Челюсти

Лето — Скажи спасибо своему капитану. Из-за пронзительного писка в ушах Гоусту сложно разобрать оттенок тона Шепарда — то ли это злорадная насмешка, то ли недовольство — такое колючее, что собственная кожа становится лишней. Виски сверлит паника, от навалившегося ужаса голова становится тяжелой, язык, как иголкой, приколот к небу — Гоуст не может ответить. Генералу не сложно угодить, беспрекословное исполнение приказов — это наитие, однако капитан Мактавиш легко втаптывает в землю обычную исполнительность. Генералу не сложно подчиняться — Гоуст выбирает простой путь, когда следует тому направлению, что рукой указывает ему Шепард. Стабильное течение миссий может нарушить лишь тяжелое увечье или случайная заминка в плане, что случаются настолько редко, что не стоят даже упоминания. С того момента, как капитан Мактавиш появился в жизни Гоуста, точеная стройность успешных заданий превратилась в безобразное поражение. Сложности сыпались ему на голову, как кровавый дождь, будто лишенный зрения, он спотыкался в элементарных задачах — от зачистки до слежки. Команда, кроме ответственности, становилась неподъемной ношей, что тянула на дно — и на последнем вздохе цеплялась за снаряжение, пытаясь удержаться на поверхности. Ремни, за которые Мактавиш стальным карабином пристегнул к нему целую стаю, душили Гоуста не хуже удавки, затянутой вокруг шеи. Обязанности лейтенанта — это одно, пусть Сто сорок первая и представляла самую разномастную команду, что Гоусту приходилось держать в руках, настоящей проблемой была участливость капитана. Благими намерениями он расстилал для Гоуста ковровую дорожку — прямо для встречи лицом к лицу с дулом любимого револьвера Шепарда. Или, может, дело бы не в благочестии, а крайнем честолюбии — личная неприязнь капитана сформировала самый быстрый способ избавиться от буйного Зверя — через Шепарда. Гоуст садится в углу между запертой дверью кладовки под лестницей и черным выходом и переводит дыхание. Шепард отключился сразу после короткого сообщения: «Ты никуда не летишь, скажи спасибо своему капитану», — гадать, чтобы уловить роль Мактавиша, необязательно. Долго думать над приказом генерала — тоже; Зверь недовольно щелкает зубами, впиваясь в грохочущее сердце до крови. Гоуст упирается лбом в колени, сжимая руки в кулаки — он хочет отбросить телефон, чтобы тот разлетелся вдребезги, хочет выкинуть из головы голос Шепарда, хочет, чтобы Мактавиш забыл о его существовании и не пытался вмешаться в естественный и привычный ход его жизни. Чтобы поводок не тянул Гоуста в две противоположные стороны, перекрывая дыхание, чтобы петля, в которой он качается, осталась на шее, а не оказалась в руках капитана. От холода стены пробивает на дрожь — или это Зверь выказывает недовольство, скручивая тело в узлы, до предела натягивая мышцы. Пальцы правой руки немеют от боли, Гоуст сам не замечает момент, когда больше не может ими пошевелить — телефон выскальзывает на пол и оказывается ровно рядом с ботинком. Техника военного образца так просто не рассыпается — иначе Гоуст растоптал бы его вдребезги, пинком отшвырнул к противоположной стене или выбросил на улицу под проливной ливень, чтобы больше никогда не услышать мелодию звонка. В контактах никого, кроме генерала, все равно нет, а его номер Гоуст и так знает наизусть — мысль об этом заставляет Зверя раздраженно скалиться; сопротивляться его желанию — все равно что когтями пытаться раскрыть ребра, где заходится сердце. Гоуст забирает телефон и поднимается на ноги, досадливое раздражение Зверя быстро меняется на мучительно горячее пламя, заполняющее грудь гневом. Он мог бы найти кабинет Мактавиша по запаху: от северного крыла до офицерского — его следы в каждом уголке этой огромной базы. Они цепляются за одежду и прилипают к обуви, отпечатки капитана забираются на обратную сторону маски. Гоуст хочет хотя бы на время перестать дышать, чтобы не чувствовать, как он проникает к нему в кости, карабкается по позвоночнику и замирает на затылке, как глубокий болезненный укус, разрывающий кожу. Боль в правой руке не отрезвляет — лестница перед глазами идет волнами, Гоуст шагает через ступеньку, пытаясь поймать концентрацию на звуке своего тяжелого дыхания. Внутренности плавятся — от злости Гоуста, от жгучего отторжения Зверя. Контроль над ним — забитые в тело гвозди, Мактавиш не сможет справиться — даже если очень постарается.

***

Осень Зверь не дает ему спать; в нос забивается запах гари — как от пожара, от него чешется шея — до самой груди, зудят запястья и предплечья, внутренняя сторона бедер горит, как от укусов насекомых. Сырое постельное противно липнет к коже, Гоуст заворачивается в одеяло с головой, сжимая зубами край подушки. Шрамы на спине трутся о грубую ткань толстовки, в которой он лег — ощущение, как от шипованной пластины — она впивается в бока, кажется, будто все тело кровоточит старыми швами. Он думает об омеге — не о капитане Мактавише, а существе, что пытается подчинить волю Зверя, заставить его обнажиться под чужим приказом. Одно дело — следовать за альфой, совсем другое — позволить себе склониться; Зверь хочет этого так сильно, что у Гоуста не остается настойчивости его пересилить. Это непривычно — дать ему вести, но тело становится легче, руки покидают тяжесть, а боль притупляется, из режущей становится шепчущей, как грубое прикосновение рук, а не полосующий вдоль нож. Когда Гоуст скатывается с кровати, еще темно; из-за дождя ноют колени и локти, из-за боли в челюсти он не может сомкнуть зубы, а дрожь вызывает тошноту. Всю ногу, до самой ступни, сводит судорогой еще до того, как он успевает дойти до ванной, а опираясь на письменный стол, Гоуст со всей силы бьет пальцами правой руки по прикроватной тумбе — на короткое мгновение перед глазами белеет. Проходит время, прежде чем полумрак комнаты подавляет желание Гоуста взвыть, а Зверя — вцепиться в собственную ладонь зубами; нельзя сказать точно, в целом, где чье. Держать глаза закрытыми бесполезно — все равно не видно ни зги, однако так получается ощутить чуть больше медитативного спокойствия, быстрее прийти в себя и взять в руки, чтобы добраться, наконец, до ванной комнаты. К тому моменту, когда база начинает свое размеренное шевеление, Гоуст уже несколько часов на ногах: рано утром он встречает в спортивном зале восточного крыла Зеро и Ангела; на выходе из офицерского — Красотку; в коридоре перед комнатой отдыха — Мэшера и Баала, что пытаются втянуть его в пустую беседу о предстоящем брифинге. Гоуст вполуха, но слушает их болтовню, кажется, даже отвечает раз или два, но голова так сильно гудит, что сказать наверняка сложно. Роуч растянулся на одном из кресел перед самым телевизором — он слабо боязливо улыбается, когда видит Гоуста, приветственно моргает — Зверь хочет выпрямить спину под его взглядом, но Гоуст отворачивается. Серый свет из окна заливает комнату, туманом расплывается тенями по лицам, звук дождя едва слышно за шумом чайника, стоящего на плите — чувство, будто кого-то вот-вот должна поразить молния. На сушилке всегда предостаточно кружек — Гоуст берет ту, что удобно подцепить левой рукой, и первый подходит к горячему чайнику, когда тот закипает. К его спине, он чувствует, прилипает сразу несколько пар глаз: Мэшер не умеет говорить тихо, но тараторит он так невнятно, что Гоуст даже не пытается разобрать слова. Джастис и Юта затихают так внезапно, что телевизор, включенный на минимальной громкости, сразу становится хорошо слышно — это почти комично, осознавать окружение — если бы не ломота в костях и треск в голове. Делать кофе — это, в целом, то же самое, что делать чай, просто немного иначе — Гоуст чувствует легкость в конечностях те несколько секунд, что занимается этим. Стихает зуд под кожей, нет ощущения, что шею покрывает шипастый ошейник, проходит дрожь в правой руке, когда он держит ложку с сахаром над кружкой. Движения выходят плавными, выверенными — как при убийстве, когда рука сама по себе крепко сжимает нож, когда тяжесть курка ощущается как исповедь. Гоуст плывет по течению, непривычная тишина вызывает колкую тревогу, что впивается в спину, как чужой взгляд — он не может пошевелиться, комната сужается до кружки кофе. Когда Гоуст чувствует до боли знакомый запах, бешеный стук сердца ощущается в горле — его может вывернуть собственными внутренностями. Зверь молчит — ни боли, ни дрожи — от такого затишья закладывает уши. Цепенение не длится долго, но когда Гоуст оборачивается, в комнате остается только задремавший в кресле Роуч. В коридорах пусто, будто на базе не осталось ни одной живой души; сквозняком из офицерского крыла несет таким смешением запахов, что Гоуст даже не сразу выделяет среди них тот, что слышит, кажется, постоянно. С каждым шагом все больше деревенеет нога — если снова схватит судорога, да еще и на лестнице, он попросту скатится с нее кубарем. Дневной свет так настойчиво сдирает кожу со старых шрамов, что Гоусту приходится сжимать зубы, лишь бы не поддаться на уговоры Зверя. Лестничный пролет, длинный коридор, кружка горячего кофе в руках, закрытые жалюзи, незапертые двери кабинетов, горький кофе, офицерское крыло, горелый запах — то ли от жженого сахара, то ли... В худшие дни Гоуст пытается не слушать его — жалобный скулеж и хрипы не покидают горло, но глотка все равно плавится, когда они там застревают, как кость. Зверя и без того бывает невозможно унять, а уступить ему значит проиграть. Однако, когда он ставит кружку Мактавишу на стол, когда он встречается с капитаном глазами — на одно короткое мгновение Гоуст не чувствует совершенно ничего: не слышит собственные мысли, не ощущает тяжесть требований Зверя — как если бы один взгляд омеги заставил его перестать существовать. Или Зверь хочет заставить его поверить в это, а Мактавиш удачно подыгрывает. Гоуст садится рядом с Химией, напротив увлеченных разговором Мэшера и Баала, и выдыхает, вытягивая под столом закостеневшую ногу. Капитан Мактавиш кажется задумчивым, даже рассеянным — его потерянный взгляд скользит по комнате, не пытаясь ухватиться ни за что конкретное. — Забери кружку, — громкий шепот Мэшера отвлекает Гоуста, он отворачивается в сторону, прислушиваясь. — Зачем? — Краем глаза он видит, как Баал довольно улыбается. — Потому что это моя кружка, Балу. Гоуст усмехается — про себя; собственной кружки у него нет с того самого момента, как он оставил ее в кабинете Мактавиша, а те, что в комнате отдыха — считай, что общие. Больную ногу под столом задевает Химия, Гоуст скалится еще до того, как оборачивается к нему, но не успевает даже по-настоящему показать зубы, как слышит тихий голос Пугала: — Что в штанах у капитана? — Его торжественный тон вызывает тошноту. — Я знаю! — Восторженно шепчет Озон, — его любимая записная книжка, ноутбук, проектор... — он запинается, толкает локтем Химию, — что думаешь? — Чье-то личное дело, наверное, — по запаху слышно, что ему нравится играть в спектакле, но к Гоусту он даже не оборачивается. — Не знаешь чье, Гоуст? — Чтобы поймать взгляд Гоуста, Пугало облокачивается на стол всем телом. — Хранит его, как пандорин ящик. — Что там написано, интересно, в этом деле? Дрожь Зверя заставляет Гоуста крепко сжать зубы, чтобы не зарычать — лава в груди топит злость, он представляет, как разобьет голову Пугала об стол. Не из собственного желания, а потакая несдержанности Зверя — капитуляция, своего рода, в самый удобный момент. Не оправдание поведения, конечно, но Гоуст нечасто сходится с ним мыслями, редко даже разделяет чувства — его вспыльчивый нрав плохо сочетается с глухим безразличием. — Что тебе надо, Чучело? — Пугало довольно улыбается, слыша неправильное имя. — Расскажи нам, что там — под капитанским ремнем. — Ты же так стараешься туда забраться: носишь кофе, строишь глазки... — Что делаю? Понимая, что завладели его вниманием, Пугало и Озон довольно переглядываются, улыбки на их лицах Гоуст мог бы вырезать ножом, оставив зияющую кровавую дыру — чтобы были видны зубы. Пусть тогда скалятся, сколько влезет — так выйдет гораздо легче и намного эффективней — и угрозы, и междусобойный флирт. — Наш капитан, он, понимаешь... Недосягаемый. — Неприступный, — подхватывает Озон шепотом. — Хуже Зеро. Или Красотки, — клыки Пугала можно с корнем выдрать, если взять пассатижи покрепче — Гоуст представляет себе его окровавленный рот, — но не хуже тебя, конечно. Никого хуже тебя нет. Я же прав, Зеро? Молчание Зеро лучше любого ответа. Зверь хочет наброситься на Пугало, хочет, чтобы Гоуст достал нож, спрятанный в сапоге, и перерезал ему глотку — или вспорол до самого паха; может, чтобы продлить агонию, начал бы с сухожилий. От мелкой дрожи, захлестнувшей все тело, начинает покалывать ногу, ломота в колене становится такой сильной, что Гоуст почти рычит, однако погасший свет замедляет томящую муку. Зверь следует за голосом Мактавиша, Гоуст следит за его яркой фигурой, горящей, как звезда, в центре комнаты. Инструкции, указания — как будто они новички, но бесстрастный и невозмутимый тон капитана действует на Зверя, как транквилизатор, а на Гоуста — как обезболивающее. Несмотря на наполненность конференц-зала, запах не кажется тяжелым, вдыхая полной грудью, Гоуст не хочет даже откашляться. С каждым словом Мактавиша к Гоусту возвращается привычная отрешенность — ему ничего не стоит убить Пугало, а если Озон и Химия влезут — и их тоже. Он думает о том, как дождется их у конференц-зала, как проследит за ними до личной комнаты, как бесчестно зарежет Пугало во сне, потому что большего этот альфа попросту не заслуживает. Выстроенный план удовлетворяет жажду — Зверя в том числе; пусть боль сворачивается в конечностях, перекручиваясь леской, от привычного мучительного покалывания становится спокойнее. Когда загорается свет, Гоуст теряется; погруженный в себя, он не замечает момента, когда Мактавиша снова сменяют разговоры вокруг. Близко расположенные друг к другу стулья заставляют его ждать, когда Химия соизволит, наконец, подняться с места — иначе придется толкаться локтями и коленями. Недолгий момент промедления, и с чувством, что за ним наблюдают, Гоуст оборачивается — резко, по подсказке Зверя — в правильную сторону. Не отчаяние ведет его, не слепое подчинение, даже не желание Зверя — Гоуст ждет Мактавиша у конференц-зала, но сам не понимает до конца, почему именно. Он может уйти — в обратную сторону, к центральному крылу, может спуститься по лестнице к личным комнатам, может попытаться вылезти через окно в коридоре — со второго этажа во внутренний двор будет попасть сложнее, но не невозможно, скорее всего, хотя он и не пробовал. Целый рой возможностей — если подумать, хватит на целый десяток, однако Гоуст, опершись на ледяную стену, наблюдает за противоположной, пока дожидается капитана. Застиранная ткань толстовки греет так, как терзала рано утром еще несколько часов назад, такой контраст не удивляет, только напоминает о превосходстве Зверя над его чувствами. Гоуст остается, но не знает ради чего, зато бесчеловечное существо, которое владеет его телом, которому принадлежит его сердце и естество, довольно его поведением. Он закрывает глаза, вопреки здравому смыслу пытается прислушаться к себе — и не находит ничего, что колебало бы душу, мучило тело или бередило бы старые раны. Подчиниться — это простой путь.

