Пока не наступит осень

У парадного входа большого здания на Лубянке стоял чёрный автомобиль. Никто не обращал на него совершенно никакого внимания, ОГПУшники и НКВДшники только в таких и ездили, но именно этот ни одному из госорганов, базировавшихся в здании, не принадлежал. Алексей Данишевский сидел за рулём и, страдая от послеполуденной жары, обмахивался сорванным с забора объявлением о починке примусов. Кроме него в машине никого не было, Яков Петрович уже четверть часа как вышел и стоял рядом, опершись поясницей о нагретое, обжигающе-горячее автомобильное крыло. Он смотрел то на двери, то на окна, то на наручные часы, и, наконец, не выдержав, сказал, еле слышно, но тот, кому сказано, это услышал. - Александр, мы так никуда сегодня не успеем. Сколько, по-вашему, нужно времени, чтобы убить пятьдесят человек? Через несколько секунд окно на четвертом этаже брызнуло осколками, из него свесился одетый по форме труп с разбитой головой и почти сразу высунулся Весельчак и крикнул: - Это сорок восьмой, еще пара осталась. - Когда вы говорили, что хотите снести полсотни голов, я не думал, что цифра эта настолько конкретная. А если убьете пятьдесят одного, мне его воскрешать придется? - снова бьется стекло, теперь в другом окне, опять крик сверху. - Много не мало. Я иду уже. Он, и правда, выходит из дверей через несколько минут, белая футболка вся в крови, на плече кожа то ли счесана, то ли срезана, и улыбка, счастливая и дикая одновременно. - Это совершенно никуда не годится, - Яков вздыхает и еле уловимым движением пальцев меняет на Александре одежду, тот даже этого не замечает, поврежденное плечо перекрывает бинт. - Вы бы поосторожнее, как я и говорил, власти над вами у меня нет, а значит ранения ваши я тоже не излечу. - Мой вид крайне живучий, не стоит беспокоиться. Так, куда мы торопимся? - Садитесь, - Яков открыл ему дверь, дождался, пока Александр залезет, и сел рядом. - Мы уезжаем за город, в особняк моих давних знакомых. - Кто они? - Две сестры, Мария и Елизавета, две очаровательные, но, к сожалению, проклятые барышни. - Проклятые? - Да. Они прокляты жить рядом до тех пор, пока не перестанут ненавидеть друг друга. До сих пор прогресса в этом направлении у них не было, мы едем проверить и заодно отдохнуть, там невероятно красивые пруды. - А кто их проклял? - Я. Их ненависть искажала само бытие, я не мог бы пустить их в преисподнюю. Вы знаете, кто я и что я — олицетворение всего худшего на этой земле, но есть такое зло и такая ненависть, которые даже для меня чудовищны. - Мммм, - Весельчак отвернулся, открыл до конца окно, они как раз выезжали за город, и там, за горизонтом, собиралась злая летняя гроза, долгая, ливневая, с громом и молнией. - А где в этой классификации зла я? - Вы вне моей юрисдикции. - А если бы был? Нормально это - убить пятьдесят человек? - Вы не пошли в клинику, вы не стали мстить врачам, а пошли сюда, где у сотрудников есть оружие и подготовка, чтобы вас убить. - Весельчак отвернулся от окна и вдруг подался вперед, опустил подбородок Якову на плечо, выдохнул в шею. - Вы какое-то неправильное зло. - Просто старое уставшее зло, - Яков улыбнулся, но тут поймал взгляд Алексея в зеркале заднего вида и отстранился от Александра. - Только не давайте Елизавете гадать на вас, она может такого наговорить. Дальше они ехали молча, скоро выехали на трассу, и там только километровые столбы и деревья. Яков смотрел на затылок Весельчака, который высунулся в окно, положил голову на локоть и смотрел вперед, прищурившись, чтобы ветер не сушил глаза. Почему он попался ему на пути? Почему он ему так нравится? Потому что похож? Или потому что совершенно не похож, в нем нет ровно ничего от Николая, кроме внешности. Ему плевать, кто Яков по сути, его не беспокоит его место в этом мире, и он, убийца и бандит, честнее многих старых знакомых святых. Машина выехала на просёлочную дорогу, затряслась по грунтовке, проехала небольшую деревню и свернула на аллею, обсаженную ядовитым ягодным тисом. Ворота в конце аллеи открылись словно сами собой, автомобиль затарахтел по выложенной мелкой плиткой дороге до самого входа, помпезного, с мраморными ступенями и старыми тупоносыми гранитными львами. - Там праздник? - Весельчак выходит первым, из распахнутых дверей несется что-то из Рахманинова и голоса. Их никто не встречает. - Всегда. Пойдемте. - Они поднимаются в дом, здесь совершенно не было ощущения, что они под Москвой, скорее где-то по другую сторону Атлантики. Шампанское импортное, в магазинах такого не достать, платья гремят стеклярусом по подолу, марево сигаретного дыма. - Сестры не любят оставаться вдвоем. Вон они. На противоположных сторонах одной софы сидят две девушки, обе веселы, красивы и совершенно на сестер не похожи, словно схожесть свою они вытравливали всеми силами. Одна замечает новых гостей раньше другой, вся дергается, поджимает губы. - Яков Петрович, вновь в Москве. Никогда-то вы о нас не забываете. - Лизавета Андреевна, чудо как хороши, совсем не скучали, как погляжу. - Совсем. Мария, - она чуть повышает голос, и вторая сестра разворачивается к ним, тоже поджимает губы. - Какая встреча, Яков Петрович. А где это вы свиту свою порастеряли? - Не любят они к вам ездить. Алексей бы тоже не поехал, если бы мог. - А новенького привезли, - Лизавета поднялась, подошла ближе, почти ткнула в Весельчака кончиком тлеющей папиросы, насаженной на длинный мундштук. - Любопытно. - Он не из моей свиты, - Якову на миг захотелось развернуться и уехать, увезти Александра подальше отсюда. Или поближе к себе подтянуть, дать всем здесь понять, что ни смотреть, ни трогать Весельчака не нужно. Он, конечно, этого не делает. - Так мы останемся? - Не думаю, что мы с сестрицей можем сказать вам нет, - Мария тоже подходит ближе, ее папироска ударяется о мундштук сестры, на пол сыпется пепел. - Оставайтесь. Шампанское?