Часть 14
28 сентября 2025 г., 16:57
Мне нравились эти люди — добрые, заботливые, любвеобильные. Не все одинаково, конечно, но большая их часть относилась ко мне так, словно я был здесь всегда.
Мальчишка любил прижимать меня к себе, обнимать со всей силы, иногда даже слишком крепко. Я позволял ему это, хотя и оставался настороже — привычка, которой так легко не избавиться. А вот девочке Лане я доверял больше: она была старше, спокойнее, и к её прикосновениям я привык быстрее. Она могла гладить меня сколько угодно, пока её не звали к другим делам.
— Хороший мальчик, — сказала она однажды, ласково потрепав меня между ушами.
— Пап, смотри! Лапой задергал! — воскликнула Лана, глаза её загорелись восторгом. Я и сам не заметил, как мои лапы задергались, словно от неожиданного щекотания.
Раньше такого со мной не случалось. Даже когда меня гладили раньше, в других местах и другими руками — всё было иначе.
Мистер Льюис, услышав слова дочери, поднял на меня взгляд. Долгий, изучающий. В его глазах было что-то, что я не смог распознать: то ли удивление, то ли задумчивость, то ли вопрос, заданный без слов.
Раз в семь дней, которые люди называли воскресеньем, миссис Льюис выходила бегать. Не по дому, как обычно, а по улицам района. Собиралась она тщательно: кроссовки, лёгкая одежда, волосы стянуты так, чтобы не мешали. И к моему счастью или несчастью — я становился её неизменным компаньоном.
— Ну-ка, Рэдли. Тебе нужно двигаться, — говорила она и слегка подтолкнула меня к двери. Пришлось подчиниться. Я бежал рядом, стараясь держать темп, иногда прихрамывая, но не сбиваясь с её ритма.
Обычно после таких пробежек я валился с лап, словно подкошенный, и лежал пластом несколько часов. Не потому, что был ленивым или слабым. Нет, ещё недавно я мог путешествовать между городами и преодолевать куда большие расстояния. Но случай с машиной всё же оставил след — кости и мышцы напоминали о себе. Иногда от этого становилось грустно, но вместе с Самантой, пробежка за пробежкой, я постепенно возвращался в форму.
— И раз, и два… и раз, два, три… — напевала она себе под нос. Я так и не понял, кому адресован этот счёт: себе, мне или просто ветру. Но под её ритм я втягивался в бег, шаг за шагом, улица за улицей.
Маршрут я запомнил довольно быстро. Каждую развилку, каждый поворот. Сначала я оглядывался настороженно, боясь заблудиться, но вскоре улицы стали для меня знакомыми, почти домашними. И мысль о том, что можно потеряться, уже не тревожила.
Правда, если Саманта начинала считать вслух слишком часто, уставала она быстрее. Я это видел и, по-своему, даже переживал: ведь бежали мы бок о бок, и её дыхание становилось частью моего.
Сначала бег был только утренним занятием, но вскоре к нему прибавились и вечера. «Потом» наступило не сразу, лишь через пару месяцев, когда я уже снова чувствовал в лапах силу, а в сердце — уверенность. Так мы и бегали вместе, пока однажды не подули первые зимние ветра и не пришли холодные дни.
Стоит ещё сказать, что к нашим пробежкам довольно часто присоединялась и Молли. Но её бег был совсем не похож на наш с миссис Льюис. Она была неутомима, словно маленький вихрь, и всё время носилась сама по себе: то срывалась вперёд, то резко сворачивала в сторону, будто видела невидимую добычу. В её движениях не было усталости, лишь радость и азарт. Я иногда смотрел на неё и думал, что, будь у меня прежняя сила, я бы тоже рванул за ней, дался бы этому весёлому безумию. Но пока лапы и лёгкие не позволяли, и я довольствовался её обществом со стороны.
И всё же её присутствие придавало прогулкам особый оттенок. Она возвращалась, обегала нас кругами, словно ободряя, а потом снова мчалась вперёд, оставляя за собой след из вздыбленной травы или осыпающихся осенних листьев. Для неё это была настоящая радость, и, как я потом понял, в этом было что-то большее — ведь для собак её породы движение значило почти всё. Это не просто игра, а работа, зов крови, необходимость держать кого-то рядом и направлять.
Я наблюдал за ней и думал: вот люди ведь придумали новые породы собак — быстрых, сильных, выносливых. Каждой давали своё предназначение. Но к какой породе мог бы отнести себя я — на этот вопрос ответа у меня не находилось.