***

Осень Погода днем проясняется, даже тучи расходятся; когда его группа замедляет шаг, он не противится, подставляя лицо под горячие лучи. Сквозь маску тепло не ощущается таким же естественным, но чувство все равно приятное. Несмотря на то, что им нельзя отставать от маршрута, Гоуст не пытается заставить себя поторопить идущего впереди Красотку, которого точно так же застало врасплох внезапная смена погоды — шотландцев легко впечатлить солнцем. Где-то впереди после вспышки чересчур громкого смеха можно расслышать резкое замечание Мактавиша, а затем лес обратно погружается в монотонность, что нарушается только тихим шелестом ветра. В последний раз задержав глаза закрытыми во время моргания, Гоуст выдыхает и выступает вперед, обходя застывшего Красотку. Тот переводит на него взгляд, но кажется, что смотрит сквозь — в сторону группы капитана. Вместе со звуком хлесткого удара по коже и едва слышным шипением из-за кустов выходит Мэшер — шрам поперек щеки пересекает красный след от ветки, если задержать взгляд — выглядит знакомо — Гоуст отворачивается. — Дальше, — командует Гоуст — тут же прекращаются редкие разговоры, — смотреть под ноги. Треск сломанных веток нервирует, Зверь недовольно сверлит затылок, ощущение, как от длинных клыков; наставлять их — его обязанность, однако подобные учения для солдат их уровня — все равно что отпуск. Впервые за те несколько дней, что они находятся в этом лесу, налаживается погода, впервые они могут отдохнуть от ворчания капитана — хотя бы на несколько часов. Гоуст серьезно задумывается о том, чтобы заставить их соблюдать тишину, достойную Сто сорок первой, но очередной хруст прямо над ухом вынуждает его резко развернуться — он готов к удару, пусть даже не заносит для него руку. Красотка косится на нож, прикрепленный к бедру Гоуста — и правильно делает, особенно учитывая, что он, похоже, собирался застать его врасплох, в последний момент наступив на сухой сучок. «Исполняющий обязанности». — Ничего им не скажешь? — Он выравнивает шаг, идя рядом; чтобы поймать его взгляд, Гоусту приходится поднять голову почти к небу. — Поможет? — Сомневаюсь. Красотка едва заметно улыбается, когда мимолетно оборачивается за спину, оглядывая их группу, Гоуст следует за его взглядом: Мэшер и Баал дальше всех, развлекают улыбчивого сегодня Зеро, Уорм в компании пары омег прямо перед ними, а Хоук с другим альфой идет, собирая лицом и плечами все прутья на пути. От шороха сухих листьев под ногами и гудения разговоров хочется отойти дальше, но бросить их — равно что на смерть, карты читать умеют, но единственная — у Гоуста. От точки высадки несколько дней пути, а потрудиться настроить команду на нужный лад у Мактавиша не было времени, а у Гоуста — сильного желания. — Так и будешь молчать? — Голос красотки не язвительный и не вызывает отвращения, как голос того же Пугала, но его внимание вызывает подозрения. — Ты хотел что? — Напряженный, Зверь заставляет узел тревоги внутри Гоуста затянуться до ноющей боли. — Разведать обстановку. — Разведал? — Нет. Когда Гоуст пытается заглянуть Красотке в глаза, его слепит солнце, и приходится смотреть больше на его шею, чем на лицо. Они никогда не разговаривали — по крайней мере не так — не было солнца, сонной атмосферы, расслабленной болтовни вокруг, не было даже темы для беседы — нет и сейчас. Внимание настораживало — Гоуст не может вспомнить, перекидывались ли они с Красоткой хотя бы парой слов вне миссий, на базе они едва ли здоровались, максимум — кивком головы, и то не всегда. Меньше вопросов вызвали бы Пугало или Озон, но они начинали речь с другого. — Я не хочу с тобой разговаривать, — Красотка шумно выдыхает и ерошит волосы. — Так не разговаривай! — Сам не замечая, он повышает голос, но недостаточно, чтобы привлечь много внимания — беседы позади не затихают. По крайней мере, Красотка действительно не выглядит заинтересованным — ни деланного любопытства, ни наигранной увлеченности; светлые брови нахмурены, губы сжаты, но без запаха сложнее сказать, о чем он думает. Обычного ощущения, будто должно произойти нечто из ряда вон, не пробегает ни холодком по спине, ни резью в затылке — Зверь недовольно шевелится, выпускает шипы, но не хочет напасть. Гоуст не сводит с Красотки возмущенного взгляда и начинает говорить прежде, чем долго думает над своими словами: — Ты либо перестань ебать мне мозги и съебывай, либо говори, а потом съебывай. — У тебя на людей аллергия или что? — Слушай, отъебись от меня, а? — Как ты меня заебал, — тихо говорит Красотка и снова глубоко вздыхает, Гоуст поднимает брови и тоже понижает голос до шепота: — Ты сам подошел, сержант, — невольно из груди вырывается тихое рычание, — следи за языком. Доставая из кармана очки, Гоуст пытается отстраниться подальше — не хватало ввязаться в драку с капитанским альфой — еще и на глазах у остальных. От раздражения Зверя по коже разливается жар, от приятного настроя, что принесла с собой погода, не остается и следа, особенно когда из-под собственных ног слышится резкий хруст. С завидным стремлением он начинал ненавидеть и эту проклятую страну, и убийственное задание, и долбаного Шепарда, который втянул Мактавиша, и невыносимого Красотку. — Подожди. Не оборачиваясь и не сбавляя шаг, Гоуст маневрирует среди деревьев, сосредоточившись на том, чтобы идти мягче, меньше наступая на сухие ветки. Красотка следует за ним по пятам, но не догоняет, собираясь с мыслями или выдумывая, что еще можно наплести, чтобы вывести его из себя. Шуршание и треск, что производит другой альфа, услышит, должно быть, даже команда Мактавиша — настолько неаккуратно Красотка выбирает, куда ставить свои ноги. — Насчет вашего задания, — Гоуст не смотрит назад, но идет чуть медленнее, — Джон мне ничего не сказал. — Думаешь, я скажу? — Промолчать, конечно, было бы разумнее, но Зверь не хочет отказывать себе в удовольствии. — Ты? — Смешок Красотки едва заметен сквозь шорох листьев, — конечно. Еще номер генерала Шепарда и парочку государственных тайн, из-за которых он держит тебя за горло. Проницательность Красотки нервирует — Зверь подсказывает, насколько длинную яму придется для него в случае чего рыть, но Гоуст отбрасывает эту мысль, пусть и не насовсем. Без сержанта следовать задуманному плану было бы в разы обременительнее, но Мактавиш должен был проинструктировать его по этому поводу, и говорить о задании — последнее, что он должен делать. Не из-за желания Гоуста держаться в тени, а из соображения собственной безопасности. — Я бы хотел, чтобы генерал доверил это мне, — «Нет, не хотел бы», — думает Гоуст, — «как только узнал — умолял бы стереть себе память, лишь бы не оказаться в грязном белье Шепарда», — я не могу присмотреть за Джоном. Ты можешь. — Это просьба? — Гоуст не может сдержать елейной улыбки, хотя за маской, скорее всего, и не заметно, — или приказ? — Я бы не посмел, лейтенант. Смирение в тоне альфы по-настоящему веселит Гоуста, но Зверь, вопреки этому, хочет оскалиться и оттолкнуть Красотку, хочет вцепиться в его плоть и разодрать, чтобы почувствовать на зубах кровь. Его тоска прошибает все тело ударом тока, под дых бьет безнадежностью — так, что кончается воздух и ноет в груди — привычно, но как-то по-особенному: с сокрушенной скорбью, размозженной на мелкие огрызки. Связи — это тонкая паутина, Гоуст знает, что Красотка — «капитанский» альфа, знает и то, что это вообще его не касается, искать стаю — это желание Зверя, владеющего его телом и сознанием, а не его. Он ничего не теряет — не потеряют и его. — Почти пришли, — повышая голос, оповещает остальных Гоуст; Красотка отстает, но его взгляд продолжает сверлить спину. Капитан со своей группой уже на месте, голоса Пугала и Озона слышно издалека, но напоминать им о бдительности, хотя бы ради приличия, бессмысленно — лес и так на ушах. Зеро быстро оказывается рядом с Ангелом, к компании Неона подключаются другие омеги — на их фоне Роуч настолько незаметен, что на мгновение Гоуст забывает в очередной раз задуматься о том, зачем на учении подобного характера им нужен бета. Чтобы влиться, чтобы понаблюдать за работой других — может быть, но с такой отчаянной миссией, что оттягивает портупеи дополнительным оружием — опрометчиво и не вовремя. Внимательные глаза Мактавиша встречаются с его, и вместе они отходят чуть в сторону от остальных, одновременно разворачивая свои карты. Любые слова скроет галдеж, что устроили остальные; конечно, с самого утра не виделись — есть, что обсудить. — Все нормально? — Мактавиш садится на корточки и расстилает карту на земле. Вспоминать о словах Красотки не хочется, но удрученный скулеж Зверя, застрявший в горле, не дает забыть. — Да. — Значит так... Гоуст поднял глаза на задумчивого Мактавиша — кажется, они оба чуть дезориентированы присутствием друг друга. Красный цвет карандаша, которым капитан чертил маршрут, так настойчиво въелся под веки, что почти мешал нормально моргать — без полос перед глазами. Выучить наизусть карту такого огромного леса, пусть даже за месяц, со всеми выделенными тропинками, десятком главных дорог и несколькими вышками невыносимо скучно, а оттого едва ли реально, но именно в данный момент Гоуст мог с уверенностью отметить на память все из перечисленного. Еще раз сверившись с электронной картой на экране ноутбука, Мактавиш ткнул пальцем в красный крест на бумажной, разложенной на столе. — Зона высадки в семи днях пути, — он поймал взгляд Гоуста, — по двадцать километров каждый день, на шестой больше. Мы должны подобраться как можно ближе, иначе не успеем к эвакуации. Мактавиш взъерошил могавк и с глубоким вздохом упал на свое кресло, откидывая голову; Гоуст следил глазами за его действиями, облокотившись на край стола. Карта мало его интересовала — вместе с маршрутом, отмеченным красным, она появлялась перед глазами каждый раз, когда Гоуст моргал, и мигала, как неоновая вывеска. Выполнять задание Шепарда с кем-то в группе — это одно; Гоуст часто становился желанным приобретением, хотя бы на одну-единственную миссию, для специальных подразделений американской или регулярной британской армий. С личной головной болью генерала Гоуст, как правило, разбирался в одиночку, а лишнее колесо в виде капитана заставляло его думать за двоих — или позволять думать за двоих Мактавишу. Зверь реагировал на его компанию со сдержанным удовольствием, и дрожь, которую он испытывал рядом с омегой, действовала Гоусту на нервы. — Данных Шепарда недостаточно, — напомнил Гоуст, не отводя взгляда от Мактавиша, — если по ночам я буду ходить один — никто не заметит. — Конечно, — он раздраженно фыркнул, — кроме тех, у кого есть глаза, — сам не замечая, Гоуст недовольно цокнул — звук заставил Мактавиша усмехнуться. — Действуем по плану, Гоуст, и ночью ходим по очереди. Мне нужно, чтобы ты спал хоть иногда. — Мне не нужно. — В следующий раз обязательно воспользуемся твоими сверхспособностями. — Если ты привлечешь Красотку — он все поймет. — Ну, — Мактавиш довольно улыбнулся, — да. Я на это рассчитываю. От того, сколько раз он провел по красным линиям на карте указательным пальцем, у него окрасилась кожа — он оставлял отпечатки в своем блокноте, когда делал записи. Гоуст не мог назвать Мактавиша неосторожным — его показательное пренебрежение указаниям Шепарда было больше похоже на очередное вычисление, чем на безответственность или отсутствие дисциплины. Все прошлые задания постепенно сливались во что-то одно, произошедшее когда-то в прошлом, Гоуст мало что мог сказать о них. Как если бы все, что было в его голове, неторопливо превращалось в фарш, где не виднелись даже прожилки, за которые можно было зацепиться. Записи же, что усердно делал Мактавиш почти при каждой их личной встрече по поводу их общего задания, могли скомпрометировать не только их обоих, но и генерала. Пренебрегать распоряжением для Мактавиша не ново — Гоуста больше интересовало, получил ли он должность благодаря этому качеству или вопреки. — Я думал, Шепард приказывал без записей, — Гоуст глубоко вдохнул горький кофейный запах и не мог отвести взгляд от Мактавиша, увлеченного работой: отстраненного и одновременно сосредоточенного, напряженного своими мыслями и вместе с тем расслабленного на своей территории. — Да? — Он оторвал глаза от блокнота, — ты хоть раз видел, как я что-то писал? — Нет, капитан. Мактавиш улыбнулся ему — широко и довольно, прежде чем вернул внимание написанному, оставляя Гоуста наедине с его кабинетом. Он устроился удобнее, почти сел на столешницу, и перевел взгляд на окно за спиной капитана: несколько десятков человек проходили полосу препятствий на спортивном полигоне — в это время года должно начать холодать, и ее переоборудуют для зимы. Настроение Зверя напоминало ему: запах омеги смешался с