стал серой охрой? — негромко спросил художник. ​— Рим умер, когда стал святым, — коротко хмыкнул Аро, мгновенно меняя тон на более легкий и привычный. — Но его дух... дух интриг и великих свершений мы забрали с собой сюда, в Вольтерру. Так что, мой маленький историк, если ты захочешь зарисовать вечный город, я опишу тебе его таким, каким его не найдешь ни в одном учебнике. С запахом гари, триумфальных арок и свежего тосканского вина. ​Он осторожно опустил ладонь обратно на уровень стола. —Кстати... Ты упоминал о лоботомии, что это за термин? — Лоботомия? — Грейсон на секунду замялся, потирая шею, и его взгляд метнулся к хрустальному бокалу на столе. Он явно пожалел, что сорвал это слово с языка в пылу эмоций после атаки Челси. — Ну... это, скажем так, новое веяние в медицине. Точнее, пока лишь теория, которую некоторые радикальные умы пытаются воплотить в жизнь. Очень... болезненный и мрачный метод. ​Аро заинтересованно подался вперёд, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк исследователя. Любая медицинская тайна смертных, особенно связанная с воздействием на разум, манила его. ​— Теория? — переспросил правитель, плавно ведя пальцем по краю стола. — И откуда же у тебя эти сведения, caro mio? Насколько мне известно, человеческие лекари ещё не заходили так далеко в изучении черепной коробки. ​— Перед тем как попасть к вам, я ошивался в Швейцарии, — Грейсон неопределённо махнул рукой, стараясь говорить как можно более небрежно и без подробностей. — Забрался в дом к одному эксцентричному доктору, искал, чем поживиться в плане чернил и бумаги. Ну и заглянул в его старый личный блокнот. Там были чертежи, наброски инструментов и записи о том, как через тонкие кости глазницы добраться до лобных долей мозга, чтобы... усмирять буйных безумцев. У них там пока ничего не получается, думают, как грамотно подступиться к этому с хирургической точки зрения. Но сама суть — разрушить связи в голове, чтобы превратить человека в послушную, пустую куклу — показалась мне чудовищной. Вот и вспомнилось, когда Челси пыталась проделать со мной то же самое, только своей магией. ​Аро несколько секунд переваривал услышанное, и на его губах медленно расцвела понимающая, холодная улыбка. ​— Проникнуть в мозг, чтобы лишить воли и сделать послушным... — тихо, словно пробуя слова на вкус, прошептал Владыка. — Какая варварская, механическая попытка повторить то, что мы делаем изящно и без единой капли крови. Смертные в своём стремлении к контролю бывают на удивление изобретательны... и жестоки. ​Он снова посмотрел на Грейсона, и в его взгляде смешались гордость за своего «уникального подопечного» и лёгкое превосходство. ​— Но твоему плотному разуму, как мы уже выяснили, не страшна ни ментальная «лоботомия» нашей Челси, ни стальные спицы швейцарских докторов. Ты остаёшься цельным. ​В этот момент музыка в зале стихла, и на смену лёгкому вальсу пришла более тяжёлая, величественная мелодия. Кайус, оставив северных гостей, медленно направлялся в их сторону, и его недовольный взгляд уже буравил крошечную фигуру художника на столе. ​— Наш отдых снова прерывают, — с лёгким вздохом констатировал Аро, выпрямляясь и возвращая на лицо маску абсолютного, непроницаемого величия. — Брат мой Кайус идёт сюда с таким видом, будто северяне всё же умудрились испортить ему настроение окончательно. Спрячь свой рисунок с чудовищными котами глубже под сюртук, Грейсон. Боюсь, суровый реализм твоего искусства разрушит остатки его душевного равновесия. ​Грейсон быстро засунул сложенный листок обратно за лацкан и поправил галстук, приготовившись к новому раунду придворных интриг. Кайус приближался к столу, и каждый его шаг казался ударом топора по замерзшему дереву. Его плащ цвета воронова крыла взметался в такт яростной, тяжелой музыке, которая теперь гремела под сводами зала. Северные гости, очевидно, не проявили должного пиетета перед законами Вольтерры, и теперь блондин искал, на ком сорвать накопившуюся желчь. ​— Ты снова возишься с этой игрушкой, Аро? — вместо приветствия бросил Кайус, останавливаясь у стола и даже не глядя на Грейсона. — Весь зал шепчется. Правитель Вольтерры забавляется с комнатным питомцем посреди официального приема. Это подрывает наш авторитет сильнее, чем дерзость северян. ​Грейсон, тонко