Миниатюра Вечности

Почти конец ноября принес в Вольтерру пронизывающий холод. Обитателей замка он не беспокоил, но Грейсона заставлял плотнее кутаться в крошечный шерстяной сюртук. В покоях Аро ярко пылал камин — скорее для создания атмосферы и игры теней, чем ради тепла. Аро шел по потайному коридору, скрытому за тяжелым гобеленом в его кабинете. Грейсон сидел на его плече, крепко держась за высокий воротник бархатной мантии. Спуск в Тайный архив был долгим: каменные ступени уводили глубоко под землю, туда, куда не имел права ступать ни один страж без личного дозволения главы клана. Воздух в глубинах замка стал сухим и неподвижным, пропитанным запахом озона и застывшего времени. Стены здесь не были отделаны мрамором — их окружал грубый скальный пласт, испещренный вековыми следами кирок. — Мы в святая святых, Грейсон, — прошептал Аро, и в тесном пространстве его голос прозвучал непривычно интимно. — Здесь покоятся не просто книги. Здесь лежат ошибки истории, которые я предпочел скрыть от глаз даже своих братьев. Они вошли в круглый зал, уставленный железными сейфами и застекленными витринами. В центре стоял массивный стол из черного дерева. Аро осторожно снял Грейсона с плеча и поставил на гладкую поверхность, прямо перед огромным пожелтевшим фолиантом, окованным потемневшим серебром. — Это личный дневник одного из моих старых знакомых, — Аро прикоснулся к серебряной застежке, и замок щелкнул с сухим, благородным звуком. — Томаса Кромвеля. Грейсон сделал несколько шагов по тяжелой кожаной обложке, чувствуя себя первопроходцем на заснеженном поле. Страницы были исписаны убористым, нервным почерком. В воздухе поплыл дух XVI века — эпохи интриг, пахнущей порохом и кровью. — Кромвель... — прошептал Грейсон, вглядываясь в массивные буквы. — Человек, который возвел Генриха VIII на вершину власти и пал от его же руки. Аро плавно опустился в кресло, подперев подбородок тонкими сцепленными пальцами. Свет камина остался далеко наверху; здесь их лица освещал лишь холодный, призрачный свет магических ламп, делая черты владыки еще более острыми, почти хищными. — Генрих... — Аро произнес это имя с легкой усмешкой, словно вспоминал взбалмошного соседа. — Удивительный был человек. Столько страсти, столько эгоизма в одном хрупком смертном теле. Он верил, что управляет Богом, страной и женщинами, хотя на самом деле им управлял лишь собственный животный страх остаться без наследника. Грейсон задрал голову, глядя в алые глаза Аро. Любопытство художника, всегда жаждущего деталей, взяло верх над осторожностью. — Вы... видели их? — тихо спросил он. — Своими глазами? Всех шестерых жен? Аро на мгновение замер, погружаясь в колодец памяти трехтысячелетней давности. Его взгляд стал туманным, расфокусированным. — Всех, — подтвердил он. — Я посещал двор в Хэмптон-Корт, когда Генрих еще был полон сил. Екатерина Арагонская была истинным воплощением достоинства, даже когда ее мир рушился. Но Анна Болейн... — Аро чуть наклонился к Грейсону, и тот почувствовал исходящий от него потусторонний холод. — У нее был взгляд, который невозможно забыть. В ней было столько огня, что даже мне, существу из тени, хотелось зажмуриться. Она знала, что идет по краю пропасти, и все равно смеялась. — Она действительно была виновна? — спросил Грейсон, подходя к самому краю стола, поближе к руке Аро. — Нет, — просто ответил Аро, и в его голосе проскользнула неожиданная, тяжелая серьезность. — Она была виновна лишь в том, что перестала быть новой и интересной для короля. Я коснулся руки Генриха на одном из пиров... В его разуме уже тогда копошились черви паранойи. Он не искал