Пока не наступит осень

В московском особняке стояла тишина, время подползало к трем часам пополудни, когда Весельчак тихонько приоткрыл дверь своей комнаты и выглянул в коридор. Яков и его свита жили обычно по одному и тому же расписанию, который сам Александр называл дворянским режимом. Завтрак был в девять утра, обед в полдень, полдник в четыре и ужин в десять, между обедом и полдником тихий час. Иногда размеренный их распорядок нарушается, но в основе своей оставался таким, и сейчас Весельчак, уставший от жары и безделья, босый выскользнул за дверь и прошел коридор до конца до двери Якова. Стучаться он не стал, тихо зашел, замер на пороге. Только смотрел и думал. Ну как, как же он умудрился так в нем увязнуть? У него даже шанса не было, Яков появился, взял его за руку, и больше отпускать ее не хотелось. Никто не относился к нему так, как Яков, словно он невероятная ценность, никто так не смеялся с его шуток, не потакал его желаниям, никто так не целовал его, посадив на парапет террасы под светом огромной, какой никогда в Москве не было, луны. И каждый день этого лета они проживали так, словно нет у них никаких преград и врагов, кроме одного - первого мгновения осени. Александру нравилась эта комната, ее вычурная роскошь, утопленная в альков кровать, цветные витражи в окнах, которые глушили яркий солнечный свет, бухарский ковер, в которым тонут ноги. Яков и правда спит, сбив на пол все подушки кроме одной, на груди у него открытый ближе к концу экземпляр "Всадника без головы". Хочется его разбудить, но Весельчак удерживается, если это, конечно, можно так назвать. Он громко передвигает маленькие покрытые патиной бронзовые статуэтки на столике, звенит стеклами в шкафах, роняет на пол шахматные фигуры из недоигранной партии. Но Яков продолжает спать. Намаявшись, Александр подходит ближе и укладывается рядом на свободную сторону кровати, закрывает глаза, надолго, правда, его не хватает. - Что же ты там такое читал, что тебя так сморило? - специально громкий шёпот не помогает, Александр перекатывается на бок и потихоньку стаскивает с груди Якова книгу, принимается читать с начала. Несколько страниц даже осиливает, но скоро откладывает и просто лежит, считает громкий стук настенных часов. Его внимание привлекает медальон, серебряный, массивный, нанизанный на простую бечёвку. Такие носят у сердца, и посторонние их не видят, но Весельчак, вероятно, зацепил его книгой и вытащил из-под рубашки. Александр придвинулся ближе и обхватил его пальцами, опасливо глянув Якову в лицо, теперь он не хотел, чтобы тот просыпался. Интересно, что внутри? Может, яд, или чья-нибудь прядь волос, или портрет кого-то важного, не того, кого приглашают на остаток лета провести время. - Ну, проснись, скажи, что это не моё дело! - это уже совсем не шепот, и Яков почти хмурится, отворачивает от него лицо. Бечевка чуть натягивается, но медальон остается в руке. - Видишь, я пытался. Замочек глухо щелкает, и створки раскрываются, Весельчак тянет и видит пока только половину. На ней — нечеткий, словно рисованный по памяти углем профиль девушки, Александр не признал бы ее, даже если бы знал. Вторая миниатюра в медальоне более четкая, более поздняя, написана явно мастером. Медальон выскальзывает у него из пальцев, закрывается, но не захлопывается до конца, Весельчак чуть отшатывается, потому что это лицо ему напоминает... свое собственное. Сначала хочется ударить Якова в плечо, толкнуть так, чтобы тот проснулся, спросить, кто это. Ведь это не он, это его более человеческая, более молодая и словно бы чистая версия. Разом вспомнились все эти взгляды свиты, их ошибки в его имени... он был таким слепым. Александр сползает с кровати, больше не стараясь быть ни тихим, ни громким, решительным шагом выходит за дверь. Он знает, где искать, редко, когда свита проводит тихий час по своим комнатам, чаще они устраиваются в маленькой восточной гостиной, курят и играют в преферанс. Вот и сейчас, когда он без стука открыл дверь и вошел, игра была в самом