Пока не наступит осень

Вокзальные часы показывали половину девятого утра, просторный зал ожидания был полон, он пропах потом, несвежим дыханием и колбасой. Весельчак провел здесь ночь, спать — не спал, боялся, что проспит или что уведут его вещи, завязанные во все еще влажную украденную накануне прямо с бельевой бечевки во дворе простыню. Одежда, в которой он сидел, была тоже украдена, в коротких фланелевых брюках, мокасинах на голую ногу и полосатой рубашке, которая была ему на пару размеров велика, он вполне себе сходил за одинокого любителя отдыхать дикарем, который ждет свой поезд до Одессы. Впрочем, никакой поезд до Одессы он не ждал, в семь минут десятого от третьего пути отходил поезд дальнего следования из Москвы во Владивосток, и хотя у Александра не было ни билета, ни денег на его покупку, он собирался всеми правдами и неправдами отбыть на нем. Вначале, правда, уезжать из города он не планировал, покинув особняк в поисках убежища, он обосновался поначалу под крышей бывшей гостиницы, которую нынче занимало госучреждение, место было временное, но достаточно безопасное, а еще буфет никто по ночам не закрывал. Но, проведя там день и одну ночь, Весельчак проснулся уже не на полу, а в кровати, чердак перестал выглядеть как чердак, а стал похож на приятную квартирку, роскошью своей напоминающую о старых горских князьках с их любовью к коврам и оружию. Здесь появилась ванна, работающая непонятно как, ведь ни одной водопроводной трубы к ней подведено не было, граммофон, сервант с хрупким хрусталем, книжный шкаф, стол, стулья и антресоль, заполненная закатками с компотом. На столе лежал телеграфный бланк, на котором чернильной ручкой было выведено: "Я хочу, чтобы ты вернулся домой. Позови меня". Бланк был придавлен тем самым медальоном, бечевка, все еще продетая в ушко, обуглилась и почернела. Весельчак не позвал, хотя хотелось, так хотелось, даже не стыдно было бы после драматичного ухода вернуться сутки спустя. Но он уже проходил через это раньше, когда был кто-то лучше него, некто, кого предпочтут ему, если только будет такой выбор. В конце концов, в этом медальоне есть место только для двух портретов. Уехать было единственным выходом, Яков вряд ли последует за ним, август ещё в самом разгаре, до бала много времени. Весельчак вновь взглянул на часы и натянул посильнее панаму на лицо. Объявили прибытие, и начали подниматься люди, собирать чемоданы и тюки, рядом освободилось место, и тут же туда присел мужчина невысокого роста в форме среднестатистического советского служащего, в пенсне и с портфелем. - Уезжаете? - он вытащил из портфеля газету, развернул и словно бы ни к кому не обращался, сначала Александр даже его не узнал. - Леопольд Леопольдович? - Не признали? Не люблю я это тело, давно в нем не ходил. - Бомгарт грустно улыбнулся. - Так что? Уезжаете? Поесть с собой хоть взяли? Хлеб и краковскую? - Почему вы здесь? Он вас послал? Свиту свою вместо себя. - Никто меня никуда не посылал, да и от свиты ничего, считайте, и не осталось. Данишевского с Бинхом низвергли, да и я, как видите, в немилости. Считайте, что я пришел попрощаться, возьмите билет, прощальный подарок. - Бомгарт протянул Александру билет на тот самый поезд, на котором он собирался уехать, купе, верхняя полка. - Берите, берите. Вы простите, что мы вас тогда отравили. - Что? - он протянул руку за билетом, но замер. - Так это были вы. Почему? - Чтобы вы никогда не встретились. Мы нашли вас раньше, и это было логично. Думаю, мы бы сделали так снова, если бы все повторилось. - А зачем тогда извиняетесь? - Так принято. Да и, в конце концов, вы мне симпатичны, неужели нельзя уладить все, а не сбегать из города? - Прощайте, - Весельчак поднялся, махнул Леопольду Леопольдовичу рукой с зажатым в кулаке билетом. - Передавайте привет. - Передам, - Бомгарт остался сидеть, он провожал Александра взглядом, пока тот не вышел из здания к путям. - Ах, Александр-Александр, если только мессир не сделает глупость, никуда он вас не отпустит. В поезд посадка прошла без проблем, было ли это вмешательством свиты или нет, но в купе он оказался один, никто у него ничего не спрашивал, и даже проводница оказалась молчаливой женщиной, которая принесла белье