его — может, в этом затея Мактавиша — заставить его привыкнуть. Общая миссия мало сближала, даже долгие часы вместе не способствовали этому, однако стоило ему посмотреть Гоусту в глаза и растянуть губы в улыбке, стоило позволить находиться близко, дать вытянуть ноги прямо рядом с капитанским стулом, позволить случайно касаться рукой бедра Гоуста каждый раз, когда Мактавиш тянулся за своим карандашом — Зверю много не надо. — Как ты зарегистрировал это в документах? — Гоуст отвлекся от окна, вернув внимание профилю Мактавиша; тот пролистнул пару страниц блокнота назад и зачитал: — «Ориентирование на местности без карт и использование дополнительных навыков». — «Дополнительных навыков»? — Мактавиш вздохнул и посмотрел с некоторым скептицизмом. — Твоего альфы, — он указал на Гоуста карандашом, — моего омеги. Он поморщился и отвернулся, краем глаза заметил, как дернулась рука Мактавиша, когда он хотел положить ее Гоусту на колено, но быстро сообразил, просто откладывая на стол карандаш. Он не раз замечал эти порывы — за пределами кабинета в том числе — капитан стремился к касанию так, словно омега надиктовывал ему быть ближе. С тем же стремлением он уверенно забирался под кожу, используя Зверя как заточенный нож — он безболезненно вскрывал Гоуста, впиваясь острием в сгиб локтя, под коленом, в уголок глаза — там, где должно быть больнее всего. Зверь позволял и соприкосновение плеч, и случайную встречу взглядов — Гоуст хотел по одному отрубить себе пальцы на руках, чтобы не тянуться, и выскрести глаза, чтобы не искать Мактавиша взглядом. Капитанская паутина цеплялась за конечности, а Гоуст, увлеченный узором, не мог пройти дальше. — Зачем тогда ты берешь Сандерсона? — Маска неприятно прилипла к намокшему лбу. — Как раз для этого, — разочарованный тон Мактавиша не дает Зверю затихнуть — едкий запах кофейных зерен проникал прямо под одежду, чтобы прилипнуть к голой коже. — Что тебе тренировать бету? — неприязнь к самому себе просачивается в голос резким отвращением, — только время терять. — Ты здесь не для того, чтобы спорить, Гоуст, — ровный тон его голоса пробежал холодком по спине, хватая за затылок, — свое мнение оставь при себе. — Так точно. — Значит так, — Мактавиш кладет нож на противоположную сторону карты, ближнюю к себе придерживая рукой, — четырнадцать двадцать две, мы отстаем примерно на семь километров. Что у тебя? Гоуст сверяется с трекером и смотрит на солнце, сощурив один глаз. — То же. — Маршрут еще хуже, чем мы рассчитывали, — он становится на колени и достает из нагрудного кармана записную книжку, — во сколько вчера был закат? — Семнадцать тридцать одна, — Гоуст натягивает очки, чтобы снова посмотреть на солнце, — до наступления темноты минут сорок, максимум — час. Припекает голову, к темной форме пристает все тепло, что может дать осеннее солнце, дышать тяжело даже несмотря на то, что Гоуст стоит смирно и старается лишний раз даже не шевелится. Голые деревья создают мало тени, по крайней мере в том небольшом открытом пространстве, где они останавливаются для короткого привала. Влажная ткань балаклавы неприятно, до тошноты, трется о чувствительную кожу вокруг пластырей на шее — то же самое и с теми, что на запястьях и бедрах. От мысли о душе передергивает — местная речка с пресной водой, что тянется через лес, едва ли позволяет обдать саднящую кожу, что говорить о полноценном купании. Если так будет продолжаться, Гоуст сочтет свое состояние за знак Зверя к чему-то большему, чем просто реакция на погоду. — Если Роуч снова скатится в овраг, — Мактавиш приподнимает голову, чтобы посмотреть на Гоуста, — разрыв увеличится еще вдвое. — Сандерсон что? — Он приспускает очки, не сдерживая смех, — как ты его достал? — Его доставал Пугало. — Тогда втрое. Холодный осенний ветер едва ли может остудить горящую кожу лица, от пота чешется лоб — так, что хочется стянуть маску и до крови скрести по нему — тогда, может, станет легче. Гоуст не может, как обычно, отстраниться от ощущений, что доставляет собственное тело — как будто Зверь схватил его за холку зубами и не отпускает, только сильнее сжимая челюсти, когда он резко, в исступлении, дергается, сцепляет за спиной руки, нервно проверяет оружие в кобуре и автомат за спиной, кончиками пальцев касается ручки ножа. Все, что Гоуст улавливает через плотную ткань перчаток — это твердая поверхность вместо текстуры, с которой хочет соприкоснуться, остынуть или хотя бы поймать за хвост ускользающий самоконтроль. Краем глаза он видит, как Мактавиш скидывает рюкзак на землю и низко склоняется над картой. — Ты вышел на час раньше, — напоминает Гоуст, выходя из транса, — пришел почти в то же время. Из-за Пугала и Роуча? — Нет, — Мактавиш ручкой перечеркивает обходной маршрут, что нарисовал вчера вечером, — это заминка, почти привал. С той стороны лес еще гуще, огромное болото — не знаю, как далеко идет. Гоуст не отвечает ему — достает собственную карту и садится рядом; на его копии нет отметок — ему хватает разукрашенного экземпляра Мактавиша. Холод от твердой земли доходит до Гоуста не сразу, на короткое мгновение, даже через плотную ткань форменных штанов, он ощущает тепло от нагретых на солнце сухих листьев. Зыбковатая почва, покрытая мхом, которая преследовала их последние три дня, доставляла целый ряд неудобств, разнообразие в виде чуть более открытой местности и лиственных деревьев помогает раздражению, что трещит внутри, немного утихнуть. — Я пойду вперед, — Зверь уверенно расправляет плечи, — один доберусь до ориентира быстрее. — И что потом? Мы уже обсуждали... — Смогу начать наблюдение за базой, — недовольное лицо Мактавиша не смущает его, но коробит Зверя, — дождусь тебя. После недолгого молчания Мактавиш коротко кивает и ровным голосом произносит: — Я передам твою группу Красотке. Кивая в ответ, Гоуст не кривится — не сжимает губы, не скалится, хотя Зверь вскидывается на эти слова, не отводит глаза в сторону их людей. Это не угроза и не предупреждение, однако шею неприятно покалывает прямо под пластырями, как будто это физическая необходимость — прикрыть спину живой плотью, что послушно будет следовать приказу. От неудобной позы ноют колени, и со вздохом он складывает свою карту и поднимается на ноги. — Ты будешь там до конца дня, — Мактавиш зажимает палец на точке ориентира, — пожарная вышка должна быть пустой, но на всякий случай обойдешь ее. К обеду следующего дня доберешься до пролеска около базы, я буду на день позже, если нет — будешь ждать. — Так точно, капитан. Гоусту необязательно чувствовать запах, чтобы угадать настроение Мактавиша — по прямой спине, напряженной позе и хмурым бровям и без того легко читается недовольство. Для капитана усилие — отпустить его с поводка, еще и так, что ни контролировать, ни координировать Гоуста не выйдет еще какое-то время. Зверь не испытывает ни злорадства, ни удовольствия от недолгого момента независимости и освобождения — он порывается оглянуться на часть Сто сорок первой, что галдит за спиной, хочет взять с Мактавиша какое-нибудь обещание и дать собственное, вроде «я вас дождусь» или «ваш приказ для меня, — это...», — он осекается. Гоуст хочет вырваться из-под капитанского надзора и выполнить миссию, вернуться на базу в уединение своей комнаты, лишь бы не встречаться с глазами Мактавиша, что отдают светлым аспидным цветом, похожим на облака перед самым штормом — не заметит, как разорвет. Зудит кожа лица и рук, по спине проходится болезненный спазм, сковывающий мышцы шеи, Гоуст невольно отступает на пару шагов, чтобы размяться и прогнать наваждение. Мактавиш следит за его действиями, задумчиво почесывая щетину, и не отворачивается даже когда Гоуст смотрит на него в ответ. Тоскливое завывание Зверя скручивает внутренности — это до странного непривычное ощущение — нежелание покидать ни порученную ему команду, ни капитана. Как выдранная ногтевая пластина, когда ткань перчатки трется о свежую плоть, как новый глубокий порез, которому суждено стать шрамом, как необработанная воспаленная рана — ощущение болезненной неизбежности. Подтягивая лямки рюкзака, Гоуст в последний раз оглядывает окружение: кто на земле, кто стоя, но все, как один, окружены расслабленной непосредственностью, неосведомленные о настоящей цели путешествия в другую страну, не обремененные ненужными деталями. Некоторые оглядываются, почувствовав прямой взгляд — просто по инерции — но отводят в тот момент, когда находят глаза Гоуста. — У тебя достаточно воды? — Мактавиш оказывается рядом почти бесшумно. — Да, капитан. — Помнишь, в какой стороне ручей? — Каким-то нервным, чересчур резким движением он прячет в нагрудный карман записную книжку. — К западу от главной дороги, но южнее маршрута, — несмотря на настрой, Гоуст не чувствует злости, больше заинтересованность — обеспокоенность капитана привлекает Зверя, как если бы он мог поймать запах волнения омеги. — Если встретишь патруль... — Не встречу, — тяжелый взгляд Мактавиша дырявит насквозь, — обойду. — когда он снова хочет заговорить, Гоуст с усталым вздохом перебивает его, пресекая дальнейший вопрос, — капитан Мактавиш. Мактавиш отводит взгляд, обращая внимание на остальных. Напряжение не покидает его тело, превращая его в окоченевший бездвижный труп, выдают только чуть подрагивающие пальцы — как если бы ему не хватало тяжести оружия в руках. Разобраться в причине его тревоги не сложно — кроме желания держать на мушке каждого, кто был в его поле зрения, капитан не мог сопротивляться инстинктам омеги, позволяя своему естеству выражать потребность в защите. Мнение Зверя по этому поводу ввинчивается в голову Гоуста, как сверло — не суть важно, по металлу или бетону, крошка от мыслей летит так, что попадает в глаза и заставляет жмуриться. Его слепота к намерениям Мактавиша уже мало удивляла, только досаждала ненужным пожаром, обугливающем все то, что еще билось в груди. Гоуст растворяется среди деревьев как умеет — когда Мактавиш уже не ищет его фигуру взглядом.

***

Когда Гоуст не может унять дрожь, он обхватывает себя руками — тепло от закатного солнца почти не ощущается и совершенно не греет. Во влажной лесной подстилке вязнут ноги, затрудняя движение, а от темных очков, которые он нацепил пару часов назад, саднит переносица. Зверь когтями скребет грудь, но болезненный стон получается подавить — из страха быть обнаруженным и нежелания поддаваться на его провокации. Он хочет на волю — отчаянно, не считаясь с тем, где именно Гоуст находится, несмотря на работу и обязанности перед капитаном и генералом — он хочет скрести землю, хочет взвыть от желания близости — слабо, на последнем дыхании. Трепет Зверя ощущаются хуже собственного, его озлобленность сливается с недовольством, превращаясь в потерянность, далекую от необходимой сдержанности. Особенно когда Гоуст в одиночестве посреди леса, где косые взгляды мерещатся высоко среди веток, а тишина настойчиво старается вогнать в голову предостережения, к которым он остается совершенно невосприимчив. Точно так же, как и любой другой, Гоуст может почувствовать то рвение, что бывает только перед гоном, но по-своему. Зверь извращает свойственные его природе порывы, дробит на костях такую боль, с которой следовать поставленной в миссии цели становится нестерпимо тяжело, но вместе с тем — обращает муку в знакомую какому-нибудь другому альфе рьяность. Гоусту ближе знакомо угасающее сознание, когда решительная энергия наполняет тело и замещает собой любое разумное суждение. Окружение состоит из запахов — знакомых и отталкивающих, тех, что заставляют ненасытное существо внутри вожделеть и тех, от которых выворачивает наизнанку желчью. Если представить — в других обстоятельствах и другого человека — можно говорить об инстинктах, о тоске по своему собственному месту на базе, о пылком стремлении сберечь все то, что принадлежит по праву или от большой потребности; о том, как влечение к завоеванию становится поперек прицела оружия — жизненно необходимое, командующее над сознательной потребностью. Гоуст уже не вспомнит, какого это — быть одержимым инстинктом альфой, ощущение, что всегда был только Зверь, выкручивающий конечности в обратную сторону. Быть заключенным в сколоченную из его зубов тесную коробку гораздо привычней, чем предаваться воспоминаниям о том, как было «до»: до Мексики, до пыток, до принуждения — Гоуста и Гоустом в те моменты, когда Зверь вытеснял человека. Время есть — до того, как гон разгорится в его теле — Зверь предупреждает об этом заранее в своей манере: паранойей, такой сильной, что окружение расслаивается, пока Гоуст в ужасе оглядывается за спину; ознобом — горячим солнцем на голых щеках, когда он не может дышать и стягивает маску до самого лба; гневом — обжигающим ладонь, когда Гоуст