Часть 13
21 сентября 2025 г., 14:48
Наблюдая через окно, я видел, как помощник в голубой рубашке передавал миссис Льюис какие-то бумаги. Она бегло их пролистала, кивнула в ответ, но сам разговор до меня почти не доходил — да и толку, всё равно я бы не разобрал ни одного из тех мудрёных слов, что они использовали.
Женщина поблагодарила его так, как это делают люди, коротким движением головы и лёгкой улыбкой, после чего села на переднее сиденье. Я следил за ней с любопытством и тихим ожиданием — не тревогой, а скорее предчувствием перемен. От неё не веяло опасностью, и я знал это так же верно, как знал запах своей матери в щенячьем возрасте.
— Мы едем домой, милый, — она обернулась и подарила мне улыбку, тёплую и сияющую.
Мотор загудел, колёса тронулись. Я напрягся, но не позволил себе испугаться. Машины бывают разные, как и люди за их рулём. Одни пугают, другие несут в себе заботу. И я убеждал себя, что на этот раз всё будет не так, как раньше. Что всё будет хорошо.
Всю дорогу меня слегка потряхивало в машине, что везла меня «домой». Что именно скрывалось за этим словом, я себе представить не мог. В городе не было ферм, и потому я просто растянулся на сиденье, терпеливо ожидая конца поездки.
Городские дома снаружи часто выглядели скромными и неприметными. Но стоило оказаться внутри — и там царил какой-то особый уют, теплая упорядоченность, которой не встретишь под открытым небом. Мне всегда было любопытно: каково это — жить в таком доме, где всё под рукой, где стены защищают от ветра и дождя?
На ферме меня, конечно, тоже иногда пускали в дом, но жил я всё же снаружи, в собственной будке. И, надо сказать, с нашими зимами это меня вполне устраивало.
Меня везли по улицам Рэддинга — ровным, ухоженным, почти без единой кочки. Совсем не то, что за пределами города, где каждая яма подбрасывала тебя вверх, хочешь ты того или нет. В салоне было слегка душновато: в воздухе смешивались запах сырой резины и чего-то мыльного, чистого. Казалось, будто здесь недавно убирались специально к моему приезду… хотя, возможно, кто-то другой раньше успел натворить бед, и пришлось все приводить в порядок.
Наконец мы остановились у невысокого двухэтажного дома. Тёмная крыша, ровная, без привычного треугольного ската, выглядела необычно. Я подумал: будь в Рэддинге настоящие снегопады, на такой крыше лежала бы огромная белая шапка.
Дверца машины открылась, и в салон ворвался тёплый ветер. Несмотря на тихую, плавную поездку, меня слегка укачало. А может, дело было в том, что я толком не спал прошлой ночью, будто предчувствовал перемены.
Женщина осторожно, но с удивительной силой подхватила меня на руки. Её грудь вздрогнула от короткого, сдавленного вздоха.
— Ого… ты и вправду тяжелый!
Должно быть, я мог бы обидеться на её слова, но обиды не было — она ведь говорила правду.
Позади нас раздалось тихое пик-пик. Мои уши тут же дёрнулись. Я хорошо знал этот звук: после него машина запиралась, и попасть внутрь становилось невозможно. Пару раз я видел, как незадачливые водители оставляли ключи в салоне и потом беспомощно дёргали ручки дверей. А если пытались открыть силой — устройство сердито кричало, пронзительно и надолго.
Миссис Льюис не растерялась. Она без всякого смущения слегка стукнула ногой по двери, чтобы освободить руки, и, нагнувшись, нажала на дверной звонок… носом. Я даже моргнул от удивления. По ту сторону тут же раздалась приглушённая трель. Забавно, как она решала мелкие трудности — словно играючи, придумывая свои трюки.
Дверь открылась. Я, честно говоря, ожидал увидеть большого взрослого, но вместо этого нас встретил ребёнок. Первое, что я заметил — огромные голубые глаза. Они сияли, словно само небо заглянуло в дом, и глядели прямо на меня с тем самым неподдельным, живым интересом, который встречаешь только у детей.
Гордой, почти хозяйской походкой миссис Льюис вошла в дом, всё так же крепко прижимая меня к себе, словно я был самым ценным грузом.
Навстречу нам тут же выскочил ещё один ребёнок. Я даже растерялся и невольно подумал: а сколько же людей скрывается в этом доме?
Честно сказать, в тот момент меня охватил лёгкий страх. Я вспомнил, как дети любят дёргать животных за хвосты и уши, катать на себе или хватать лапы. Мне совсем не хотелось потерять ни одну часть своего тела в этой игре.