правды, он искал повод для казни. Аро медленно перевернул страницу дневника. Грейсону пришлось поспешно отпрыгнуть, чтобы его не накрыло тяжелым листом пергамента. — Джейн Сеймур была слишком тихой, — продолжил Аро, глядя на выцветшие чернила. — Анна Клевская — мудрой, она единственная поняла, как выйти из этой игры живой. Екатерина Говард была несмышленым ребенком, решившим поиграть с коброй... А Екатерина Парр просто умела ждать. — Это поразительно, — Грейсон сел прямо на холодную обложку книги, обхватив колени руками. — Для всего мира они — лишь потемневшие портреты в галереях и сухие строчки в учебниках. А для вас — люди, чьи руки вы пожимали. Аро посмотрел на крошечного вампира. В этот момент между ними исчезла удушающая дистанция абсолютной власти. Осталась лишь тишина двух существ, стоящих вне времени. Декабрьский холод наверху казался чем-то бесконечно далеким и неважным. — В этом и заключается истинное проклятие вечности, Грейсон, — мягко сказал Аро. — Ты помнишь тепло их кожи и биение их пульса, когда мир уже забыл даже форму их имен. Владыка Вольтерры протянул руку к столу. Грейсон не вздрогнул. Аро аккуратно коснулся кончиками пальцев плеча Грейсона, словно проверяя, не замерз ли его «маленький экспонат». Этот жест был полон странной, почти отеческой заботы, густо замешанной на глубоком, вековом одиночестве. — Мне нравится с тобой говорить, — признался Аро, и его голос вибрировал от редкой искренности. — Ты единственный, кто слушает меня не из первобытного страха перед моим гневом, а из истинной жажды узнать правду о прошлом. Грейсон поднял руку и на мгновение прикоснулся к огромному бледному ногтю Аро. Этот контакт был мимолетным, но он закрепил нечто новое. Магнетизм, который тянул их друг к другу в библиотеке, здесь, в тишине тайного архива, стал осязаемым. — Возможно, в этом и есть смысл моего пребывания здесь, — ответил Грейсон. — Быть тем, кто зарисует ваши воспоминания, пока они не превратились в пыль, как этот пергамент. Аро улыбнулся — впервые за долгое время без малейшей тени лукавства или скрытой угрозы. — Тогда идем, caro mio. Наверху нас ждет Челси, которая все еще ломает голову над твоим иммунитетом. А здесь... здесь мы оставим призраков Генриха покоиться с миром. Аро бережно поднял Грейсона, возвращая его на привычное место на своем плече. Грейсон устроился поудобнее, с удивлением осознавая, что этот ледяной подвал только что стал для него самым безопасным местом во всей Италии. Подъем по винтовой лестнице казался бесконечным, но Аро, казалось, наслаждался каждым шагом. Он чувствовал легкий вес Грейсона на своем плече — это крошечное существо стало для него чем-то вроде живого талисмана, камертона, по которому он заново настраивал собственную, давно остывшую человечность. — Аро, — тихий голос Грейсона раздался совсем рядом с его ухом, прерывая мерный шелест тяжелой мантии о камни. — Пока мы были внизу, я думал о том, что вы сказали... об ошибках истории, которые вы скрыли. Аро слегка повернул голову, позволяя кончикам своих длинных черных волос коснуться плеча, где сидел художник. — Любопытство — прекрасная черта, caro mio. Что именно тревожит твой пытливый разум? — Еще до нашего знакомства, странствуя по Англии и Европе, я часто подслушивал разговоры других вампиров, — начал Грейсон. — Однажды я услышал о Румынском клане. О том, что пало само их величие, а не просто страна смертных. Я хотел бы узнать о них больше... Вы обещали рассказать, когда мы спустимся в Тайный архив. Аро остановился на узкой площадке между пролетами. Тусклый свет настенного факела выхватывал из темноты лишь половину его