сжимает нож — просто потому, что не может пережить его отсутствие в руке. Слабость подталкивает вперед, тянет за удавку, обмотанную вокруг шеи — Гоуст послушно движется. Рядом с базой — ползком, собирая на форму мокрые иголки, чуть в отдалении — почти на коленях, просто на всякий случай, а в полный рост встает только ближе к закату, когда оказывается в трех часах от своего злополучного места для наблюдения. Недосып, приближающийся гон, пробирающий до костей осенний холод и сырая после дождя форма — Гоусту кажется, что стук зубов звучит на весь лес, теряясь в верхушках деревьев между ветром. Каждый раз, когда приходится делать остановки для того, чтобы свериться с трекером и картой, ощущение, что подняться с земли он не сможет — просто окоченеет. На протяжении суток, что он провел рядом с базой ультранационалистов, больше всего он боялся именно этого — надолго закрыть глаза и попросту не очнуться снова. Ночь тянулась, развешенная белым инеем — по листьям и мху, по веткам низких кустарников, по жестяной банке из ИРП, которую Гоуст не осилил и на половину. К утру изморозь смыла морось, которая продолжалась почти до вечера — Гоуст выдохнул, как только выглянуло солнце, однако теплее все равно не стало. Таким образом — еще два часа; если бы на него набросились со спины, он не уверен, что успел бы вытащить окоченевшими пальцами оружие, может, даже не заметил бы приближения. Закат наступает на пятки ботинок, спешка опаливает затылок и плечи, продувает поясницу хлесткими порывами ветра — Гоуст не ежится от холода, но сутулится, шевелит замерзшими пальцами на ногах, незамысловатыми движениями пытается согреть руки — указательный палец правой руки едва ли гнется. Когда далеко впереди он слышит голоса — кажется, что это наваждение — жестокие игры Зверя, очередная прелюдия перед кошмаром, который наступит в тот момент, когда на лес полностью опустится темнота. Однако паника не накатывает, а спустя еще минут десять он может различить снисходительный тон Озона и грубый — Красотки. Знакомый баритон Мактавиша вырывает из Зверя отчаянный выдох, который Гоуст пресекает, плотно сжав губы, чтобы не заскулить. Гоуст бы выжил один, безукоризненно исполнил бы приказ Шепарда и вернулся с отчетом вовремя — простуженный, может, с воспалением легких, с отмерзшими к хуям пальцами на руках и ногах, но все равно возвратился бы — как и всегда. Он сверяется с трекером: восемнадцать часов восемнадцать минут, солнце полностью зашло еще десять минут назад — если бы он не шел на звук, Зверь разорвал бы его на части. Раскидал по кустарникам внутренности, посадил на верхушку ближайшего дерева сердце, взвыл в задернутое тучами небо — осенью ночи длинные, Гоусту раз за разом переживать один и тот же ужас, видеть одну и ту же картину до самого утра не в новинку, но и Зверь — изощренный инквизитор. Ангел, стоящий на страже с восточной стороны, не замечает его до последнего — Гоуст по привычке замедляется, старается идти едва слышно, а когда оказывается в зоне видимости — просто проходит мимо, не обращая внимание на вскинутый в одно мгновение автомат. Хватает одного взгляда, чтобы осознание появилось в темных глазах Ангела, и он кивнул — с расслабленным выражением лица, но вымученно — не то от необходимости вообще здороваться, не то по собственным причинам. — Лейтенант, — он отстраненно улыбается, мягкие черты его лица разглаживаются, приводя к привычной невозмутимости, свойственной им с Зеро. — Сержант Келли. Жар от костра покалывает кожу даже сквозь перчатки, холодная влажная ткань быстро становится влажно-теплой, но и это ощущение приносит облегчение. Беседы вокруг не прекращаются, но заметно затихают — Гоуст не может оторваться ни взгляд, ни руки от пламени, даже когда рядом с ним оказывается Мактавиш. Толстовка неприятно липнет к спине, мороз, что опускается с наступлением темноты, ползет, как насекомое, цепляясь длинными колючими лапками за конечности. Не имеет значения, где он находится — под проливным дождем или возле огня — дыра в груди не откликается — только Зверь упрямо напоминает о том, что он еще живой. Если бы не Мактавиш и его люди — он бы справился быстрей, если бы не было лагеря — он бы не сомкнул глаза ни на миг, пока не покрылся бы инеем, если бы никто не пытался прямо изнутри выломать ребра, чтобы выдрать сердце — не было бы той заминки, что заставляет Гоуста сидеть на коленях, лишь бы быть ближе к огню, а Мактавиша ждать, пока он согреется. Звуки разговоров, мягкое тепло и яркий свет делают Зверя спокойнее, его метания затихают, боль сосредотачивается в висках, переливается, как заполненная темной кровью колба, голова раскалывается так сильно, что становится тяжело смотреть на огонь. Смятение Гоуста Мактавиш воспринимает по-своему — кивком головы отзывает его в сторону палаток, подальше от остальных, кивает напоследок Красотке, который становится молчаливым стражем балагана, что устраивают остальные, вместо капитана. — Возьмешь мое одеяло, — начинает Мактавиш ровным тоном. — Чего? Тяжелый вздох капитана нервирует Гоуста и сбивает с толку Зверя — он сутулится, пытается найти тень — но в ночном лесу темно везде. Прятаться на виду — одна из целой вереницы его способностей, но уйти из-под тяжелого капитанского взгляда — все равно что пытаться скрыться от света маяка. — Когда я уйду, — говорит он медленно, как будто объясняет ребенку, — возьмешь одеяло из моего спальника. — Зачем? Требуется некоторое время, прежде чем скептичность в глазах Мактавиша сменила разочарованная мрачность — сжатые зубы, нахмуренные брови. Зверь хочет упасть на колени, чтобы извиниться, Гоуст — вцепиться капитану в плечи и как следует встряхнуть. — Гоуст, мне некогда с тобой ругаться, — от недоверия, что можно различить в его голосе, виски начинают пульсировать только больше, а боль достигает затылка, — давай по-быстрому, что узнал, а утром поговорим нормально — и, если захочешь, сможешь разыграть глупого альфу завтра. Зверь не верит ему — и Гоуст тоже, но все равно отчитывается: маршрут патруля в диаметре на километр шире, новый — в двенадцать ночи, люди насторожены, но не ждут атаку — база функционирует в обычном режиме. Мактавиш кивает на каждый пункт, но не записывает, почти не уточняет. Его сосредоточенность не сбивается, в отличие от настроя Гоуста, когда смех Пугала и Хоука перебивает их голоса. Сложно связать одну мысль с другой, как склизкая рыба, они выскальзывают из рук, когда колит в висках, когда Гоуст заканчивает говорить и пытается вспомнить, о чем собирался упомянуть следующим, когда он осознает, что Мактавиш ждет только его — и не может уйти, пока Гоуст не закончит отчет. Мактавиш не касается его — но ведет руку в его сторону, как если бы хотел — для того, чтобы привлечь внимание; Гоуста машинально ведет в сторону. Опасаться капитана — это привычка, кажется, что в день, когда он перестанет — он уже не откроет глаза, чтобы увидеть солнце. — Ложись спать, — Мактавиш поправляет оружие, проверяет автомат за плечом, — подъем в шесть часов, выход — в семь, как только встанет солнце. Встретимся в точке сбора после двенадцати, если меня нет... — ... Тогда мы ждем тебя. Мактавиш издает удовлетворенный звук, похожий на тихое «м-м», затем кивает в сторону, а когда Гоуст заторможенно следует за его взглядом, показывает уже рукой: — Моя палатка, — он ждет, пока Гоуст согласно не качнет головой, — ложись там. Вытащишь одеяло из спальника. И высуши одежду до завтра. — Что ты мне предлагаешь? — Раздеться? — он приподнимает бровь, смотрит на Гоуста почти с насмешкой, — раскинешь рядом с костром. — Не буду я раздеваться. — Как ты меня заебал, Райли, если тебе нравится спать в мокрой одежде — пожалуйста, — Мактавиш складывает руки на груди, — но ты хуйней занимаешься. — Иди ты к хуям, капитан, куда собирался, — он закатывает глаза и цокает, но горе Зверя выкручивает навыворот. Несмотря на возмущения, он все же стягивает перчатки и носки, оставляя их сушиться снаружи. В палатке — без ветра — так тепло, что Гоуст на какое-то мгновение даже жалеет, что не забрался внутрь сразу, как пришел. Он расстилает спальный мешок рядом с тем, что развернул Мактавиш, и кутается в одеяло с головой. От дыхания маска ощутимо намокла в районе рта, но снять ее — еще хуже, чем полностью раздеться — все равно, что остаться без кожи. Гоуст закрывает глаза и слушает: как смеются Мэшер, Баал и Зеро; как Хоук травит анекдоты, которые веселят только Роуча — он, судя по всему, едва не катается по земле. Бета хорошо вписывается в их ряды — как прилипшая к свежей ране марля или пластырь на больной мозоли, его тянет к Сто сорок первой, как приклад и висок, он настолько отличается от Джастиса или Ракеты, что вовсе не кажется бетой. Взволнованный Озон что-то долго рассказывает Химии — настолько, что их голоса исчезают самыми последними. Остаются только альфы на страже — Ангел отлучается, чтобы принести еще дров, а Пугало остается поддерживать огонь. Присутствие такого большого количество людей рядом не позволяет Гоусту надолго сомкнуть глаза — веки норовят распахнуться обратно в тот момент, когда он их закрывает. Он выныривает из-под одеяла, вдыхая свежий воздух, и пялится в темный потолок брезентовой палатки. Зверь требует свободы — тело сотрясает мелкая дрожь, учащенное сердцебиение сбивает дыхание — ощущение такое, будто Гоуст должен вот-вот куда-то сорваться, сбежать прямо босиком, без обуви, через глухой темный лес — лишь бы подальше отсюда. Прохлада скользит от кончиков пальцев ног до самого носа, он прячет ледяные руки между бедер, чтобы согреться, но помогает мало. Измученный усталостью, Гоуст жмурится — только лишь для того, чтобы открыть глаза снова. Огонь от костра не освещает палатку, но позволяет рассмотреть очертания спального мешка Мактавиша. Его выпады в сторону Гоуста смущают и обескураживают Зверя, который после, в отместку на это, не дает жизни — невыносимым ощущается даже собственное тело, такое чувство, будто кожу необходимо непременно стянуть, чтобы она не лопнула в районе груди, где в припадке дергается сердце. Иногда казалось, что по вступлении в Сто сорок первую на руки должны выдавать справочник с лаконичным названием «Диалоги с Мактавишем», а в ином случае — не спрашивать с Гоуста, когда беседу с капитаном ему попросту не удавалось сложить. Резкие подсказки Зверя, внутреннее пламя которого будоражило нутро, не считаются — иначе после косого взгляда Гоуст либо оставался бы по локоть в крови, либо припадал к земле в извинении — по инерции, случайно предаваясь воспоминаниям больше, чем инстинкту. Капитанское внимание ему ни к чему — Гоуст принимает мысль об одиночестве, как принимает рассвет или сквозную рану, как осознает новый шрам или грозу перед дождем. Он смирился с метаниями Зверя, с его воем, со скулежом — своим, в худшие дни. Его мало волновало то, что он будет один, пока бьется его сердце — и останется один навсегда в тот момент, когда позорно сдохнет под пулей или в пытках; его не особо тревожило осознание, что он никогда не будет похоронен рядом с семьей — не останется даже тела, чтобы похоронить — от Гоуста никогда ничего не остается. Несмотря на все это — на разум и здравый рассудок, Гоуст сворачивается в клубок от боли, с которой Зверь бередит старые увечья, до красноты царапает по шрамам, впивается в холку и оттягивает, заставляя ворочаться в спальном мешке. Недоверие Мактавиша заставляет его лезть из кожи вон, лишь бы заполучить не то одобрение, не то просто признание — собственного я, которому Гоуст не дает лишний раз вздохнуть — что говорить о свободе. Зубы, ребра, кости — непоколебимые и твердые, каменные, как стены неприступной твердыни — его вечная нетленная клетка. Гоуст поднимает маску до самого лба, жадно глотает свежий воздух, ворочается с бока на бок, пока снова не упирается взглядом в спальный мешок Мактавиша. Не желание Зверя, не его отчаянная потребность, а собственная злость заставляет Гоуста в несколько рывков вытянуть одеяло капитана и набросить на себя сверху. Требуется некоторое время, прежде чем ему мерещится знакомый запах — едва уловимый, настолько слабый, что он кажется уловкой Зверя, чтобы заглушить тоску. Она же заставляет Гоуста вцепиться в жесткую застиранную ткань, зарыться в нее носом — пахнет сырой землей и затхлой влагой, у самого верхнего края — Гоуст зажимает его между зубами — горьким кофе. Слабо, чуть ощутимо — однако Зверю достаточно для того, чтобы отпустить тело Гоуста, заменить когти, которыми он пытался раскрыть старый шрам по центру груди, на заветное ощущение пустоты. Расслабленность мешается с тяжестью, с которой голову, набитую камнями, тянет к земле, и заветное умиротворение позволяет глазам опуститься — под веками оказывается долгожданная темнота.