уловив градус закипающей бури, решил, что на сегодня с него хватит королевского гнева. Едва Аро открыл рот, чтобы плавно и со вкусом осадить брата, художник сделал изящный шаг назад. ​— Сеньоры, — Грейсон прижал руку к груди и отвесил безупречный, едва заметный поклон. — Я, пожалуй, оставлю вас наедине с государственными делами. Мой художественный взор требует смены мизансцены. ​Одним стремительным, бесшумным прыжком он перемахнул со стола на широкую раму резного стула, стоявшего вплотную, а оттуда скользнул на пол, мгновенно растворившись в густых тенях под тяжелыми бархатными портьерами. Кайус лишь брезгливо фыркнул ему вслед, а Аро проводил его легким, понимающим кивком. Выбравшись из-под тяжелой бахромы портьеры, Грейсон вздохнул с облегчением. Внизу, на уровне пола, бал Вольтури выглядел совершенно иначе — как лес из плавно движущихся ног, тяжелых подолов бархатных платьев и начищенных до зеркального блеска туфель. Здесь нужно было держать ухо востро, чтобы кто-нибудь из увлекшихся танцем вековых вампиров случайно не наступил на него. ​Грейсон двигался вдоль стен, ловко огибая массивные ножки мебели. Художник внутри него не мог не признать: несмотря на всю фальшь, бал был красив. Вспышки факелов отражались на золотом шитье камзолов, а шлейфы дам заметали каменные плиты, точно хвосты павлинов. ​Миновав опасную зону танцующих, он забрался по резной ножке пустующего банкетного стола в дальнем, самом темном углу зала. Здесь музыка доносилась приглушенно, а гости появлялись редко. Грейсон сел на край стола, подтянув колени к груди, и принялся разглядывать зал, чувствуя себя зрителем в ложе театра. Он думал о Риме, о котором говорил Аро. О пожарах, страсти и о том, как легко вечность превращает живой огонь в холодный мрамор. Пока пары продолжали кружиться в величественном танце, Грейсон сидел в своём тёмном углу, аккуратно выводя пальцем невидимые узоры на скатерти. Конфликт Аро и Кайуса остался где-то там, у главного стола, но эхо их вечного противостояния всё ещё вибрировало в воздухе. Грейсону не хотелось возвращаться в ту мизансцену, но и вечно прятаться на банкетном столе было не в его правилах. У него, в конце концов, тоже была гордость художника. ​Спрыгнув на пол, он решил просто пройтись по периметру зала, держась поближе к массивным колоннам. Отсюда, снизу, мир гигантов казался бесконечной анфиладой опасностей и скрытых смыслов. Стражи Вольтури стояли как изваяния, гости шептались, прикрывая губы веерами и кубками, а Грейсон шёл мимо них, точно невидимый дух прошлого. Он чувствовал себя единственным живым зрителем на этой выставке восковых фигур. ​Наконец, его прогулка привела его к противоположному крылу зала, где находилась глубокая, пустующая оконная ниша. Здесь, за тяжёлой шпалерой, изображающей какую-то древнюю битву, было тихо. Грейсон легко взобрался по выступу каменной кладки и устроился на широком мраморном подоконнике. Окно было приоткрыто, и внутрь проникал тонкий, ледяной ручеёк ноябрьского воздуха. Грейсон прислонился спиной к холодному стеклу, засмотревшись на то, как за окном, в свете луны, кружатся редкие снежинки. ​Тяжёлая портьера резко колыхнулась, впуская в нишу шлейф ледяного воздуха и запах удушающей, концентрированной угрозы. ​Грейсон не вздрогнул, но его тело мгновенно подобралось, готовое к прыжку. Перед подоконником стоял Кайус. ​Блондин остался без своей обычной свиты и без Аро. Он навис над Грейсоном, уперев одну руку в каменный подоконник, почти полностью перекрывая крошечному вампиру обзор на зал. В полумраке ниши его лицо казалось высеченным из куска полярного льда, а алые глаза горели ровным, безжалостным пламенем. ​ Кайус молчал. Несколько секунд слышалось лишь тихое свистящее дыхание зимы, пробивавшееся сквозь щель в оконной раме. Владыка Вольтури разглядывал Грейсона так, словно перед ним был не вампир, а докучливое насекомое, каким-то чудом научившееся носить фрак и изъясняться на латыни. ​Грейсон медленно отступил назад, пока его лопатки не упёрлись в холодное стекло. Одно дело — дерзить Кайусу на глазах у Аро, под защитой его ментального крыла, и совсем другое — оказаться один на один с палачом Вольтерры в тёмной нише, скрытой от чужих глаз тяжёлой шпалерой. Двухсантиметровый рост сейчас казался Грейсону не просто