бледного лица. Он нежно прикоснулся кончиком пальца к плечу Грейсона, призывая того к терпению, но в его алых глазах вспыхнул азартный огонек — Аро обожал быть учителем, особенно для столь чуткого слушателя. — Румыны... — Аро произнес это слово с легким привкусом ностальгии, смешанной с брезгливостью. — Владимир и Стефан. Они были королями в мире, который еще не знал слова «скрытность». Они восседали на тронах, буквально сложенных из человеческих костей, окруженные покорными смертными, и заставляли поклоняться себе как темным богам. Это была эпоха варварской тирании, которая рано или поздно поставила бы под удар существование нас всех. Он возобновил подъем, но его шаги стали более тяжелыми, словно на плечи лег вес самих воспоминаний. — Мы стерли их величие в прах, оставив от великого клана лишь двух озлобленных бродяг, одержимых мести. Но они были не единственными, Грейсон. Были и другие... Клан Бессмертных Младенцев, чья неконтролируемая жажда превращала целые деревни в братские могилы за одну ночь. Были южные кланы в Америке, чьи бесконечные, кровавые войны за территорию грозили выдать нашу тайну всему человечеству. Мы — не палачи, Грейсон. Мы — садовники. Мы отсекаем больные, гниющие ветви, чтобы древо нашего вида продолжало расти. — Но почему вы не показали мне архив дальше? — Грейсон крепче ухватился за бархат мантии. — Там, в глубине, за дальними витринами... было нечто иное. Вы решили, что еще слишком рано? Аро загадочно улыбнулся, и в этой полуулыбке скользнула тень той самой абсолютной власти, перед которой трепетал весь вампирский мир. — Ты поразительно проницателен. В глубине архива лежат вещи, способные пошатнуть даже самый крепкий и древний рассудок. Истины о нашем происхождении. Свидетельства о тех, кто ходил по этой земле до нас. Постепенность — залог сохранения твоего таланта, Грейсон. Я не хочу, чтобы тяжесть этих первобытных знаний сломала твою руку художника. Мы вернемся туда, когда ты научишься взирать на абсолютную тьму, не позволяя ей поглотить себя. — Тогда почему вы вообще решили спустить меня туда именно сегодня? — не унимался Грейсон, чувствуя, что за этим кроется нечто большее, чем просто урок истории. Аро замер у массивной дубовой двери, ведущей обратно в его светлые личные покои. Он осторожно снял Грейсона со своего плеча и поднес его к лицу, удерживая на уровне своих глаз. В полумраке коридора радужка Аро казалась почти черной, поглощающей скудный свет факелов. — Почему я показал тебе это? — Аро задумчиво склонил голову, изучая Грейсона так, словно тот сам был редчайшим манускриптом. ​— Потому что ты — единственный в этом замке, кто не ищет в моей тени выгоды, — Аро наконец прервал затянувшееся молчание. — Феликс жаждет битвы, Челси — порядка, Джейн — упоения чужой агонией. А ты... ты ищешь истину. Я хотел увидеть, выдержишь ли ты её тяжесть, прежде чем доверю тебе нечто большее. ​Он подошел к окну, за которым бесновалась ноябрьская вьюга, и бережно поставил Грейсона на подоконник из полированного обсидиана. ​— Но в твоих глазах я вижу еще один вопрос, — Аро склонил голову набок, и его черные волосы шелковой волной рассыпались по плечам. — Спрашивай, мой маленький историк. ​Грейсон заколебался. Воздух в комнате словно наэлектризовался, предвещая грозу. — Вы говорили о Генрихе, о Болейн... О том, как король искал повод для казни, когда она перестала быть ему интересна. Вы смотрите на мир как на огромную коллекцию. Но скажите... за три тысячи лет не превратились ли вы сами в подобие Генриха? Только вместо жен вы коллекционируете дары. А когда «игрушка» перестает удивлять... вы просто ставите ее на