***

Терпкий запах, что окутывает Гоуста, почти осязаемый — он мягко ведет по голым щекам, проходится по зудящему лбу, как ладонью, приподнимает подбородок. Тяжелые веки разлепить не получается, приходится полагаться на ощущение призрачных прикосновений — они запинаются о шрамы, замедляются, когда касаются того, что прямой линией пересекает губы. От тягучей сладости Гоуст порывается утереть слюну, что скапливается на языке — острая горечь разбавляет ее, густой запах заполняет его изнутри, стекается в одно с кровью, что циркулирует внутри него. Чтобы достигнуть сердца, хватает всего нескольких судорожных ударов — Зверь вдыхает так глубоко, так обреченно и бесстыдно, что Гоуст перестает дышать вообще. Приторная ласка перекрывает воздух, зажимает рукой нос, не дает открыть рот — на грудь опускается тяжесть, напряжение в районе солнечного сплетения проникает внутрь сквозь одежду, через кожу, и покалывание становится параличом, превращая тело в бездвижный камень. Гоуст не метается, вынужденный наблюдать со стороны, он — гранит, что покрывается трещинами под наваждением мучительно знакомого запаха кофе. Зверь растворяется в этом ощущении — беспомощности, неотвратимости, и топит в нем Гоуста, слепого к тому, что именно его окружает. Пробуждение резкое, почти головокружительное — одеяло, в которое Гоуст зарылся носом перед сном, он отбрасывает в сторону, не заботясь о том, куда именно. Воздух в палатке невыносимо душный, все тело чешется так сильно, что даже собственные прикосновения делают только хуже. Гоуст царапает ногтями по пластырям на шее, стараясь не зацепить края, и кусает себя прямо за колено, чтобы подавить всхлипы. Маска остается в стороне, и в момент, когда щеки холодят слезы, Гоуст застывает на месте, как сидел, и упирается взглядом в расправленный спальный мешок Мактавиша и его тонкое одеяло, что валяется прямо на голой земле. Опустошенность накатывает дрожью, впивается штыками, поддевая кости, чтобы вытянуть боль наружу. Брезентовая палатка — тесная деревянная коробка, нет морозного лесного воздуха, есть только мексиканский зной, но вместо скорпионов кожу прокалывает что-то другое. То, что должно приносить наслаждение, но становится казнью — очередной, что пропускает через себя Гоуст. Это просто смешно — задохнуться в каком-то старом покрывале и наткнуться на подобный сон, на кошмар, на сонный паралич — чем бы то ни было — истязания в этом больше, чем благодати, которую испытывает Зверь, ощущая торжество инстинктов, отверженных Гоустом. Он шарит рукой по спальнику, на ощупь находит маску и натягивает обратно, прижимая ткань к лицу, чтобы придать ей форму — или чтобы она снова срослась с ним. Отпечатанные на ней кости впиваются, сжимают подбородок и скулы скобами, натягивают, как дыбой. Гоуст пытается отмахнуться от бессмысленной надежды Зверя, нежной кожей шрамов сплетаясь с грубой тканью балаклавы, линии к переплетениям, безобразная виньетка к точному рисунку. Босыми ногами ощущая влажность берцовых сапог, он морщится, но все равно зашнуровывает их, когда выползает из палатки наружу. Тремор медленно покидает тело, но скованность ощущается в конечностях, затрудняя движения. Трекер показывает почти шесть часов утра, однако нет даже намека на солнце — поздний рассвет и затянутое тучами небо заставляют думать о вечной ночи — вечное торжество Зверя. Костер еле тлеет, с задумчивым выражением лица Пугало вертит в руках короткую тонкую ветку, не замечая приближения Гоуста — он находит свои сухие носки и перчатки и распихивает их по карманам. — Кошмар, лейтенант? Пугало оживляется, когда Гоуст садится по другую сторону от огня, не теряет своего настроя, даже когда не слышит ответ. Влажный хворост как развлечение его больше не интересует — его взгляд можно ощутить, как если бы это были бесцеремонные прикосновения к телу. Он цепляется за голую кожу, хватается за розовый шрам от зубов на правой руке, проходится по краю запястий, но разглядеть бледные следы от стяжек в полутьме вряд ли может. Зверь напрягается, его когти впиваются в плоть, вынуждая отбросить любую растерянность, что еще теплится в груди после сна. — Нет настроения? — Пугало глубоко вздыхает, и на одно-единственное мгновение Гоуст завидует тому, как легко ему это дается, — хотя... Когда это у вас было настроение. Да, лейтенант? Легкие не горят — тлеют, как костер, как если бы в груди Гоуста ничего не осталось — выжжено подчистую сладким кофе. Вместо сердца — целый булыжник, который не то что не знает, как отбивать хоть какой-то ритм, но даже не думает, как начать. Он тянет к низу, просит вернуться туда, где ему самое место — глубоко под землю. Соблазн нос к носу сталкивается с неиссякаемой, необузданной решимостью Зверя. Приближение гона не просто давит под собой, а сжимает до тех пор, пока Гоуст не сдастся — не покажет зубы, не попробует заявить права — не за территорию, так хотя бы за самого себя. — Лейтенант, — звякают цепи, что еще сдерживают Зверя внутри, когда он слышит елейный тон Пугала, — можете поделиться со мной. Я не скажу капитану... — Ты можешь отъебаться. Это дипломатичное предложение, в какой-то степени даже милосердное — учитывая то, что раззадоренный агрессией чужого альфы Зверь не отступит, пока не заполучит лавровую ветвь. Внимание — это не соревнование, однако то же самое нельзя сказать о внимании омеги — в случае Пугала как белый день ясно, какого именно. Краем глаза Гоуст видит его улыбку и тут же жалеет о том, что вообще покинул палатку — он не сдержится — не потому что Зверь не потерпит капитуляции, а потому, что не хочет отступать сам. — Или что, Каспер? Ощущение, что это все — совершенно неуместная сценка из воображения Гоуста, если бы Зверь смог окончательно расплавить его мозги, сведя его существование к примитивному противостоянию инстинктов. От злости, что пробивает, как ввинченный на живую саморез, перед глазами на короткое мгновение бесцветное ничего. Нелегко разобрать, где кончается приступ болезненной агонии и начинается испытание — не сдержанность, а истязание воли. — Может, мне разбудить Химию? — Гоуст поднимает глаза, — или лучше Озона? Вместе поговорим. — Вам не нравится моя компания? — С лица Пугала не сползает улыбка — наоборот становится шире, показывая клыки. Гоуст может ощутить нечто знакомое в его тоне, как будто Зверь тянется к Пугалу — не как к товарищу — как к сопернику, которому любым способом нужно оторвать если не голову, то хотя бы срезать уши или вытащить глаза. Мысли об этом неспешные и текучие, как венозная кровь — они медленно наполняют подставленные под капли ладони — Зверь хочет вылакать эту ярость. — Я буду в восторге, — он скалится в ответ, усмехаясь, — от их компании прямо на этом костре. Надеюсь, тебе нравится жареное. — Лейтенант... Гоуст перебивает его, не может сдержать смех, когда на одном дыхании произносит: — Кого любишь меньше? Или лучше спросить, кого больше? — От того, как кривится лицо Пугала, Гоуста будоражит, — ты же знаешь, что запах паленого человеческого мяса не отличается от любого другого, Пугало. Различишь их? Как тебе сподручнее: посмертно или заживо? По телу прокатывается сожаление, что Гоуст не может слышать запах Пугала — по тому, как он напрягается, несложно угадать отвращение или панику — или все вместе, припорошенное ревностной озлобленностью. От игривой издевки, с которой он начал, не остается ни капли — надменный оскал меняется на по-настоящему разъяренный. Гон или нет, потребность или прихоть — Гоуст без Зверя не стал бы набрасываться, а цепляться к чужим альфе и тем более омеге претит его существу — но это в лучшие дни. В худшие Пугало выбирает разбавить скуку той гадости, что засела в груди Гоуста с самого рождения. — Нет настроения? — Гоуст не отрывает от него взгляда, — может, как только попробуешь кусочек, сразу станет лучше. Я тоже заебался от ИРП... — Тебе бы завалиться нахуй, Гоуст, — Пугало сжимает кулаки, а затем зубы. — Или что, Страшила? Позовешь своих друзей? Скажи им, что запланировал грандиозный завтрак — у меня давно такого не было, — жар от костра почти невыносимый, ощущение, что он прожигает даже маску, отпечатываясь на коже, — ты же хотел поговорить... — С тобой говорить — все равно что с диким зверем. — Тебе не нравится? Ты не этого хотел? — Воздух накаляется, не слышно даже ветра, — как думаешь, Химии понравится вкус Озона? Это целое представление — то, как Пугало мгновенно срывается с места, чтобы уже через секунду оказаться рядом с Гоустом. Его движения отточенные и резкие, он бьет без замедления, не теряет время даже на то, чтобы прицелиться — Гоуст легко берет его в захват, сжимая шею в изгибе локтя, но не перекрывая дыхание полностью. Так близко к нему Зверю просто различить запах на одежде, Пугалу не принадлежащий. — Хоть пальцем тронешь — я тебя на кишках повешу! Скальп сниму! — бойкая подвижность Пугала вынуждают сжать его сильнее, но его срыв — это лучшее, что Зверь испытывал за последнюю неделю, может месяц — даже год, если задуматься. Обреченность в его голосе льется так же сладко, как град пуль или угасание жизни в глазах врага напротив — Гоуста заметно трясет от удовольствия. — Надеюсь, твой нож достаточно острый, — он не шепчет, но понижает голос, — потому что свой я запачкать не хочу. Кого освежуем первым? Когда Пугало дергается сильнее, Гоуст свободно его отбрасывает — достаточно сильно, чтобы он упал на колени, хватая ртом воздух. На четвереньках он смотрится, как взбешенная собака, но через мгновение он оказывается на ногах — выше Гоуста на полголовы, шире в плечах — он, тем не менее, умудряется выглядеть до смеха ничтожным. Пусть его изводит осознание, что он не сможет их защитить — пусть боится не разумом, боится во сне, боится Пугалом-альфой, а не Пугалом-человеком — пусть он просыпается от кошмаров каждый день, пусть он попробует напасть снова, чтобы Гоуст наконец почувствовал вкус его крови на зубах. По глазам Пугала заметно, что он замечает улыбку Гоуста — даже несмотря на маску. — Ты бессердечное животное, лейтенант, — в чувствах говорит он, вскидывая подбородок, — и ни один нормальный человек никогда тебя не примет. Стая — не его конечный пункт назначения, в отличие от многих — лично Гоуста ждет эшафот, возведенный генералом Шепардом. Зверь щерится — так широко, что Гоуст может почувствовать неприятное натяжение шрамов. — Даже жалость Мактавиша тебе не поможет... — Возомнил себя праведником? Укоротить язык? — Твой — поганый — не годится даже для капитанских сапог... — ... Под корень. Отправлю семье Озона в подарок. Презент для Химии сам выберешь? Когда Пугало не отвечает, Гоуста наполняет разочарование Зверя, убежденного в том, что терпкий запах крови, ее металлический вкус, липкость на голых руках — это ближайшее будущее, а не просто красочная фантазия. Утро холодит ноги, солнце едва выглядывает из-за деревьев, скрытое облаками — осознание того, что уже начало светлеть, возвращает в колею. — Разбудишь сержанта Джонсона, — твердо начинает Гоуст, не отрывая острого взгляда от зажатого Пугала, — проверишь, как там сержант Келли справляется на посту — лучше тебя, надеюсь. После разбудишь Сандерсона, потом — рядовых Доу и Тайрен... Он намеренно перечисляет вместо позывных фамилии — которые, по-хорошему, ему даже не следует помнить — просто на всякий случай. Он говорит до тех пор, пока альфа перед ним не выглядит потерянным и подавленным, как если бы прослушал или просто не успел осознать все, что Гоуст сказал. — Не дай бог построение будет не в том порядке, рядовой Страшила, — он позволяет себе тихий смех, — все понял? — Так точно, лейтенант. Чтобы дойти до ручья, Гоуст тратит меньше десяти минут — вода ледяная, руки коченеют за несколько секунд, пальцы едва двигаются, когда он умывается, а затем старательно застирывает маску. Белый отпечаток челюсти на мокрой черной ткани особенно яркий, мгновения промедления хватает, чтобы морок заволок взгляд утренним сырым туманом. Ослепительный рисунок в один момент, а в другой — черную балаклаву держит в руках не живой человек, а всего лишь скелет — Гоуст сжимает свои костяные руки в кулаки и стискивает зубы, чтобы подавить крик. Влага с мокрой ткани впитывается в штаны, но Гоуст продолжает держать ладони на коленях и жмурится, считает в обратном порядке от одного до десяти, прежде чем снова открыть глаза. Ленивый восход мало освещает округу, но этого хватает, чтобы различить собственные конечности, пересчитать пальцы на руках — все с ногтями, — всмотреться в красную обветренную кожу, такую горячую, что до покойника ему явно далеко. Дрожь не удается унять — остается только выжать маску и зацепить глазницами за карабин на куртке. Он слышит шаги раньше, чем чувствует его — походка Роуча неравномерная, он спускается с горы рывками — от нетерпения, нервозности или просто от нежелания скрывать себя. Его приближение подталкивает довольного Зверя снова шевелиться — ему не хватает запаха, как если бы он хотел ощутить вокруг бету. Гоуст прикладывает к груди руку, пытаясь разобраться в этом мимолетном ощущении, но Роуч, наконец, замечает его сгорбившуюся у ручья фигуру. — Лейтенант? — Его голос настолько похож на тот вкрадчивый тон, что использует с больными Зеро, что Гоусту на секунду кажется, что он ошибся в том, что это Роуч, — прошу прощения... Сначала Гоуст натягивает другую маску, только после этого накидывает капюшон, а когда оборачивается к Роучу — тот почтительно стоит к нему спиной, ероша и без того лохматые волосы. Он ростом почти с Красотку — выглядит точно так же, как высокие березы в этом лесу. — Роуч, — он оборачивается, и Гоуст тоже поднимается, чувствуя боль в коленях, — почему ты, блять, без шапки? — Ну, еще темно, — с такого расстояния его лицо не рассмотреть, но голос чуть напрягается, — и сержант Джонсон приказал найти вас... — Твою рыжую башку видно даже в темноте, — если честно — Гоуст преувеличивает, — и ты тоже сержант, как это Красотка «приказал» тебе? Иней наполняет воздух тем оттенком зимы, что ощущается только осенью — колючей свежестью, снегом, отмороженными пальцами и переохлаждением. Подобная погода усмиряет Зверя, но Гоусту от нее становится тошно. Томительные воспоминания, искаженные цветными гирляндами, непрошеные напоминания, извращенные уколом острых граней снежинок. Это не Зверь копается в голове — это Гоуст потрошит реминисценцию к собственной жизни, щиплет за края и лепит обратно, прижимая посильнее, чтобы из-под пластыря вытекла кровь. Если не заживает — он будет давить до тех пор, пока ничего не останется — или пока он ничего не почувствует, или пока чувствовать будет некому. Роуч заметно напряжен в его компании даже после того, как прячет голову под капюшон и лишает себя удовольствия испытать на себе тревогу перед тем недовольством, что Гоуст может выразить взглядом. В лесу светлеет так неспешно и нехотя, что яркий цвет его волос действительно был бы скрыт утренней темнотой, однако здоровый страх новичков все еще способен вызвать некоторое подобие ленивого веселья. Запах чистой маски раздражает обоняние, и Гоуст возвращается в лагерь уже недовольный — еще больше, чем до этого. Зверя не устраивает подобный расклад — едкий стиральный порошок вместо свежего воздуха нравится ему даже меньше, чем пот вперемешку с затхлой сыростью, что были до этого. Он норовит преподнести головную боль или тошноту, в придачу — головокружение, еще лучше, чтобы добить Гоуста — нервозность, которая раздражает даже его самого. Роуч не мельтешит, когда встает на свое место в строй, возглавляемый сонным Красоткой; Гоуст пробегает глазами по шеренге, пока идет вдоль нее, достигая самого конца. В целом — он и не надеялся на то, что Пугало выстроит их верно, однако Зверь хочет отыграться на нем и за морозную погоду, и за обветренные руки, и за кошмарный сон из-за одеяла Мактавиша. — Кто сменил сержанта Келли на посту? — Гоуст останавливается напротив бодрого Пугала. — Рядовой Хоук, — он чуть выглядывает, чтобы убедиться в том, что его среди них нет, — и сержант Дункан. Гоуст кивает, подавляя зевок. — Ну и что со строем, рядовой Эванс? — наконец подходит к сути он, — а начал хорошо. — Мы не знали ни о каком особом строе, — голос Озона намеренно расслабленный, такой, чтобы если не успокоить, то хотя бы не разозлить альфу — Гоуста нервирует его тон, но тепло от удовлетворения Зверя растекается по груди. — Потому что Пугало знал. Знал же, Пугало? — Да, сэр. Как раз одновременно с его ответом из строя делает шаг Красотка, Гоуст смотрит на него, приподняв брови, и кивком разрешает говорить: — Да, сержант Джонсон? — Почему спрос с Пугала? — Потому что я так сказал, — Гоуст не может упустить возможность поддеть альфу, — мне еще и с тобой советоваться, Красавица? Выражение лица Красотки сменяется со скептичного на насмешливое, он демонстративно закатывает глаза, но при этом заметно, как он пытается сдержать улыбку. Его недоверие становится поперек приказа каждый раз, когда его отдает Гоуст — пусть и не всегда вслух. Такая преданность команде прельщает, Зверь в каком-то роде даже завидует — несмотря на сопутствующие стайности сложности, подобное поведение не лишено очарования. Гоуст для них — всего лишь очередная причина объединиться. — Развиваем его экстраординарные лидерские качества, — медленно произносит Гоуст, — да, Пугало? — Да, сэр. — Какой послушный. Воодушевление Зверя передается Гоусту, сбавляя боль в голове до едва заметного напряжения, а от раздражительности нет желания, по крайней мере на данный момент, рычать на любого, кто к нему обратится. Он отправляет их на завтрак, выцепляет в отдалении еще толком не проснувшихся Хоука и Зеро и занимается обходом лагеря по периметру самостоятельно. С Мактавишем договорились без ловушек — с группами больше человек десяти вреда всегда будет больше, чем пользы. Вычитая из уравнения таких неуклюжих людей, как Роуч, всегда будет кто-то вроде Пугала, пропускающего половину слов мимо ушей. Гоуст останавливается за палатками, совсем недалеко от остальных, и отворачивается к лесу, пока жует свой последний шоколадный батончик. Он натягивает маску до носа, и противный запах порошка больше не забивает ноздри — и вкус дешевого шоколада не портит настрой. — Даже мясо положили, — в обычно нейтральном голосе Химии слышится неподдельное удивление, и Гоуст становится вполоборота, краем глаза наблюдая за движением лагеря. — Оно несъедобное! — Пугало вилкой пытается достать пригоревшую часть еды — от звука скрежета кривятся почти все. — Отдай мне. — Нет! Гоуст заходит за одну из палаток, опираясь о ствол дерева, и шарит по карманам в поисках сигарет, которые он, кажется, даже не брал с собой — как раз для того, чтобы не иметь соблазна на миссии. При дыхании изо рта выходит пар — максимум, что Гоуст может себе позволить, не имея возможности закурить. — А нет такого, что бешенство капитана заразно? — Заговорщический шепот Озона легко узнать даже несмотря на то, как тихо он старается говорить. — Чего? — Ну, офицерское бешенство, — он едва слышно цокает, и Гоуст сжимает губы, чтобы не рассмеяться. — Какое еще офицерское бешенство? — Когда Неон повышает голос, Гоуст наконец узнает и его, — зачем ты забрал бекон у Пугала, он испорченный был. — Ты не заметил? Как будто все офицеры с ума сходят рядом с Мактавишем. — Это ты с ума сходишь, Озон. Гоуст проходит мимо палаток, огибая сидящих прямо на земле Озона и Неона, не оглядываясь, но чувствуя на себе взгляды омег. Надеть наконец сухие носки и собрать палатку — дело нескольких минут, но спальный мешок и одеяло Мактавиша оттягивают плечи, как если бы они были гораздо тяжелее, чем есть на самом деле. При тусклом утреннем свете, в окружении еще шестнадцати человек — практически улья — он может поклясться, что не слышит даже намека на запах капитана, на несколько мгновений он вообще забывает, как он должен звучать. Это длится недолго, но хватает для того, чтобы после Зверь в панике заставил Гоуста навернуть вокруг лагеря несколько кругов — просто чтобы убедиться, что Мактавиша рядом как не было, так и не появился. Он не может его почувствовать — да и сквозь пластыри едва ли можно уловить хоть что-то. Отправляя Зеро в группу Красотки, Гоуст предусмотрительно разделяет его с энергичным Пугалом, только после этого осознавая, что разбираться с его возвышенной одухотворенностью придется ему самому. Было бы проще, конечно, если бы Мактавиш взял с собой больше двух медиков, но и то количество людей, что у них есть — гораздо больше того, с чем удобно управляться при их миссии.