Мальчишка потянул ко мне руки, и я, не раздумывая, плотнее прижался к груди миссис Льюис, надеясь, что она не отдаст меня на растерзание. Но вопреки моим опасениям, девочка — та самая с большими голубыми глазами — ловко перехватила его маленькие пальцы и удержала, будто знала наперёд, что я этого боюсь.
— Он будет жить у нас? — радостно спросила она, не сводя с меня глаз. — А папа не будет против?
Слово «папа» зазвенело внутри меня каким-то знакомым эхом, хотя я толком и не знал, что оно значит. Но я понял одно: решение этого «папы» будет важным. Очень важным. Не знакомое, на человеческом языке, слово. И мне вдруг ужасно захотелось понравиться этому человеку, кем бы он ни был.
Всё-таки теперь я должен был жить с этими людьми. Я только-только привык к тишине своего временного убежища, начал подумывать, где бы ещё побродить по этому славному городу… и вдруг — новая крыша над головой. Почти так же, как когда-то у Баккерсов, где каждый день тек в своём тихом, размеренном ритме.
Дети явно были счастливы моему появлению. Но я чувствовал — окончательное слово всё же оставалось за этим таинственным «папой».
***
Я быстро понял, что был не единственным жителем дома Льюисов. Семья оказалась куда больше, чем я себе воображал. Помимо детей и двух взрослых, здесь жила ещё одна четвероногая обитательница — Молли. Милая и невероятно резвая бордер-колли. Под «резвой» я подразумеваю именно то: для меня, тогда ещё покалеченного и едва передвигающегося, её энергия казалась чрезмерной. Она носилась по дому так стремительно, что у меня кружилась голова лишь от одного наблюдения. Возможно, именно так же выглядел я в глазах мистера Бана — мешал ему дремать днём, но вечером становился хорошей компанией. Однако Молли была не единственной соседкой. В доме обитала ещё и крайне любопытная птичка. Сначала она показалась мне смешной и безобидной, но очень быстро выяснилось, что за этим видом скрывается настоящий ураган. Молли объяснила, что это попугай. Звали его Коко, и, как оказалось, он всегда был таким — юрким, шумным и до невозможности назойливым. Его пронзительные свисты, крики и какие-то странные подражания совсем не походили на пение обычных птиц. Большую часть времени Коко попросту дурачился, подражал звукам или пытался перекричать всех вокруг. А по ночам у него будто просыпалась вторая жизнь: он начинал особенно громко переговариваться сам с собой, словно ему отчаянно не хватало собеседника. Для меня, который не мог убежать или спрятаться, это становилось настоящим испытанием. Коко был ярким во всём: и по натуре, и по внешности. Его перья сияли жёлтым, словно маленькое солнце, а небольшой хохолок почти всегда стоял торчком, подчёркивая его дерзкий, бунтарский характер. Но раз уж я оказался с Коко под одной крышей, деваться было некуда — приходилось терпеть его бесконечную суету. Чем-то это напоминало мои прежние «ссоры» с фермерским ослом. Хотя, если честно, спорил он один, а я просто отмахивался. Дети тоже стали чаще оставаться дома. Возможно, моё появление стало для них событием — новым занятием, поводом меньше бегать по улицам. Они помогали миссис Льюис ухаживать за мной, если это можно было так назвать. Больше всего меня смущал младший — Джоуи. Стоило ему протянуть свои неуверенные ручки, как во мне всё сопротивлялось — не хотелось принимать от него помощь. Но именно он стал моей наглядной мотивацией: я куда быстрее, чем рассчитывал, поднялся на лапы и начал ходить активнее, стараясь доказать, что справлюсь сам. С хозяином дома я познакомился уже в тот же вечер, как попал в семью Льюис. Это был высокий, широкоплечий мужчина. По лицам близких было видно — его возвращения всегда ждали с волнением. Но в этот раз переживания усилились. И снова дело было во мне. — Папа, — первой заговорила Лана, старшая. Она явно решила обойтись хитростью и заходила издалека. — А у нас тут… сосед появился. Я услышал, как заскрипела ткань его одежды, потом — усталый вздох. — Сосед? — голос был хрипловатый, недовольный. — Что это значит? Коко яйцо снес? Или вы ещё одного попугая в дом затащили? Он пытался шутить, но я уловил в тоне раздражение, как будто был уверен: за словами дочери стоит очередная головная боль. — Нет, пап, — вмешался Джоуи, спотыкаясь о слова от возбуждения. — Настоящий сосед! Вот такой! — он попытался показать руками, но у него вышло скорее нечто круглое. Миссис Льюис мягко, но решительно