полку в подвале. Неужели в вашей вечности нет места ничему, кроме холодного азарта коллекционера? ​Тишина, воцарившаяся в покоях, стала физически ощутимой. Пламя в камине замерло, перестав метаться. Лицо Аро мгновенно утратило всякую живость, превратившись в посмертную маску из бледного мрамора. Алые глаза вспыхнули ледяным, первобытным гневом. ​Пальцы Аро, лежавшие на подоконнике, медленно сжались. Прочный обсидиан под ними жалобно хрустнул, покрываясь сетью мелких трещин. ​— Ты... — голос Аро был тихим, лишенным привычной мелодичности. — Ты смеешь сравнивать меня с примитивным, раздутым от эгоизма смертным? Ты полагаешь, что бремя, которое я несу тридцать веков — это лишь прихоть? ​Грейсон почувствовал, как пространство вокруг него сжимается. Он задел не просто нерв — он вскрыл самую глубокую рану древнего правителя. В бездне этих алых глаз на мгновение промелькнула пустота такой силы, что художнику стало не по себе. ​— Простите мою дерзость, — быстро проговорил Грейсон, отступая на шаг. — Это был глупый вопрос, продиктованный скорее воображением, чем желанием оскорбить. У меня... у меня есть другой вопрос. Куда более приземленный. ​Он лихорадочно пытался нащупать путь к отступлению, видя, что Аро всё еще балансирует на грани. — Вам никогда не бывает здесь смертельно скучно? Вечность — долгий срок. Почему вы всегда заперты в Вольтерре? Разве вам не хочется бросить суды и архивы, чтобы просто... пожить для себя? Неужели вечность не предлагает ничего, кроме этого холодного камня? ​Гнев Аро не исчез, но его вектор сместился. Напряжение сменилось странной, меланхоличной иронией. Владыка медленно разжал пальцы, оставляя на камне глубокие борозды. Внезапно он издал тихий, сухой смешок, в котором не было ни капли радости — лишь бесконечная усталость. ​— Ах, Грейсон... Ты так трогательно молод. ​Молниеносным движением Аро подхватил маленького вампира двумя пальцами. Грейсон не успел даже вскрикнуть, как оказался в воздухе на уровне глаз правителя. Аро медленно поворачивал его, словно изучал редкую монету. ​— Скука — удел тех, у кого нет цели. Моя цель — выживание нашего вида. Но твое предложение об острове... — Он поднес Грейсона так близко к лицу, что тот ощутил неподвижный холод его кожи. — Оно почти похоже на искушение. Но видишь ли, на острове нет интриг. Там нет того напряжения, которое заставляет мою застывшую кровь ощущать иллюзию жизни. ​Губы Аро изогнулись в опасной, хищной улыбке. Он продолжал удерживать Грейсона, и в этом жесте было нечто ласковое и одновременно смертоносное. ​— А ты... ты стал для меня тем самым «островом», — прошептал он. — Новой территорией, которой нет на моих картах. И пока ты задаешь такие вопросы, мне точно не будет скучно. ​— Значит, путешествие отменяется? — рискнул прошептать Грейсон, стараясь не выдать дрожи. ​Аро снова рассмеялся, и его пальцы чуть ослабили хватку, но не отпустили. — Для тебя, Грейсон, путешествие только начинается. Но проходить оно будет в этих стенах. И поверь мне... это будет гораздо интереснее любого тропического рая. – Эммммм... А можно это считать пожеланием удачи или комплиментом? – моргнул Грейсон Аро на мгновение замер, его брови приподнялись в искреннем удивлении, которое быстро сменилось мягким, вибрирующим смехом. Он осторожно опустил Грейсона обратно на обсидиановый подоконник, но не отнял руки, оставив длинные пальцы лежать рядом, как белые мраморные колонны. — Считай это признанием твоей исключительности, caro mio, — ответил Аро, и его глаза снова потеплели, хотя ледяной блеск власти никуда не исчез. — В этом замке мало кто осмеливается быть зеркалом, в котором