разгаре. Оксана не участвовала, она тоже курила папироску, но расположилась в кресле-качалке, пока разглядывала свежий журнал мод. Они все повернули к нему головы. - Александр, не ждали вас здесь. Присоединитесь? - Леопольд Леопольдович пригубил из рюмки кизиловую настойку и прикрыл карты от любопытного взгляда Алексея. - С удовольствием, - Весельчак притянул стул и присел к столу. - Я надеялся, что вы сможете мне рассказать наконец про того, с кем вы меня постоянно путали. - О ком это вы? - Александр Христофорович напряженно смотрел в свои карты. - Это вы мне скажите. Я видел портрет в медальоне. - Ну так и спросили бы у Якова Петровича. - Спрошу, будьте уверены. У всех спрошу. - Весельчак уставился Данишевскому в лицо, и, кажется, тот смутился. - Нет уж, увольте, - Алексей откинулся на спинку стула. - Мессир будет недоволен. - Ничего, я расскажу, - Бомгарт бросил карты на стол, расклад у него был так себе. - Его звали Николай Васильевич Гоголь. Мы познакомились с ним осенью одна тысяча восемьсот тридцатого года, во время нашего визита в Петербург. Он был совсем еще юным и воодушевленным писателем, воображение у него было, я вам скажу, необыкновенным... - Гоголь? Писатель? Тот, которого в школе проходят? - Весельчак сосредоточенно попытался вспомнить, что он из этого читал. - Они-с, они-с. Он мессиру тогда крепко в душу запал, все правила тот ради него нарушал, а потом все в одночасье покатилось псу под хвост. - Почему? - Решил он рассказать Николаю Васильевичу про то, кто он, да и про чувства свои. Но тот его не принял, более того, это подкосило Гоголю психику. Якову Петровичу пришлось исчезнуть из его жизни и стереть память, но до конца тот прежним так и не стал. Увы, им больше никогда не встретиться, ведь Николай не попал под нашу юрисдикцию. - Но тут удачно подвернулся я... - Я не назвал бы это удачным случаем, было бы лучше вам никогда не встречаться. - Бинх разом опрокинул в себя рюмку настойки. - Была бы моя воля... - Тише, - Леопольд Леопольдович оборвал его. - Вы, Александр, только не делайте опрометчивых поступков... - Не беспокойтесь. Не будет никаких поступков вообще, - Весельчак поднялся. - Я заберу свои вещи и больше вас не побеспокою. - Стойте. Не нужно. Вы ему нравитесь, - Бомгарт поднялся тоже, а затем и остальные. - А может, не я? Александр вышел из гостиной таким же быстрым шагом, как и зашел. Он вернулся в свою комнату, быстро переоделся и, забрав оружие, вышел обратно в коридор. Там он замер на несколько секунд, не уверенный, нужно ли ему что-то сказать Якову или это уже не имеет значения. Но внезапно дверь спальни открылась и тот сам вышел в коридор, совершенно бодрый и переодевшийся. - Не жарко тебе в этом ходить? - Яков пошел навстречу, остановился рядом, наклонился, словно поцеловать хотел, но Весельчак отшагнул от него. - Что? - Знаешь, я все думал, почему ты меня к себе не подпускаешь, почему спать со мной не хочешь. А теперь понял, не хочешь святую память о нем замарать. - Он отошел еще на шаг. - Не волнуйся, я оставляю тебя с твоим писателем. А пират уходит. Всего вам всем здесь хорошего. - Александр! Почему... Вопрос он не договаривает, Весельчак скрывается на лестнице, и дверь входная хлопает почти вслед за этим. Яков стоял в коридоре еще минут пять, не знал, бежать следом или нет. Наконец, он развернулся и вместо этого пошел к своей свите, которая уже не была в гостиной, а вся стояла в конце коридора, осторожно выглядывая из-за угла и боясь подойти. Алексей решился все же. - Мессир... Через секунду он исчез, провалился сквозь землю, оставив после себя обожженную дыру в паласе. Остальные в ужасе бросились прочь, но Бинха постигла та же участь, Оксана скрылась, и только Леопольд Леопольдович попался, ведь не мог быстро убежать на коротких лапах. Яков схватил его за шкирку и затряс, в воздухе полетела шерсть, осыпалась на пол, пока кот не превратился в мужчину в пенсне и с потрёпанного вида портфелем. Его Яков поставил перед собой. - Ну, а теперь я хочу знать, что здесь произошло.