подтолкнула меня вперёд. — Лучше посмотри сам, — сказала она. Я поднял голову, бросив на неё короткий вопросительный взгляд. Её улыбка была ободряющей, но немного неуверенной. Прихрамывая, я вышел из-за угла. Навстречу мне скрестились строгие, внимательные глаза. Его взгляд будто пронизывал насквозь, и я вдруг ощутил, что никуда не могу спрятаться. Стало странно неловко — и я, сам не заметив, состроил жалобную морду, словно надеясь хоть чуть-чуть растрогать или разжалобить этого мрачного человека. — Саманта… — мужчина тяжело выдохнул, и по его лицу скользнула тень усталости. Но голос оставался сдержанным, без всплесков. — Давай поговорим. Миссис Льюис бросила на него короткий, прищуренный взгляд — как будто заранее готовилась к спору. Затем они оба скрылись в другой комнате, оставив меня на попечение детей. — Лана, — шёпотом спросил Джоуи, глядя то на сестру, то на меня, — он разрешит оставить ещё и его? Девочка закусила губу и пожала плечами: — М-м… я не знаю. Но надеюсь, что да. Я уловил в её голосе ту же самую надежду, что теплилась и во мне. Любопытство жгло: какое решение примет этот суровый человек? Что происходило за закрытой дверью, я не мог понять. Но почти не сомневался: миссис Льюис сейчас с жаром отстаивает моё право остаться здесь. Её голос доносился приглушённо, и даже сквозь стену чувствовалась настойчивость. Она не хотела выставлять меня за дверь, а тем более отдавать в чужие руки. В её поступках была какая-то твёрдость, заставлявшая меня вспомнить Поппи Баккерс. Та тоже могла так упереться, что её мужу и слова было не сказать против. Льюисы вышли из комнаты нескоро. Похоже, моё неожиданное появление принесло Саманте Льюис лишние хлопоты. Но стоило взглянуть на её лицо, и сомнений не оставалось: довольна она была куда больше, чем её муж. Я сразу понял, чья сторона взяла верх. Осторожно вильнул хвостом — сдержанно, чтобы не выдать всю свою радость. Следующие дни прошли для меня словно в тихом отдыхе. Я не был сильно утомлён, но раны ещё давали о себе знать. Всё же чувствовал себя гораздо лучше, чем в первые дни лечения. Ходить я уже мог, и не так уж плохо. Бегать долго — пока нет, но и нужды в этом не было. Поэтому я занялся другим — исследованием нового дома. Внутри он казался просторнее, чем снаружи, и в каждом уголке скрывалось что-то любопытное. Стены сверкали, будто их кто-то облил мельчайшими блёстками, и это придавало помещению особое сияние. Особенно же мне нравилось, что в доме всегда было светло. Окна почти никогда не занавешивали, и сквозь них щедро лился солнечный свет. Он мягко скользил по стенам, ложился золотыми полосами на пол, где я иногда устраивался, вытянувшись во всю длину, и блаженно грел бока. К мистеру Льюису я привыкал ещё около недели. Я наблюдал за ним, пока он ходил по дому, разговаривая с остальными жителями, прислушивался к каждому движению и жесту. Но не я был единственным, кто внимательно следил — и он не скрывал интереса ко мне. Иногда его взгляд казался мягким, а порой напряжённым, и я так и не смог определить, что именно он хотел этим показать. Привыкание ко мне у него шло дольше, чем я ожидал, но я не испытывал его терпения. Меня кормили, лечили, и я понимал, что его внимание — часть этого процесса. А крутиться перед глазами человека, который разрешил мне остаться, мне не хотелось. Вообще, я с трудом понимал такие слова, как «муж», «супруг» и всё в этом духе. Поэтому для себя я решил упростить — люди, которые живут рядом и заботятся друг о друге. Так же, как мистер и миссис Баккерс, которые жили вместе очень долго и при людях называли себя… муж и жена. Это была хорошая семья. Хотя бы потому, что меня приняли. Возможно, мистер Льюис сначала не сразу ко мне привык, но всё же меня оставили, и я был готов вести себя хорошо, чтобы не разочаровать этих людей. Я не был полностью диким, но и не стал домашним, каким бывают питомцы, привыкшие с рождения к людям. — Молли! Да, мою новую подругу Льюисы очень любили, и теперь эту любовь делили на двоих. Возможно, любой другой пес стал бы выяснять отношения, пытаясь вытеснить меня из семьи. Но Молли, как я заметил, была чужда такая ревность. Она была мила, ласкова с людьми, и, кажется, никогда не знала, каково это — жить на улице и искать себе еду. Я не обижал её, да и вообще она была моложе меня. Всё-таки мне было пять лет, и жизнь на улице, без дома и заботы человека, заставила меня вырасти быстрее. Я ощущал себя великовозрастным щенком, а не просто молодым псом. — Моя колли — Молли! — радостно воскликнула миссис Льюис, прижимая к себе бордер-колли. Миссис Льюис любила нас, хорошо кормила, и самое важное — заботилась о здоровье. Она бережно протирала мои раны, перевязывала бинты, пока всё не зажило. Когда шерсть окончательно отросла, она скрыла ставший небольшим, но заметный шрам, закрывая обзор на него.***