я вижу не только величие, но и свои тени. Грейсон поправил крошечный воротник своего сюртука, чувствуя, как адреналин после недавней вспышки гнева правителя медленно отступает. Он посмотрел на огромные, по сравнению с ним, окна, за которыми бесновалась вьюга, а затем снова перевел взгляд на Аро. — Ясно... — протянул он, стараясь придать голосу беззаботность. — Ну-у-у... пока Челси не пришла или мы не пришли к ней, может... в шашки сыграем, если есть? Аро моргнул. Тишина в покоях наполнилась новым, почти домашним смыслом. Владыка Вольтерры, который только что рассуждал о падении империй и крови королей, вдруг ощутил, как внутри него шевельнулось забытое чувство простого азарта. — В шашки? — переспросил он, и в его голосе проскользнула мальчишеская нотка. — Ты бросаешь мне вызов в игре на стратегию, Грейсон? После того как я три тысячи лет переставлял живые фигуры на шахматной доске Европы? — Именно поэтому я выбрал шашки, — парировал Грейсон, задорно блеснув глазами. — В них меньше пафоса и больше движения. К тому же, мне легче толкать одну шашку, чем таскать ферзя, который весит больше меня. Спустя десять минут на массивном столе из черного дерева уже лежала доска, инкрустированная перламутром и слоновой костью. Аро сидел в своем глубоком кресле, подперев голову рукой, а Грейсон буквально бегал по своей половине доски. Для художника это была настоящая атлетика. Чтобы сделать ход, ему приходилось упираться обеими руками в тяжелый диск из красного дерева и с силой толкать его по гладкой клетке. — Ты открыл фланг, — заметил Аро, едва касаясь своей шашки кончиком ногтя и изящно перемещая её вперед. — Это тактический маневр, — пыхтя, ответил Грейсон. Он навалился плечом на свою шашку, переводя её в центр. — Я создаю композицию. Они играли в тишине, нарушаемой лишь сухим стуком дерева о дерево и треском дров в камине. Аро выигрывал — быстро, неумолимо и хладнокровно. Он видел ходы Грейсона на три шага вперед, но не спешил заканчивать партию, наслаждаясь самим зрелищем того, как крошечный вампир с серьезным видом выстраивает оборону. Когда Аро в очередной раз «съел» три фигуры Грейсона одним махом, художник остановился, вытирая воображаемый пот со лба. — Знаете, — сказал он, глядя на свои оставшиеся две шашки, зажатые в углу. — Я начинаю подозревать, что ваш опыт в интригах дает вам несправедливое преимущество. Но я не обижаюсь. Проигрывать тому, кто видел падение Рима — это почти честь. Аро замер, его пальцы зависли над доской. Он посмотрел на Грейсона — маленького, упрямого, лишенного страха перед его могуществом. В этот момент за дверью раздались мерные, тяжелые шаги и шелест платья. — Челси, — констатировал Аро, и его лицо мгновенно приняло маску непроницаемого величия. Он одним движением смахнул шашки в коробку. — Похоже, наше время истекло. Он протянул ладонь, и Грейсон привычно запрыгнул на неё. — Мы не доиграли, — шепнул Грейсон, устраиваясь на плече Аро. — В следующий раз я возьму реванш. Я изучу ваши ходы. Аро едва заметно улыбнулся, направляясь к дверям. — Буду ждать с нетерпением, маленький стратег. Но учти: в этом замке проигрыш может стоить дороже, чем просто потеря деревянной фигуры. Помни об этом, когда мы войдем в зал к Челси. Двери распахнулись, и в комнату вошла женщина, от которой исходила волна такой липкой, навязчивой преданности, что Грейсон инстинктивно прижался к шее Аро, чувствуя, как его собственный разум отторгает невидимые нити её дара. Челси вошла плавно, её движения напоминали колыхание тяжелого шелка в стоячей воде. Она была красива той застывшей, безупречной красотой, которая в Вольтерре считалась