аномалией, а приговором. Один неосторожный шаг этого гиганта, одно движение бледной ладони — и от художника останется лишь мокрое пятно на вековом мраморе. ​— Ты думаешь, что ты в безопасности, — наконец произнёс Кайус. Его голос был тихим, но в этой тишине Грейсон отчётливо услышал скрежет ледников. — Думаешь, раз Аро сделал тебя своей карманной забавой, то моё слово здесь ничего не значит? ​Грейсон сглотнул воображаемый ком в горле, но заставил себя расправить плечи. Страх сковывал движения, но гордость художника требовала держать лицо до конца. ​— Я так не думаю, милорд, — ответил Грейсон, стараясь, чтобы его крошечный голос звучал как можно ровнее. — Я прекрасно знаю, кто вы. И знаю, что ваша воля в этих стенах — закон. ​— Закон, — Кайус горько и зло хмыкнул, чуть наклоняясь ниже. Его безупречное лицо теперь было так близко, что Грейсон мог рассмотреть тончайшие, как нити паутины, трещинки на радужке его алых глаз. — Аро ослеплён твоей уникальностью. Он видит в тебе феномен, загадку природы, которую Челси не смогла подчинить. А я вижу угрозу. То, что нельзя контролировать, должно быть уничтожено. Это основа нашего выживания. ​Грейсон почувствовал, как внутри него, вопреки страху, снова закипает та самая упрямая, чистая злость. Они все мерили мир контролем. Аро — через ментальные оковы и очарование, Кайус — через страх и казнь. ​— Вы боитесь меня, милорд? — тихо, почти шёпотом спросил Грейсон, приподняв бровь. — Существо, которое весит меньше вашего бокала с кровью? ​Пальцы Кайуса, упиравшиеся в мрамор, сжались. По камню побежала едва заметная змейка трещины. Грейсон внутренне замер, готовый в любую секунду метнуться в сторону, используя свою сверхъестественную скорость. Он понимал, что ходит по краю бездны, но остановиться уже не мог. ​— Боюсь? — Кайус сузил глаза, и в них промелькнуло нечто новое. Гнев никуда не ушёл, но к нему примешалось острое, хищное любопытство. Он впервые по-настоящему вслушивался в слова этого полурослика. — Дерзость — плохой щит, Грейсон. Но твоя слепая смелость... она интригует. Ты ведь понимаешь, что я могу раздавить тебя прямо сейчас, и Аро лишь пожурит меня за испорченный экспонат? ​— Понимаю, — честно ответил художник, не отводя взгляда. — Но если вы это сделаете, вы докажете то, о чём я говорил в библиотеке. ​Кайус на мгновение замер. В его памяти вспыхнули слова маленького вампира: «Империи падают, когда начинают считать себя неуязвимыми. Когда перестают замечать маленькие трещины в фундаменте. Или... маленьких существ в своих стенах». ​— Ты считаешь себя трещиной в моём фундаменте? — спросил блондин, и в его тоне брезгливость окончательно уступила место мрачному интересу. ​— Я считаю себя зеркалом, — парировал Грейсон, поправляя галстук дрожащими, но цепкими пальцами. — Аро видит во мне пигмент для своей палитры. А вы... вы видите во мне то, что так тщательно скрываете за своей яростью. Усталость, милорд. Вы ведь тоже устали от этого театра, о котором говорили Аро в коридоре? Вы устали притворяться. ​Тишина в нише стала удушающей. Кайус смотрел на двухсантиметрового вампира, и на его бледном лице отразилась целая гамма эмоций: от желания немедленно разорвать наглого юнца до глубокого, ошеломляющего удивления. Этот крошечный вампир читал правителей Вольтерры как открытые книги, просто наблюдая за ними снизу вверх. ​Кайус медленно отстранился от подоконника, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Напряжение в его плечах чуть спало, хотя взгляд оставался по-прежнему острым, как бритва. ​— Ты слишком много видишь, маленький историк, — холодно произнёс Кайус, оправляя свой тяжёлый чёрный плащ. — И слишком много говоришь. В следующий раз, когда решишь заняться «психоанализом», подумай, доживёшь ли ты до конца своей тирады. ​Он развернулся, собираясь уйти, но у самой портьеры остановился и бросил через плечо: ​— И всё же... твой уродливый кот из манускрипта был забавным. Аро редко смеётся так, как сегодня. Не разочаруй его. И меня. ​Шпалера колыхнулась, и Кайус исчез в шуме бального зала, оставив Грейсона одного. Художник обессиленно прислонился к стеклу, чувствуя, как его застывшее сердце мысленно переводит дух. Он выжил. Более того, кажется, он только что заставил самого сурового из владык Вольтерры признать его существование.