***

Они выходят ровно в семь часов, но от солнца так и остается одно напоминание в виде серых оттенков света, заполняющего такой же бесцветный лес. Гоуст замечает, что иней растаял, только после девяти, но по промерзшей земле придерживаться маршрута гораздо проще, чем в слякоть, когда нога вязнет не только в упругой лесной подстилке, но и в глине. Двенадцати еще нет, когда Гоуст замедляет шаг и смеряет взглядом трекер, а затем и карту, и примечает висячий мост в северной стороне. Требуется еще несколько минут, прежде чем соберется группа Красотки — он выглядит несколько встревоженным, что настолько неестественно смотрится на его обычно бесстрастном лице, что не заметит разве что человек, никогда его в лицо не видевший. Зверь по привычке, как обычно, надеется на запах, но осенью, да еще и с такой низкой температурой, в лесу пахнет разве что приближающейся зимой. Ни одного неуравновешенного альфы или нервного по этому случаю омеги, только безразличная к их чувствам природа. — Что? — Гоуст позволяет любопытству победить. — Что? — Красотка щурится на него, ожидая подвох. — Ничего. — Ты издеваешься? Может быть, совсем немного, — думает Гоуст, разминаясь, сцепив за спиной руки, — ему в самом деле нет никакого дела до того, что не так с Красоткой. Зверю кажется, что участие делает его ближе к стае, но настороженность других по отношению к Гоусту превращает благие намерения в инструмент. Не такой острый, быть может, как нож, но такой же ловкий. — Если ты кого-то потерял по пути, — начинает он, — скажи мне сразу. — Тебя, жалко, никто не потерял, — когда Гоуст смотрит на него, сузив глаза, Красотка чуть тупит взгляд, — сэр. После недолгого молчания, со вздохом Гоуст произносит — в бесцветное небо, в сторону моста и расположившихся на привале солдат: — Капитан будет позже, — краем глаза он видит, как Красотка напрягается, весь обращаясь в слух, — мы ждем его здесь. Зверь горделиво рисуется, ведет плечами, ловит тонкой тканью маски свежий воздух, наслаждаясь своим превосходством над другим альфой — тем знанием, что может им если не управлять, то заставить преданно следовать. Гоусту сложно осознать это чувство, от него в груди трепещет так, будто в кострище, что Зверь возвел внутри, попадает высушенная трава — вспыхивает мгновенно. — Спасибо. Если бы это сказал кто-то другой — ощущалось бы, как жертвоприношение. Гоуст перекусывает деревянным несоленым печеньем, когда слышит Мактавиша — его шаги беспокоят сознание Зверя гораздо больше, чем шум, что опять разводят Хоук и Пугало. Деревья расступаются перед ним, на секунду выглядывает солнце — только для того, чтобы пройтись лучом по его уставшему лицу, не достигая светлых серых глаз. Их взгляды пересекаются — тяжелые тучи скрывают небо, а густой лес возвращается к тесному переплетению стволов, как и положено. — Выглядишь ужасно, — тем не менее, Гоуст не может сдержать непрошеную улыбку, беспокойное возбуждение Зверя передается и ему. — Умеешь ухаживать, альфа. Отводя взгляд в сторону, Гоуст краем глаза видит, как Мактавиш опускается рядом, опираясь на ствол дерева, и вытягивает ноги, откинув назад голову. Его сокрушительный выдох заполняет тишину между ними измученностью, из-за которой внутри просыпается нечто, похожее на сочувствие или жалость, может, был бы голос Зверя значимее — он бы прямо здесь разбил лагерь, чтобы дать Мактавишу отдохнуть. — Ты будешь есть? — Гоуст протягивает полупустую пачку безвкусного печенья. — Нет, — он держит глаза закрытыми несколько долгих секунд, — давай разбираться. Для человека положения Мактавиша не странно фиксировать определенные моменты, связанные с важными миссиями или неотложными делами, однако зацикленность капитана — это другой уровень. Неудивительно, что он не расстается со своим блокнотом, пусть и для того, чтобы разобраться в его записях, нужен как минимум опытный криптограф. Незамысловатые шифры перемежаются с монограммами, цифровыми кодами, похожими на двоичный, и карандашными набросками, которые Гоуст не рассматривает, пусть любопытство зачастую и сильнее уважения к личному пространству капитана. Когда Мактавиш достает свой блокнот, Зверь недовольно фыркает, его возмущение прокатывается по телу иголками, которые аккуратно колют кожу, почти бережно. Хотя за изнуренность Мактавиша Гоуст не несет ответственности, он позволяет измотанному омеге работать — вместо того, чтобы уговорить его расслабиться и ненадолго отпустить обязанности. Зверь напирает, давит на плечи, щиплет за затылок и лопатки, пересчитывает позвонки — в каждый по шипу, нанизывая Гоуста, как деликатес. — Капитан... — Он непривычно для себя запинается. — Быстро, Гоуст, — Мактавиш не отрывается от записей. — Нет. Ничего. Его взгляд такой же, каким и бывает обычно, когда он смотрит на Гоуста — непонимание пополам с недоверием; Мактавиш глубоко устало вздыхает, но ничего не говорит. — Я набросал план базы снаружи, — он протягивает Гоусту ручку и записную книжку, — отметь все ловушки, которые ты заметил. Ориентироваться в капитанском рисунке легко — они вместе намечают капканы, растяжки, даже силки — все по большей части для животных, но все равно не так много для огромной территории базы. Основная сложность в том, что внутри — благодаря пропавшей разведке генерала у них есть план здания, но ничего ни о постах охраны, ни даже приблизительного количества работников. По людям снаружи и редким машинам с главной дороги сложно сказать о том, как много вооруженных людей приходится на ученых. — Транспорт есть, но я не видел, чтобы они выезжали, — Гоуст кивает на слова Мактавиша, — насчет человека Шепарда... — Он хочет, чтобы мы его нашли? — Он хочет, чтобы мы сказали, что нашли его труп. Гоуст снова кивает; фальшивая отчетность — это не редкий случай, особенно, когда бумаги для Шепарда. Генерал не рискует лучшими людьми для тех, кто не оправдывает его ожиданий, а плен — достаточно веская причина для разочарования. — Ты хочешь его найти? Острый взгляд Мактавиша, кажется, скользит по иглам, торчащим из тела Гоуста. — Я не знаю, — он переводит взгляд на людей, рассыпанных в отдалении, — по возможности. У нас нет на это времени. Для Мактавиша — это усилие, Зверь может кожей почувствовать его напряжение — оно вгрызается в него, как тропическое насекомое. Гоуст с интересом скользит по капитану взглядом — так отчаянно осуждать приказы Шепарда, при этом подчиняясь ему, получается только у него. — Сегодня пойдем южнее, — Мактавиш разворачивает карту, указывая пальцем на дугу, — мимо базы. На ночь встанем километрах в пяти. — Выходим сегодня? — Да, — он продолжает безотрывно смотреть на карту, — скажу Красотке, чтобы увел их к точке эвакуации, если мы не вернемся вовремя. Как только Мактавиш заканчивает предложение, Красотка оказывается рядом — хмурый и напряженный, он монотонным голосом произносит: — Мэшер и Баал провалились в валежник. — Что? — Уже вылезли. — Кто первый полез? — Не знаю, — Красотка с таким разочарованием на лице оглядывается, что Гоуст тоже следит за его взглядом, — я только услышал, как Озон смеется. Мактавиш все же доедает печенье Гоуста, меняется флягами с Красоткой, у которого еще осталась вода, а затем растирает лицо ладонями, скрывая усталость — так умело, что Гоуст бы и не сказал, что он всю ночь провел, ползая вокруг вражеской базы. Капитанская кожа сидела на Мактавише, как влитая, Сто сорок первая для него — давно не просто работа, даже обычной стаей их назвать едва ли правильною. Зверь следит за его уверенными движениями, когда он оказывается в кругу своих солдат, и не может лишний раз даже моргнуть. Режущая боль в груди заставляет Гоуста отвести взгляд, лишь бы не позволить Зверю ненужных вольностей. На Пугало в окружении Неона и Озона смешно смотреть — он еще более, чем обычно, становится невыносимым, когда рядом оказывается кто-то помимо близкого ему омеги. Зверю отдаленно знакомы эти усердные попытки завладеть вниманием и чувство собственной значимости, когда старания окупаются. Колеблющемуся приливу переполняющей тело энергии нет место в одном-единственном человеке, потому складывается ощущение если не всемогущества, то близкое к этому. Гоуст изолирован от подобного — даже несмотря на усилия Зверя приблизить его существо к примитивному началу, единственное желание которого — это омега. Тушить пламя бензином — менять недоверие сердца и сомнение тела, предвзятость разума и жестокость Зверя, преподносить ему в жертву чужую плоть, особенно после Робы — все равно что предать ту часть себя, что еще способна мыслить. Ни к чему было бы оставаться в армии, если бы он был способен так легко поддаться дикому инстинкту. Тем не менее — к Мактавишу подходит Красотка, подходят Химия и Хоук, обступают Ангел, Мэшер и Баал, и Зверю необходимо, как дыхание, тоже оказаться рядом. Он встает за спинами, наблюдая как будто издалека, невидимый, бестелый призрак, а не идущий на поводу у гона Зверь — безвольное животное. — Не дай бог вы из этой поездки ничего не вынесли — я вас повыгоняю. Вообще всех, — Мактавиш критично оглядывает их, не останавливаясь ни на ком, — это не экзамен, но я хочу, чтобы вы хотя бы попытались постараться. — Это невозможно! — Слушать твое нытье, Пугало — вот что невозможно, — он складывает руки на груди, — Роуч, Ангел, встаньте сзади, рядом. Остальные — не поворачивайтесь. Скажите мне, кто из них справа, а кто — слева. — Как мы должны чувствовать бету? — В словах Озона нет обычной для него надменности, однако этот вопрос повторяется между ними уже неделю. — Вы хоть кого-нибудь различать начните для начала. Гоуст уверен в том, что в целом попытки Мактавиша абсолютно бесполезны — из пары человек еще есть вероятность угадать, но после они делятся, а затем меняются местами, и обычный тренинг быстро превращается просто в фарс. Необыкновенно чувствительный к чужой природе капитан — это гордость не только Сто сорок первой, но и SAS в принципе; в офицерской составляющей всей британской армии людей, подобных ему, наберется от силы десяток. Что говорить о регулярной армии — отследить в юных солдатах такую расположенность практически невозможно, не имея особенно проницательного командира или хотя бы обостренную внимательность к собственным ощущениям. — Вы знаете этих людей, — тихо напоминает Мактавиш, почти интимно, — некоторые из вас служат вместе с самой вербовки в армию. — На что это похоже? Кажется, Гоуст слышал этот вопрос каждый день по несколько раз последнее время — зачастую от одних и тех же, но Химия звучит по-настоящему сосредоточенным, стоя рядом с закрытыми глазами. — Как будто ты знаешь ответ на вопрос, который даже не задавал, — быстро отвечает Мактавиш — это не первая его подобная речь, — как будто ты знаешь об этом человеке вообще все. После недолгого молчания он продолжает: — Кеннеди предложил вылазку со своими солдатами, — в его голосе слышится улыбка, и Гоусту приходится выглядывать из-за множества спин, чтобы рассмотреть ее, — будет лучше, чем бродить в трех соснах. Рассредоточиться — поиграем в прятки по пути. Мактавиш хочет от них невозможного — усидчивости в такой большой группе, еще с бетой, который перманентно сбивает настрой, не добьешься. Звук дыхания, неслышные шаги — или наоборот неаккуратные, у кого-то пересохло в горле, другой чихает — каждая деталь должна складываться в общую картину о том, кто именно оказывается за спиной или плечом к плечу. Проще, когда каждый из них знаком если не месяцы, то долгие годы службы, но для Зверя достаточно и этого — чтобы угадать омегу, как минимум. Гоуст узнает Пугало и Красотку, случайным образом различает Химию и еще парочку других альф, с которыми сталкивался на других заданиях — все одно, без острой чувствительности приближающегося гона он вряд ли смог бы даже это.