нормой, но в её взгляде Грейсон читал нечто странное — профессиональный азарт ювелира, столкнувшегося с камнем, который отказывается поддаваться резцу. ​— Аро, — её голос был подобен патоке, сладким и тягучим. Она склонилась в глубоком реверансе, но её глаза сразу же метнулись к плечу владыки, где замер Грейсон. — Я чувствую, что ваши узы крепнут с каждым часом. Это... вдохновляет. Но я всё еще ощущаю пустоту там, где должен быть мой отклик. ​Аро прошел к своему креслу, не снимая Грейсона с плеча. Он опустился на бархатное сиденье, и его пальцы начали мерно постукивать по подлокотнику. ​— Наш маленький друг — крепкий орешек, не так ли, Челси? — Аро с любопытством наблюдал за выражением лица своей соратницы. — Твои нити скользят по нему, словно по льду. ​Челси подошла ближе. Грейсон ощутил, как воздух вокруг него начал вибрировать. Это не было физическим давлением, скорее ментальным туманом, который пытался просочиться сквозь поры его кожи, нашептывая о бесконечной преданности, о том, что Аро — его единственное спасение, его бог и его дом. Но разум Грейсона, сжатый в крошечном черепе до невероятной плотности, выстраивал естественную баррикаду. Он чувствовал этот импульс как неприятный зуд, не более. ​— Это противоестественно, — тихо произнесла Челси, протягивая руку в сторону Грейсона, но не касаясь его. — Даже самые дикие новообращенные склоняются перед волей клана в моем присутствии. А он... он смотрит на меня так, будто я читаю ему скучную лекцию. ​Грейсон выпрямился, стараясь не выказывать дискомфорта. Ему не хотелось быть объектом лабораторного исследования, но в этом замке у него не было выбора. ​— Возможно, дело в объеме, — подал голос Грейсон, и Челси вздрогнула от неожиданности — она всё еще не привыкла, что «экспонат» обладает собственным мнением. — Ваше искусство рассчитано на огромные залы, на великие связи. Мой мир слишком мал для таких масштабных чар. ​Аро издал негромкий звук, похожий на мурлыканье. ​— Объем... Какая интересная теория. Челси, ты пробовала сузить фокус? Направить всю мощь своего дара в одну-единственную точку, не распыляясь на общее облако лояльности? ​Лицо Челси ожесточилось. Для неё это стало вопросом гордости. Она закрыла глаза, и Грейсон почувствовал, как ментальный зуд превращается в сверлящую боль. Это было похоже на попытку впихнуть океан в аптечный пузырек. Нити преданности стали жесткими, как стальная проволока, они обрушились на него концентрированным ударом. ​Грейсон зажмурился, вцепившись в мантию Аро. В его голове вспыхнули образы: величие Вольтерры, бесконечные века служения, обожествленный лик Аро... Но за этими картинками он видел реальность — холодный камень, кровь на полу библиотеки и расчетливый блеск в глазах тех, кто называл себя его защитниками. Его художественное восприятие, привыкшее разделять форму и содержание, сработало как предохранитель. Он видел фальшь в самой структуре этого внушаемого чувства. ​Через минуту Челси резко отшатнулась, тяжело дыша, хотя вампирам это не требовалось. Её лоб прорезала морщина бессилия. ​— Ничего, — прошептала она. — Он... он просто отторгает это. Как будто у него внутри зеркальная сфера. Всё, что я посылаю, возвращается ко мне обратно. ​Аро медленно поднялся. В его позе не было сочувствия к Челси, только научный восторг. Он подошел к ней и на мгновение коснулся её ладони, считывая всплеск её эмоций и детали ментальной атаки. ​— Поразительно, — выдохнул Аро. — Ты права, Челси. Его дар — если это можно назвать даром — заключается не в росте, а в исключительной целостности. Он не поддается влиянию, потому что его «Я» упаковано слишком