Я прожил у Льюисов всё лето. Наступила осень, хотя она была едва заметна — конец лета закончился всего через несколько дней, и воздух оставался тёплым. У меня появился ошейник. Ощущения от него были странные. Никогда раньше я не носил ничего подобного. Стэн никогда не пытался его надеть, а Поппи и вовсе не торопилась напоминать о таких вещах. Но я видел, как прочная тёмная полоска опоясывала шею мистера Бана. Его ошейник был потертым, но держался крепко даже спустя годы — в этом я был уверен. Раны больше не беспокоили, скорее лишь напоминали, что я всё ещё жив. С каким-то тихим удовольствием я разминал затёкшие мышцы и слушал хруст потревоженных костей. Двор у Льюисов был просторный, места хватало всем, а белая калитка хоть и была невысокой, стояла словно мнимая граница для людей. На ферме заборы были ещё скуднее и ниже, но привычка к охране территории у меня уже выработалась. Правда, в траве не спрячешься, но насекомые, как обычно, меня совершенно не беспокоили. И как я понял, раз наступала осень, значит пришло время школы. Большие шумные здания, полные детей — настоящий кошмар для любого пса. Да и не только для пса. Почему именно дети вызывали у меня тревогу, я сам не знал. Возможно, дело было в их непредсказуемости: они могли засмеяться, закричать, кинуть что-то — всё это порой страшнее, чем поступки взрослых. По утрам в доме царила привычная мне суета. Все собирались вместе за столом, ели, смеялись, переговаривались. Все — кроме мистера Льюиса. Улыбка редко трогала его лицо, и, похоже, это было его обычное состояние, а не следствие плохого настроения. Дети уходили утром и возвращались только ближе к вечеру. Саманта и Роджер — я понял его имя по разговорам жены, иначе бы и не догадался, — тоже покидали дом: они ходили на работу. И тогда в доме оставались только мы трое — я, Молли и Коко. К счастью, попугая не выпускали. Но Коко был хитрым: без всякой помощи пытался выбраться сам, цеплялся клювом и лапами за прутья клетки, дергал замки, но так и не мог дотянуться до двух одновременно. Его замыслы каждый раз рушились, а я с облегчением вздыхал. И всё же это было к лучшему — и, главное, к моему спокойствию. Люди возвращались домой под вечер. По крайней мере, миссис Льюис появлялась первой. С её приходом дом оживал — наполнялся запахом еды и какой-то особой теплотой, которой не было днём. Мы встречали её вдвоём с Молли. Бордер-колли, как всегда, скакала вокруг, громко скаля зубы в радостной «улыбке». Я держался рядом, но поспокойнее. — Приве-ет, мои хорошие, — голоса у неё всегда хватало на обоих, и ладони тоже. Нас одинаково трепали по голове, щедро и тепло, словно мы были частью чего-то большего. После этого Саманта спешила вглубь дома, и вскоре слышался звон тарелок и тихий скрежет кастрюль. А ещё звук, который я любил: хруст сухого корма, высыпаемого в миску. — Молли! Кушать! Ей всегда накладывали первой. Мы иногда ели рядом, но это обычно заканчивалось тем, что бодрая колли подбирала и мою порцию. Я-то не возражал, мне много не нужно было, но у Саманты были на этот счёт строгие правила. Поэтому миски постепенно стали разносить. Возможно, когда-нибудь она научилась бы кормить нас одновременно, без лишних хлопот, но пока мы обедали порознь. Иногда мне казалось, что всё выглядит так, будто не меня, а именно Молли однажды подобрали на улице и приютили. Такой уж у неё был аппетит, словно она не знала сытости. После еды я часто садился у двери и оглядывал свой новый дом. Он был совершенно другим, чем всё, что я знал раньше. Моя жизнь менялась так быстро и неожиданно, что я просто перестал пытаться предугадать, что будет дальше. То в худшую сторону, то в лучшую — и у меня не было власти это изменить. — Рэдли! Рэдли! Я навострил уши. Голос Саманты звучал так ясно, что мне захотелось ответить ей, но вместо этого я подошёл ближе. Рэдли. Это имя теперь принадлежало мне. Оно тихо звенело в её устах, а ещё — висело на маленьком металлическом жетоне моего ошейника.