***
Зима пришла быстро, почти незаметно — и если это вообще можно было назвать зимой. Снега не было, земля оставалась тёмной и влажной, а воздух — сырым и холодным. Но всё равно в этом времени года таилась своя особая прелесть. Вечера становились длиннее, в доме пахло тёплой едой, а люди собирались ближе друг к другу, будто старались отогнать темноту и стужу. Я понял, что и такую зиму можно любить — не за снег, а за тишину и покой, которые она приносила. Жизнь у людей текла размеренно, и я начал замечать, как сам привыкаю к этому ритму: утро, прогулка, вечерние хлопоты, короткий отдых у двери или у камина. День за днём, неделя за неделей. Всё складывалось в единый цикл, где каждый момент был прост, но от этого не менее ценен. Живёшь от зимы к зиме, от лета к лету, и не успеваешь заметить, как за спиной уже пять лет твоей жизни. А потом я вспомнил, что приближалось время главного зимнего праздника. Люди словно оживали в эти дни — даже самые хмурые начинали суетиться, готовиться, наполнять дом чем-то новым и радостным. И как это бывает в семьях… Я не беру в расчет Баккерсов: они уже были пожилыми и не могли так активно двигаться, как, наверное, хотелось бы. А здесь всё было иначе. С наступлением декабря в доме Льюисов начиналась подготовка к празднику, и мне казалось, что каждая мелочь имела своё значение. И тогда я впервые увидел, как они наряжают ель. Сначала в комнату внесли зелёное дерево, и воздух наполнился терпким запахом хвои. Дети оживлённо бегали вокруг, спорили, куда повесить игрушки, а Саманта раскладывала коробки с блестящими шарами и гирляндами. Мистер Льюис, хоть и старался сохранять привычную строгость, улыбался краем губ, глядя, как малыши тянутся к верхним веткам. Украшение за украшением занимало своё место. Вокруг всё начинало блестеть и переливаться, а главный виновник торжества стоял посреди комнаты, весело мерцая и переливаясь яркими лентами. Со временем в доме начали собираться гости. Я многих видел впервые, но среди лиц мелькнула и пара знакомых. Всё равно было немного неуютно — слишком много людей в одном месте, слишком много голосов и запахов. Даже если они смотрели на меня доброжелательно, мне хотелось держаться ближе к камину, где огонь потрескивал и дарил чувство безопасности. Я устроился у огня, лениво наблюдая за языками пламени и разглядывая странное украшение над ним — носки, подвешенные прямо к каминной полке. Раньше я никогда не видел такого, и уж точно не понимал, зачем это делается. Но спорить с человеческими причудами я не собирался: у каждой семьи были свои странные привычки. Гости, однако, не собирались оставлять меня в покое. Каждый второй норовил потрепать за бок или почесать холку. Некоторые словно пытались на ощупь проверить мою упитанность, и это было и забавно, и щекотно одновременно. — Эй, смотрите! — воскликнул один из гостей, черноглазый мужчина, которого я уже видел раньше. — Кто-то тут явно потолстел! Он громко расхохотался, явно довольный своим «наблюдением». Я бы хотел возразить, что это всего лишь моя густая зимняя шерсть, но сам прекрасно чувствовал тяжесть собственного тела. Жизнь у Льюисов была спокойной и сытой: кормили меня исправно, а пробежки по утрам не всегда успевали сгонять лишний жирок. Я ел слишком много и слишком охотно, словно наверстывал то, что когда-то приходилось терпеть впроголодь в прошлые времена. Этот мужчина уже бывал в доме Льюисов, но тогда явно не ожидал встретить там меня. Стоило ему заметить, как я устроился у двери, как его лицо осветилось удивлением и радостью. — Ну и красавец! — воскликнул он, нагибаясь ближе. — Ваш, что ли? Где нашли такого? Его руки осторожно, но уверенно скользнули к моим ушам, и он принялся меня рассматривать со всех сторон, трепля, словно знал меня давным-давно. Улыбка не сходила с его лица. — На обочине, — ответила миссис Льюис, и в её голосе прозвучала усталость. — Машина сбила. Я его к ветеринару отвезла, а потом домой забрала. Она вздохнула тяжело, будто признавалась в какой-то собственной вине, хотя вина, конечно, была не её. Я знал: беспокоилась она только обо мне. — Сбили и скрылись? — мужчина покачал головой, на миг посерьёзнев. — Да-а… что уж говорить. Он был полноват, и, поднявшись с колен, шумно крякнул, будто это движение далось ему нелегко. Но почти сразу снова