плотно для внешнего вмешательства. ​Аро медленно повернул голову к Грейсону, делая это очень плавно, чтобы крошечный вампир удержал равновесие и не упал с его плеча. — Ну как тебе, мой художник? — спросил он с живым интересом. — Какие ощущения ты испытывал под её взором? ​Грейсон выпрямился, задумчиво и долго глядя прямо в стену перед собой. Наконец, он негромко произнес: — Как будто мне только что пытались сделать лоботомию... без наркоза. ​Аро издал короткий, лающий смешок, который эхом отразился от высоких каменных сводов. Его явно забавляла эта приземленная метафора, столь контрастирующая с возвышенным драматизмом Челси. Он небрежным жестом отпустил соратницу, и та, шурша тяжелыми юбками и едва сдерживая гнев, покинула покои. ​— Лоботомия... — Аро смаковал это слово, пробуя его на вкус. — Ты всегда находишь самые прозаичные сравнения для сакральных процессов нашего бытия. Но именно это делает твое присутствие здесь столь... заземляющим. Аро плавно подошел к массивному граммофону, чья латунная труба, похожая на диковинный золотой цветок, тускло отсвечивала в пламени камина. Его движения были исполнены церемонности, словно он готовился к важному ритуалу. ​— Музыка — это единственная форма времени, которую можно потрогать, — негромко произнес Аро, выбирая тяжелую иссиня-черную пластинку. ​Он бережно подхватил Грейсона и поставил его на глянцевую поверхность диска, прямо у края. Затем, заведя механизм серебряным ключом, осторожно опустил иглу. Раздалось легкое шипение, напоминающее шепот далекого прибоя, и комнату наполнили глубокие, тягучие звуки виолончели. Мелодия была спокойной, окутывающей, лишенной той тревоги, что преследовала их в подземельях. ​Пластинка начала медленно вращаться. Грейсон сначала замер, ловя равновесие, но вскоре привык к мерному движению. Мир вокруг него поплыл: очертания высоких книжных шкафов, блики камина и застывшая фигура Аро начали сливаться в мягкий, кружащийся вихрь. ​— Это... лучше, чем шашки, — выдохнул Грейсон. ​Он подошел ближе к центру, где скорость ощущалась иначе, и, поддавшись редкому порыву беззаботности, лег прямо на винил. Закинув руки за голову, он почувствовал спиной едва уловимую вибрацию музыки. Каждая нота отзывалась в его теле крошечным дрожанием. Грейсон довольно зажмурился. Вампиры были лишены сна, но это состояние было самым близким к покою, который он испытывал за последние десятилетия. Весь замок, интриги Кайуса, жажда Джейн и нити Челси остались где-то там, за бортом этой крутящейся черной палубы. ​Аро опустился в свое кресло напротив граммофона. Его веки отяжелели, он прикрыл глаза, позволяя звукам виолончели смыть напряжение дня. В этой тишине, разбавляемой лишь музыкой, он не был владыкой Вольтури. Он был просто существом, слушающим, как кружится его маленькое, живое сокровище. ​Но идиллия длилась недолго. Дверь в покои тихо скрипнула. Вибрация чужих шагов мгновенно заставила Грейсона открыть глаза и сесть, а Аро — выпрямиться, хотя его лицо осталось расслабленным. В комнату вошел Джанлука — один из доверенных слуг-людей. Он замер в дверях, низко склонив голову. Его бледность была почти такой же, как у хозяев замка, но частый ритм сердца, который Грейсон улавливал даже сквозь звуки виолончели, выдавал в нём живого человека. ​— Господин Аро, — голос слуги слегка дрогнул, — владыки Кайус и Маркус ожидают вас в зале суда. Прибыли представители северных кланов. Возник спор, требующий вашего... окончательного слова. ​Аро недовольно поморщился. Маска расслабленного меломана мгновенно сменилась лицом расчетливого политика. Он медленно поднялся из кресла, поправляя