и больше не заходила. Поезд тронулся с задержкой на две минуты, Александр привалился щекой к стенке вагона рядом со стеклом и смотрел за окно на провожающих, ловя себя на том, что искал среди лиц Якова Петровича. Все показалось таким глупым, ревность к писателю этому, который давно умер. Дурак был этот Гоголь, отказался от... Впрочем, Весельчаку ли, который прямо сейчас уезжает от Якова, судить его? Поезд набирал ход, замелькали за окном дома, сначала высокие, потом пониже, колеса протарахтели по железнодорожному мосту. В длинный коридор купейного вагона из тамбура зашел Яков Петрович, прошел по вытертому, потерявшему цвет ковру и замер у нужной двери. В этот момент словно кто-то дернул стоп-кран и поезд, заскрежетав всеми колесами, затормозил. Посыпались вещи, и с верхних полок повалились люди, Весельчак больно врезался грудью в стол, закашлялся, потеряв дыхание. За окном все замерло, в нескольких метрах впереди, если выглянуть из окна, можно было увидеть перечеркнутую табличку с названием Москва. Щелкнул замок на двери, и та отъехала в сторону, пропуская Якова в купе. Позади можно было видеть, как проводница пробежала по вагону, прежде чем дверь захлопнулась. Александр поднял на него глаза, и сердце его зашлось в гулком отдающемся в затылке «ту-ту-дум». Оно билось в другом, нежели у людей, ритме, но замирало совершенно так же. - Поезд дальше не пойдет, - Яков вытащил из-под нижней полки узелок с пожитками Весельчака, положил на стол. - Собирайся. - Куда? - Домой, - он развязал узел на простыне, вытащил оттуда колбасу, острый запах поплыл по купе. - Во имя всего несвятого, из каких хрящей и обрезков это сделано? - Из свинины. - Уж поверь, ни единой свиньи здесь замешано не было, - Яков прицелился и выкинул колбасу в форточку, кирпичик хлеба полетел следом. Остальные вещи он снова завязал в узел и поднял, вторую руку протянул Весельчаку. - Пойдем. - И все? - Александр сложил локти на столик и остался сидеть. Пять минут назад он мечтал вновь взяться за эту руку, а теперь не торопился это делать. - А что еще? Ну, хочешь, посидим здесь, - Яков уселся напротив, на столике появилось два стакана чая в тяжёлых подстаканниках, сахарница с рафинадом и тарелка со сладкими залитыми глазурью пряниками.- Но как я и сказал, поезд дальше не пойдет. Ты можешь упрямиться, но я все равно заберу тебя отсюда. - И каким это образом? Сам же говорил, что надо мной у тебя нет власти. - Я говорил, что ты вне моей юрисдикции, но, например, вот это мне помешать сделать никто не может, - Яков стремительно поднимается и без церемоний, за плечо, вздергивает Александра, чтобы ровно через мгновение забросить его, словно он ничего не весит, себе на плечо. - Если придется нести тебя до самого дома, то пусть так. - А ну поставь меня! - Весельчак брыкается, срывает шторки с окон вагона, лупит Якова по спине, по пояснице. - Я не твой чертов писатель! В тамбуре они останавливаются, и Яков вдруг, правда, его отпускает, ставит на ноги, прижимает за плечи к холодной стенке. Александр шумно сглатывает, закрывает глаза, словно его сейчас поцелуют, но вместо этого получает щелчок по лбу. - Не понимаешь, да? Я счастлив, что ты не он, я счастлив, что ты — это ты. Когда-то без сомнений я был увлечен писателем, это было, и отрицать бесполезно. Но то время прошло, и сейчас в моих мыслях только пират, который без сожалений рубит головы, совершенно меня не боится и как дурной смеется со всех анекдотов про умирающих евреев. - Но они смешные... - он открывает глаза, смотрит пугающе серьезно. - То есть, если бы я выглядел иначе, ты бы все равно забрал меня из клиники? - Да. Сердце Весельчака опять сделало три удара и замерло, Яков обхватил его затылок ладонями, потянул на себя, поцеловал в хмурую складку между бровей, зашептал: - Ну что, упрямец, поедем, наконец, домой? Твоя комната все еще ждет тебя. Александр качает головой. - Я не буду больше в ней жить. - Но где тогда ты будешь спать? Опять на чердаке? - Нет, в твоей постели. Яков улыбается куда-то ему в переносицу и вновь подает руку. Через минуту поезд наконец трогается с места, опоздав по всем своим расписаниям, а проводница даже не может вспомнить, зачем принесла в пустое купе постельное белье.