улыбнулся, словно ребёнок, которому только что подарили маленькое чудо. — Ну что ж, ждите меня на Рождество! — сказал он весело, подмигнув не людям, а мне, прямо в глаза. И в тот момент я понял — этот человек мне нравится. В моей жизни хорошие люди встречались редко, и я научился узнавать их издалека. Возможно, эти люди были просто соседями, а может и давними друзьями семьи, но все вместе они выглядели так, будто связаны крепче любой родни. На них было приятно смотреть: каждый чувствовал себя на своем месте, каждый словно дополнял другого. Я понимал — в этом доме тишины ждать не стоило. Но шум здесь был не раздражающим, а живым, настоящим. Казалось, он сам по себе был частью уюта. Каждый новый день для обитателей дома становился и испытанием, и маленьким праздником, и именно это создавало в нём особое тепло. — Хэй, Рэдли! Я вздрогнул от оклика и заметил, как в мою сторону летит косточка. Хвост мой забил по воздуху, я подпрыгнул и смачно захрустел добычей, так что гости рассмеялись. — Вот это циркач! — раздался довольный голос. Циркачом я себя не считал. Но в цирке я бы и вправду не отказался оказаться ещё раз — там всегда было шумно, ярко и весело. Знакомый мне человек — тот самый полноватый, добродушный «здоровяк», который сразу понравился мне своей открытой улыбкой, снова рассмеялся, заразив своим весельем всех вокруг. — Дядя Мэт, прошу, не портите ему аппетит, — в полушутку заметила Саманта. — Ну да ладно! — мужчина хитро прищурился и наклонился ко мне, трепля за уши. — Посмотри, как хомячит, явно вкусно! Я громко хрустел косточкой, и если бы умел говорить, я бы без сомнений с ним согласился. Да что там, иногда мне казалось, что он понимает мои мысли даже без слов. Эти шумные собрания всегда приносили радость. Мне они нравились не только из-за угощений, хотя от них я, конечно, никогда не отказывался. Главное было в том, что я ощущал себя частью этого круга людей, частью их тепла и радости. А ещё рядом была Молли. Она принадлежала этой семье давно и знала их привычки лучше меня. Но мы были настоящими компаньонами: всё, что происходило в доме, касалось нас обоих. Я делился с ней угощениями, хотя признаюсь честно: сладкие косточки я съедал так быстро, что предложить их дальше просто не успевал. Едва я доедал одно угощение, мне тут же подсовывали что-нибудь ещё — то кусочек мяса, то печенье, то сладкую косточку. Отказываться у меня не получалось, и, признаться, я даже не пытался. В итоге, наевшись до отвала, я весь вечер и ночь пролежал у камина, наблюдая за тем, как люди веселятся. Картина была забавной: эти взрослые, что сперва показались мне чересчур серьёзными и даже мрачными, вдруг смеялись, пели, обменивались шутками. Казалось, я попал в другой мир, где нет места хмурости. Детей отправили спать едва стрелки перевалили за полночь, но я успел заметить, какими сонными и измученными были их лица. Я и сам с радостью бы задремал рядом, ведь тепло огня и гул голосов действовали убаюкивающе. В этом доме праздники случались часто. Будь то важные дни, которые отмечала вся страна, дни рождения каждого из Льюисов, или даже — к моему удивлению — день рождения Молли. Для них каждый повод был хорош, чтобы собраться и порадовать друг друга. Я же никогда не знал точной даты своего рождения. Всё, что помнил — это то, что появился на свет весной. И на этом мои знания заканчивались. Я никогда не пытался восстановить в памяти даже точный месяц. А может, и вовсе не стремился к этому — ведь для меня все дни сливались в одно, особенно тогда, когда я не мог передвигаться сам. Один из весенних дней, один из месяцев, не более. Всё казалось одинаковым и не имело значения. Но одно я помнил отчётливо — запах того дня. Влажная прохлада дождя, резкий порыв ветра и то особое тепло, исходившее от маминого бока. Мы с братом и сёстрами жались друг к другу, боролись за место поближе, пискливо переговаривались, и в каждом движении чувствовалась жизнь. Эти мгновения врезались в память навсегда. Теперь это лишь воспоминания — далекие, будто из другой жизни, но такие же яркие и живые, словно я вновь ощущаю тот запах весны. И сколько бы времени ни прошло, я не хотел и не мог забыть город, в котором появился на свет и из которого ушёл. Ведь именно он стал для меня началом пути, моей отправной точкой в главном путешествии по жизни.