манжеты. ​— Северяне... Вечно они не могут поделить свои ледяные пустоши без нашего вмешательства, — вздохнул Аро. Он подошел к граммофону и легким щелчком рычажка остановил вращение пластинки. ​Грейсон, всё ещё лежавший на иссиня-черном диске, почувствовал, как мир перестал кружиться. Он сел, потирая виски. ​— Грейсон, — Аро посмотрел на него сверху вниз, и в его взгляде промелькнула тень сожаления. — Дела зовут меня. Оставайся здесь, отдохни от ментальных упражнений Челси. Джанлука присмотрит за тем, чтобы тебя никто не беспокоил. ​Аро бросил на слугу короткий, предостерегающий взгляд — из тех, что обещают вечные муки за малейшую оплошность, — и бесшумно выскользнул из покоев. Тяжелая дверь закрылась с глухим щелчком, оставив Грейсона и Джанлуку в звенящей тишине. ​Прошло несколько минут. Слуга стоял у двери, застыв как изваяние, боясь даже вздохнуть. Его взгляд был прикован к начищенным носкам собственных туфель. Грейсон, сидя в самом центре огромного выключенного граммофона, чувствовал себя как на необитаемом острове посреди океана из полированного дерева. ​— Эммм... привет? — наконец подал голос Грейсон. ​Джанлука вздрогнул так сильно, что едва не потерял равновесие. Он поднял глаза на граммофон, и Грейсон увидел в них смесь ужаса и глубочайшего замешательства. Слуга машинально сделал шаг назад, прижимаясь лопатками к дубовой двери. ​— Да ладно тебе, — Грейсон примирительно поднял крошечные ладони и свесил ноги с края пластинки. — Я не кусаюсь. Честно. И вообще... ты бы видел, чтобы я кого-то тут ел? ​Джанлука несколько раз удивленно моргнул. Перед ним было существо, которое по всем законам Вольтерры должно было внушать трепет. Но Грейсон, сидящий на музыкальном диске в своём маленьком шерстяном сюртуке, с растрепанными после «полета» волосами и абсолютно человеческой интонацией, выглядел до нелепости безобидно. ​— Простите, синьор... — выдавил из себя слуга, всё ещё не решаясь подойти ближе. — Я просто... я никогда не видел таких, как вы. ​Грейсон спрыгнул с края диска на деревянную станину граммофона и по-хозяйски устроился на ней, подперев подбородок рукой. ​— Таких нет, приятель. Я — единственное издание. Так что не бойся. Расскажи лучше, давно ты работаешь на этого любителя винила и древних пергаментов? ​Джанлука чуть расслабил плечи, видя, что крошечный вампир не собирается бросаться ему в горло. В этом странном существе было что-то, чего катастрофически не хватало остальным обитателям замка — жизни. Грейсон не позировал, не играл роль древнего божества. Он просто был собой — маленьким вампиром, которому, кажется, тоже было немного не по себе в этом огромном холодном доме. ​— Пять лет, синьор Грейсон, — ответил слуга, чуть понизив голос. — Я слежу за чистотой в личных покоях господина Аро. ​— Пять лет в компании Аро и ни одного седого волоса? — Грейсон оценивающе прищурился. — Ты либо очень храбрый, либо у тебя стальные нервы. Слушай, Джанлука... раз уж мы тут одни, может, найдешь мне какой-нибудь карандаш? А то Аро всё про историю да про философию, а у художника руки чешутся. ​Слуга впервые за всё время слабо улыбнулся. Это сюрреалистичное зрелище — маленький хищник, просящий карандаш вместо крови — окончательно разбило лед страха. ​— Конечно, синьор. В бюро господина Аро есть тончайшие графитовые стержни для его записей. Я принесу. ​Грейсон проводил слугу взглядом, чувствуя странное удовлетворение. Здесь, среди монстров и теней, он только что нашел того, кто был из мира смертных, и Грейсон подумал, что будет хорошо найти общий язык... И человека, который, возможно, будет приносить ему информацию. Какая гениальная идея!