***

Закрытый маской, в полутьме вечера, Гоуст замечает, должно быть, самый последний — только после того, как снег собирается на волосах идущего впереди Озона. Он оглядывается по сторонам — люди вокруг него постепенно замедляются, завороженные зрелищем, и тогда он тоже чувствует резкий холод снежинок на веках — и встречается глазами с Мактавишем, чей взгляд говорит гораздо громче любых слов. — Что делать? — Гоуст оказывается рядом с капитаном в считанные мгновения, не из паники — он до странного расслаблен несмотря на то, что их план рассыпается у них под ногами. — Без изменений. Они сделали все для того, чтобы отвести от себя любые подозрения: по документам — регулярная армия на учениях, такие шумные, что становится очевидно — даже не представляют о том, что в лесу, помимо них, есть люди. Прошли мимо базы без задержек, не сбавляя ни темп, ни тон — практически идеальное прикрытие в их ситуации, если бы не погода. Однако Мактавиш не выглядит нервным — только разочарованным, и то смиренно — принимая положение, в котором они оказались. Не должно было быть снега, только дожди — бесконечные ливни с грозами, но эта страна возненавидела их с того момента, как они приземлились. — Солнце зашло в семнадцать двадцать одну, — монотонно начинает Гоуст, — полное наступление темноты приблизительно через сорок минут. У них нет даже намека на подходящую одежду, единственное, что их спасло бы — идти полностью голыми, но при такой температуре они едва успеют хотя бы добраться до базы, не отморозив ноги. Крупный снег медленно укрывает землю, перетягивая внимание с темных листьев, собирается на голове у тех, кто еще не носит шапки, скользит с плеч и тает на горячей коже лица. Гоуст ловит несколько безобразных снежинок в руку, дает им слиться цветом с рисунком костей, и разрешает себе всего несколько мгновений потратить на то, чтобы вспомнить: мерцание гирлянды, детский смех, рождественская елка, поленья в камине горят только немного менее ярко, чем дом, в котором он вырос. Гоуст не замедляет шаг — или, по крайней мере, делает это незаметно, и трет руки о штаны, чтобы на перчатках не задержался ни один кошмар. Зверь не подает голос, не пытается вытянуть его в реальность, позволяя вываляться в пепелище с ног до головы, пока зола не впитается в кожу, пока он сам не станет бесчеловечной казнью. Если он точно так же, как предыдущий разведчик Шепарда, не вернется, о нем не останется документов, которые нужно заполнить, о его трупе приказов не будет. Это его больше не волнует — или волнует больше, чем прежде; былое закостенело, и тело кровоточит в тех местах, где когда-то впивались штыки — те, что длиннее спицы — насквозь. Гоуст хватает воздух ртом, незаметно оттягивает маску, чтобы не задохнуться — чудится удушающий запах дыма, голоса вокруг звучат, как треск — резвый и безжалостный, он пожирает воспоминания — все, что есть в голове. Зверю не нравится пустота — он боится сгнить в лесу, где нет никого, кроме редких животных, он боится остаться здесь — так же сильно, как этого боится Гоуст. Холод проникает в тело — мелкая дрожь не мешает двигаться, но крепко держать нож трясущимися руками он попросту не сможет. Сознание — штормовое море, волны вдребезги бьют лодки, мысли разлетаются на щепки и впиваются аккурат маршруту уже знакомых шрамов. Он может почувствовать, как болтается кожа щеки там, где прорезана насквозь, как кровь из разбитого лба попадает в глаза, как в зубах путается нитка, которая должна смыкать губы. Стертые горячим песком ступни каждый шаг делают невыносимым, от боли в коленях подкашиваются ноги, а когда Гоуст чувствует клыки на своей шее, а затем другие — на плече, Зверь замирает — в ужасе, парализующем все тело. Даже пульсация боли от того места, куда впивается мясной крюк, не так ощутима, как укус, вместе с которым исчезает часть плоти. Снег касается обнаженной кожи так бережно, что ощущается скорее как грибной дождь — солнечные лучи заботятся о том, чтобы заживить все, от чего немеет лицо и сковывает замерзшие конечности. Глаза не слепит, как будто он находится на самом краю заката — белого, того призрачного оттенка, в котором можно бесследно раствориться. Нервная дрожь превращается в лихорадочный озноб — такой сильный, что кружится голова — неподъемно тяжелая. Осознание приходит вместе с холодом: он — призрак, Гоуст; он — лейтенант Саймон Райли, он... — Альфа, давай, молодец. Молодец, — Гоуст замирает, — дыши, давай. Глубже. Как будто надуваешь шар. Как будто делаешь искусственное дыхание. — Я не могу. — Можешь, — голос Мактавиша гораздо теплее, чем дождь, — ты должен спасти его. Дыши глубоко. Гоуст хватается за грудь, впивается пальцами в одежду и дышит — так, словно снова выбрался из-под земли — как утопающий, как голодный — безнадежно, рвано, частями. Мактавиш накрывает его рот ладонью, но не прижимает — только отмечает момент, прикладывая к своим губам палец, обозначая тишину. Несмотря на то, что сердце — камень, что оно давит на легкие и причиняет боль при каждом вздохе — Гоуст приходит в себя. Рука Мактавиша ложится рядом с его — прямо в центр солнечного сплетения, и поглаживает, чуть надавливая, как будто он дает направление тому, что внутри Гоуста отказалось работать так, как должно. — Я поздно заметил, — капитан смотрит на него сверху — только после этого Гоуст осознает, что лежит на земле, — извини. — Что заметил? — Он ворочает головой и находит глазами фонарь. — Что ты не дышишь. — Ну, если бы я не дышал совсем... — Закрой свой рот, Райли. Снег лежит на нем тонким слоем, как вуаль или особенно тонкий похоронный саванн; фонарь освещает только часть его фигуры, они с Мактавишем почти полностью спрятаны тенью массивного паллета. Доходит не сразу, почти мучительно медленно, но осознание ужасает — так сильно, что Гоуст в то же мгновение переворачивается на четвереньки, чтобы скрыться за препятствием полностью. От резкого движения задранная до переносицы маска сползает на нос — он бросает на Мактавиша быстрый взгляд и натягивает ее обратно. — Я не смотрел, — шепот капитана исчезает в тишине, теряясь среди медленно падающих снежинок. — Ну конечно. — Ты был немного не в себе. — Что я сделал? — Гоуст оглядывается и узнает базу ультранационалистов — так далеко на территорию он еще не заходил. — Ничего. Молчал. В полной отключке как-то добрался, как-то следовал приказам Мактавиша и даже как-то не напоролся на людей — подставил бы обоих. Может, действовал по наитию, подчиняясь воле Зверя, может — на автопилоте, однако Мактавиш прав — он не в себе. Признание того, что он не знает, как именно попал сюда, поставит под сомнение его компетентность, а у Гоуста и без того достаточно проблем в Сто сорок первой. Такое случается — воспоминания затягивают его так далеко, что выбраться он уже не может — не сразу, как минимум. На поле, на базе в собственной комнате — утянуть может когда угодно, но тело слишком хорошо знает, как выживать, и провалы не имели значения до тех пор, пока Мактавиш не оказался неудобным свидетелем. — Сколько я... Был не в себе? — Минут пять, — Мактавиш всматривается в маску так внимательно, будто ждет, что она заговорит костями, — когда мы здесь остановились, чтобы свериться, ты не отвечал. Маска мешала дышать. — Не мешала. — Ты в следующий раз сам мне об этом скажи. «Не хватало еще, чтобы был следующий раз», — думает Гоуст и отворачивается, прикидывая по окружению, в какой именно части внутреннего двора базы они находятся. Им бы, по-хорошему, вспороть хоть один паллет, чтобы проверить содержимое, но приказ касается только интеллектуальной собственности — документов, а на самодеятельности далеко не добраться. — Патруль будет проходить здесь снова через десять минут, — нетерпеливо напоминает Мактавиш, перестав наблюдать за озираниями Гоуста, — в десяти метрах впереди на три часа звуковая ловушка. Смотри внимательно. Зверь ловит каждое слово Мактавиша — Гоуст хочет заткнуть уши, чтобы перестать чувствовать, как азарт от предстоящей охоты становится почти остервенелым. Нет нужды в том, чтобы заявить о своих способностях, не имеет значения, как капитан его оценит, однако Зверь самозабвенным порывом хочет доказать свой талант. Желание рисоваться перед омегой — это унижение, а не привилегия, но давление жара внутри освобождает дыхание от скованности, а любая дезориентированность после пробуждения тает в облачке пара от дыхания Мактавиша. — Держись ближе к препятствиям, — командует он, снег путается в его могавке, как в полосе препятствий, — камеры сюда не достают. Гоуст не чувствует заторможенности, когда следует за ним по пятам, наоборот — прилив сил от довольного положением Зверя. Подчиняться капитану просто — как ловить крупные снежинки, как ощущать мороз открытой кожей, как моргать, как... Точно так же, как вылавливать его темную фигуру во мраке, даже когда он оказывается сильно впереди, как ощущать его присутствие рядом только по тому, как он дышит — это охота, но на удивление Зверя — не на Мактавиша, пусть ему и кажется иначе. — Семь минут, — шепчет Гоуст, пока Мактавиш разбирается с кодовым замком, — откуда ты знаешь пароль? — Разведка Шепарда, — кожа на руках покраснела, дрожащие от холода пальцы едва попадают по цифрам. — Они не поменяли пароль? — Поменяли, — Мактавиш отрывается от панели перед тем, как нажать ввод, — у нас одна попытка. Короткого взгляда капитана достаточно, чтобы Гоуст проникся очарованным безмолвием Зверя: Мактавиш-авантюрист ему не знаком, видеть его на взводе — не нервным, а предвкушенным — чужая картина. Не спадает офицерский фасад, не слезает капитанская кожа, однако движения выдают в нем человека, который вместо кофе растворяет в кружке порох, стычка с террористами для него — разминка, он упивается своей профессией, в его искусных пальцах — мастерство. Гоуст не впервые видит его за работой, не впервые они наедине или на волоске от смерти, однако Зверь убеждает его — это первый раз, когда каждая убийственная миссия, которую они делили, оказывается в своем зените. Гоуст знает, что капитану едва больше тридцати, но ответственность оставила видимый отпечаток на его суровом лице. Человеку прямо перед ним он был дал максимум сержанта, еще не ответственного за смерть его солдат. Исступленная одержимость Зверя может растопить снег вокруг, если они останутся снаружи — гон Гоуста мог бы устроить глобальное потепление, если он не перестанет пялится на Мактавиша. — Шесть минут, — отмечает Мактавиш, а затем дверь бесшумно открывается — лампочка на панели горит зеленым. Коридор, в котором они оказываются, полностью темный — требуется несколько минут для того, чтобы привыкнуть и по звукам прикинуть количество людей в соседних помещениях. Мокрая от растаявшего снега одежда липнет к телу, но сквозняк из-под двери приятно холодит разгоряченную кожу, и Гоуст расслабляется. Задание — это обычное дело, работа в темноте — привычка, а компания Мактавиша, учитывая реакцию Зверя, больше не раздражает неуместностью. — Так откуда ты узнал, что пароль верный? — Они продвигаются по коридору вперед, шаги сливаются в одно. — Я не знал, — Зверю легко разгадать, когда омега улыбается, — но они оставили тот же шифр, — он делает паузу, — камерная за этой дверью, горит свет. Дай мне минуту — потом заходи. Через несколько секунд после того, как Мактавиш исчезает в комнате, Гоуст слышит скрип стула — тишина громко рвется этим звуком, однако ни новых шагов, ни голосов за этим не следует ни с одной стороны. Яркий свет бьет по глазам, перед Гоустом не оказывает ни охранника, ни его следов — только фигура капитана, подсвеченная низкой потолочной лампой, как на сцене. На вопросительный взгляд Гоуста он отвечает, понизив голос: — Подвесил на ремне в шкафу. — Хорошо. У нас нет времени еще и полы мыть. В странную заминку проваливаются несколько минут — Гоуст пробегается взглядом по комнате, отмечает длинные полупустые шкафчики, сваленную в кучу верхнюю одежду — как если бы она должна была быть в быстром доступе. Если так — в кармане трупа охранника, он уверен, могла заваляться пачка сигарет — ему подошли бы любые… — Гоуст? Осторожный тон голоса Мактавиша заставляет Зверя встрепенуться; он спрашивает резче, чем хотел: — Что? — Что с тобой случилось? Он размышляет недолго — просто потому, что не хочет возвращаться ни к этой теме, ни к воспоминаниям, которые не дают ему покоя — ни одного дня. Гоуст не может сказать, были ли хоть сутки за последние три года, когда он не думал о своей семье или пытался перестать думать о Мексике. Это фоновой поток мыслей: беседы в курилке — Томми, обязанности лейтенанта — горящий пластик игрушек Джозефа, чай из комнаты отдыха — мама, миссия в Америке — отец, задание генерала — отец, приказ капитана — отец... — Я не помню. — Не говори, если не хочешь, — его взгляд сосредоточен на одном из экранов, Гоуст подавляет желание развернуть его к себе лицом, чтобы увидеть в глазах — цвета пепла, цвета пороха и штормового неба — то, что нужно Зверю. — Я не помню, поставили ли мы лагерь и не помню, как мы дошли сюда. Не спрашивай, если не хочешь знать, капитан. Почти пять минут уходит на то, чтобы разобраться с камерами — в конце концов Мактавиш вырубает наблюдение по всей базе, пусть достаточно было бы временной дезактивации, разбираться с техникой им попросту некогда. Чем глубже они заходят, тем лучше шум цехов заглушают шаги — трупы приходится прятать наскоро, иногда — по несколько в одном месте, было бы гораздо проще, особенно для жадного до крови Зверя, полностью обработать базу, однако Шепарду нравится, когда новости о подобных утечках распространяются очевидцами. Мактавиш легко справляется с электронными замками — хватает отвертки и кусачек — Гоуст заинтересованно следит за его действиями, но не может сосредоточить взгляд на проводах, что он перерезает. Зверь вынуждает искать запах, найти утешение, чтобы запереть ту версию себя, что еще чувствует — оно каждый день что-то, да чувствует, от чего-то злиться или к чему-то тяготеет — недосягаемо близкому. — Раньше было проще, — пока Гоуст наблюдает за коридором, Мактавиш распутывает провода, — когда любая проблема решалась с помощью зачистки. — Не рассказывай мне, — он ведется на разговор просто, в нем самом нет ни обиды, ни раздражения, только то, что ощущает Зверь, — среди рядовых SAS ты целая легенда, Соуп. Такой беспощадный — так быстро поднялся до офицера... Я бы сказал проскользнул. — Хоть что-нибудь скажешь об этом при остальных — я тебя уволю. — Ну, вряд ли ты можешь меня уволить. — Я очень постараюсь. Как только Мактавиш заканчивает, Гоуст возвращается к сосредоточенности — грохот станков заглушает разум, но не останавливает болезненную энергию Зверя, раздирающую изнутри. Они встретили не так много военных, в основном — персонал лаборатории и рабочие, почти гражданские, если бы не производили огнестрел и не корпели за исследованием химического оружия. — Пусто. — Чего? — Пустой кабинет, — Мактавиш ерошит могавк, — архив на цокольном этаже. Пошли, бесполезно искать здесь. Тем не менее, в рюкзаке Мактавиша быстро исчезает маленький SSD-диск, а крестовую отвертку он цепляет за кобуру — рядом с пистолетом, на бедре — плоскогубцы вместе с ножом. Его укомплектованность выглядит вызывающе, как минимальный пыточный набор — для такого изобретательного человека, как Мактавиш, и этого будет предостаточно. Гоуст присутствовал на таком количестве допросов, что и не сосчитать, а в Сто сорок первой прибегнуть к более действенным способам выяснения информации — это первая мысль любого солдата, оказавшегося один на один с террористом. Ни зрители, ни действующие лица не меняются, но Гоуста обычно не приглашают на представление — Мактавиш действует самостоятельно или же поручает подобное Красотке, а Гоусту работать с ним в паре — все равно что сразу хоронить пленника. Жестокость альфы уравновешивает безмятежность омеги, а кровожадность омеги компенсируется невозмутимостью альфы — не правило, конечно, но настойчивая рекомендация. Незащищенность базы остро контрастирует с ее деятельностью, но выгодное положение и общее чувство вседозволенности выигрывает у здравомыслия. Опытного инженера — такого, как Мактавиш — достаточно, чтобы разобраться с любым электронным замком. Не имеет значения даже дополнительная оборона в виде взрывчатки, которая, подорвавшись, снесет если не все здание, то половину точно. Гоусту легко признать, что он не справился бы в одиночку — так же легко, как признавать свои умения в определенной области и не отрицать отсутствия знаний в другой. Провода для него — просто провода, ему неизвестна специфика страны, он не сможет опереться на год, просто взглянув на панель, и тем более не разберется с этим так же быстро, как это делает Мактавиш. Они спускаются на нижний этаж без препятствий, в таких условиях попасться можно, только если не смотреть по сторонам вовсе. Мактавиш подсказывает о приближении людей, а Зверь следует его указаниям еще до того, как Гоуст успевает осознать, что именно делать — его нетерпение проникает в конечности и делает тело легким, в таком состоянии убивать так же легко, как дирижировать — нож взамен палочки, предсмертный стон вместо музыки. Мактавиш застывает у нужной двери, пока Гоуст держит в удушающем захвате охранника, внимание капитана поощряет Зверя, и он усиливает хватку. Несмотря на восторг, который дарит неукротимый запал Зверя, Гоуст, встречаясь взглядом с Мактавишем, не видит той же увлеченности, что чувствует. Труп валится к их ногам с грохотом, который вынуждает обоих притихнуть и прислушаться, а капитана — задержать глаза на Гоусте снова, только после этого обращая внимание на дверь. — Что я сделал? — Зверь хочет встать ближе, Гоуст — отстраниться и стыдливо отвести взгляд. — Что? — Мактавишу приходится приложить усилие, чтобы саморез, держащий панель, поддался. — Я что-то тебе сделал. Неслышно, но заметно, как Мактавиш вздыхает — отвертка срывается с резьбы, и звонкий металлический звук катится по коридору, как громовой раскат. В узком пространстве беспокойство Зверя усиливается, что подпитывает неуверенность Гоуста — капитан соврал и было что-то — что-то, что заставляет его присматриваться. — Нет, Райли, — он даже не оборачивается, — ты ничего не сделал. Ни мне, ни вообще. — Тогда что с тобой? Зверь хочет спросить: кто это, если не я? — и Гоусту приходится плотно сжать зубы, чтобы не сказать лишнего. Горячая вина пульсирует, как болезненный укус или ножевой порез, она впитывается в кожу, как яд, и достигает самой шеи, чтобы вспороть Гоусту горло. Он хочет переспросить, хочет извиниться, исправиться и попробовать снова — лишь бы Мактавиш снова назвал его... Так, как он даже не заслуживает называться. — Ты мне говоришь, что был без сознания почти два часа. После того, как я сказал, что заметил всего пять минут. — И какое это имеет отношение к тебе? — Он чуть приподнимает одну бровь. — Я тебе сейчас рот заклею, — он грубо передает Гоусту отвертку, взяв в руки плоскогубцы, и смотрит на него только мельком, — почему тебе всегда надо пререкаться? — Потому что ты всегда говоришь всякую хуйню, — он наблюдает за тем, как Мактавиш нервными движениями пытается выкрутить саморез со стертой резьбой, цепляя его за края, — давай я буду винить себя в том, что пошел снег. — Не ты его рассыпал. — Не ты вырубил меня. Капитан не убежден и не выглядит так, будто эти слова хоть что-то пошатнули в нем, однако продолжить Гоуст не успевает. С лестницы, которую они использовали, чтобы спуститься, доносится сразу несколько голосов — он различает минимум три, но по шагам — даже четверо. Разобраться с ними не проблема, однако шум цехов остался на этаж выше — концерт, который они могут здесь устроить, привлечет сюда всю базу. Не долго думая, Гоуст теснит капитана и выданной им отверткой принимается раскручивать те саморезы, что еще остались — они поддаются гораздо легче. К тому моменту, как Мактавиш легко снимает панель, люди должны вот-вот сойти с лестницы — небольшой коридор перед тем, в конце которого работают они. — Двадцать секунд, — шепотом говорит Гоуст, — двадцать пять максимум. Мактавишу не требуется даже этого — Гоуст лишь замечает, как он поддевает ножом провод, ведущий к отверстию для пропуска, а после незамедлительно перерезает его. Лишнее время уходит на то, чтобы вернуть на место обшивку и хотя бы создать видимость неприкосновенности — все лучше, чем внутренностями наружу. Пока капитан занимается этим, Гоуст под руки затаскивает труп, что громоздился под ногами, в помещение. Мактавиш успевает проскользнуть следом, сжимая в руке инструменты, и прикрывает за собой дверь — десять учащенных ударов сердца спустя голоса достигают их коридора. — Двадцать пять секунд, — соглашается Мактавиш, еле слышно шепча. — Четверо, — сгорбившись в темноте, он все так же держит труп под мышки, — заберем его с собой? Я привязался. — Тебе мало сувениров? Незваные гости минуют коридор без остановок и, выждав еще минуту, Гоуст позволяет себе опустить тело на пол, разминая затекшие от тяжести руки. Опасаясь использовать верхний свет, Мактавиш берет в руки фонарик — перед ними оказывается небольшая комната, забитая бумагами до отказа: документы — в алфавитном порядке на стеллаже, нечто, вероятно, не отсортированное или менее важное — в коробках, выставленных друг на друга. — Сколько времени? — До рассвета? Часов пять, — Гоуст приоткрывает дверь, чтобы следить за периметром, и садится на корточки, — когда ты хочешь вернуться? — Не позже, чем через три часа, — Мактавиш, на удивление, не сверяется с блокнотом, когда осматривает документы. — Тем же путем? — Только если хочешь отдать богу душу, как наш предшественник. Зверь не в восторге от мыслей о пытках, однако это то, что случается со шпионами на базах вроде этой. Утечка информации — все равно что приговор, но имея толику изобретательности можно узнать занимательные сведения уже от того, кто был направлен на наблюдение. — Ты не думаешь попытаться найти его? — У Гоуста не дрожит голос, но трясется он сам — Зверь бы заскулил, не будь рядом омеги. — Ты же знаешь русских, — слышно, как Мактавиш переставляет коробки, — его скорее всего просто замучили до смерти, а в этом лесу невозможно будет найти тело. Это не новость — они с капитаном шли сюда с осознанием того, что человека — живого — здесь быть не может. С тех пор, как он выходил на связь, должно было пройти больше двух месяцев — даже если бы он продержался столько, от него вряд ли осталось то, что еще можно было бы спасти. Зверя — волевого и надменного, от формулировки воротит — физически, когда к горлу подкатывает тошнота, а тело бросает в холодный пот. Его страх — это не новость, то, что его чувства Гоуст испытывает ярче, чем свои собственные — тоже. Потому его красноречивое молчание Мактавиш понимает по-своему. — Гоуст, среди тех, кто добровольно выполняет личные поручения Шепарда, многие бы искали тебя? — Не в этом смысл. — А в чем тогда? Ответить себе сложнее, чем огрызнуться на капитана, но Гоуст подавляет резкий выпад Зверя, потому что смысл от него ускользает. Лицемерие — отрицать, что он не испытывает лишних чувств по поводу заточения солдата, однако ему нет дела до постороннего, особенно — без приказа, особенно — человека генерала. Дело не в личном, суть остается та же — он не может отстраниться ни от своего прошлого, ни от последствий. Трусость — не признать тот ужас, что они делят со Зверем, когда обстоятельства упираются в факт о пленных и том, как много под пытками можно рассказать. Бессознательно или добровольно — суть не меняется, нужные люди знают о том, что должно, еще до того, как шпион испускает дух. Или, быть может, смысл не в душевных метаниях, не в том, что было, и не касается происходящего с Гоустом, когда он выпадает из реальности — может, суть в самом Мактавише. Нет ни опасений, ни страхов, ни чести — есть только фасад — специально для человека, для которого Гоуст как будто бы больше, чем удобный инструмент. Лучше двусторонней отвертки или новых кусачек, лучше ножа, что идеально ложится в руку, даже лучше, чем пистолет, с которым он не расстается. Быть может, Зверь не просто сросся намертво с душой Гоуста, он и есть то существо, что крошит его волю в пыль и подавляет мысли, что не дает ему жизни, что диктует правила, поддающиеся лишь инстинкту, что готов по приказу Мактавиша вцепиться в глотку тому, на кого капитан укажет пальцем. — Ты как-то притих, — Гоуст оборачивается, чтобы увидеть, как Мактавиш сгребает сразу несколько папок в кучу. — Думаю, — честно признает он и с презрением щурится, когда слышит смешок капитана — пусть тот и не увидит, — что опять не так? — Я не сомневаюсь в твоих способностях к рассуждению, Райли. — Но? — Но ты нечасто этим занимаешься. — Да ну? — Приходится сдерживаться, чтобы не дать себе рассмеяться, — что-то я не видел тебя на наших посиделках. — Ваших посиделках? — Я, Пугало, Красотка. Иногда Зеро заходит, чтобы расцепить нас. — И что вы там обсуждаете? — Тебя. Слышно, как Мактавиш замирает на несколько мгновений, а затем фыркает — от этого звука Зверь вздрагивает, как от пулеметной очереди. Он касается самого сердца, сжимает его когтистой лапой — не слишком сильно, почти с нежностью. Затылок припекает — почти палящее солнце, только взгляд омеги — заостренный, цепкий и внимательный — взгляд капитана, под которым беспрекословно строится целая куча людей. — Да? — Ага, — Гоуст позволяет себе широко улыбнуться, но не отрывает взгляд от щели в двери, — Пугало рассказывает о твоей... Безупречности. Недоступности... Всякое, знаешь. — Ой. Не ревнуй, Гоуст. Лава течет по венам, обволакивает, как озеро, глаза застилает — как от жара или же в удовольствии, что испытывает Зверь, беззастенчиво и блаженно упиваясь голосом Мактавиша. — Не настроен? — Гоуст оборачивается, обнаружив только спину капитана, увлеченного бумагами в коробках, — на разговор по душам. — Да из тебя душу вытряхнуть легче, чем... Звук с другого конца коридора заставляет обоих затихнуть, замерев — Гоуст осторожно прикрывает дверь, вслушиваясь в мягкую поступь. На их несчастье — или неудачу человека, которому понадобился архив — раздается клацанье, с которым пропуск проходит по защелке, затем — нечто, определенно звучащее, как ругательство, а через секунду дверь распахивается у Гоуста перед носом. Бесшумно убрать неподготовленного ученого — дело техники, на чистый пол не успевает упасть ни капли крови, как Гоуст уже складывает его труп поверх того, что уже лежит в архиве рядом. Зверя мутит от резкого запаха — он быстро заполняет непроветриваемое помещение. Чужая кровь — красная тряпка для нервного шевеления насекомых под кожей. — Какая компания собирается, — он позволяет себе натянутую улыбку, прежде чем поворачивается к капитану, — из лаборатории. Его могут искать. — Знаю, — он окидывает взглядом комнату, — сворачиваемся через пять минут. Момент разбивается, встретившись с реальностью за пределами архива: они в самом сердце вражеской базы — прохлаждаются, пока этажом выше кто-то собирает очередной автомат или мину, а прямо в соседнем крыле под пристальным взглядом ученых идет разработка убийственных химических соединений. От разочарования Зверя сжимается нутро, снова накатывает тошнота — как будто это Гоуст виноват в том, что их с омегой идиллия была нарушена. Последняя вольность — попытка продолжить разговор или просто вернуть себе контроль — не вовремя и не в тему. Отвлекать Мактавиша неправильно и нецелесообразно, он находит занятие рукам и складывает в свой собственный рюкзак все то, что капитан отобрал, однако на язык занятость не распространяется. — И все же, — Гоуст упорно смотрит в пол, — какое тебе дело? До мыслей, души... — «до меня». — Ты мой солдат, лейтенант Саймон Райли, — Мактавиш, на удивление, не вскидывается, не звучит ни раздраженным, ни утомленным, — этого мало? «Больше, чем я мог даже представить и больше, чем у меня когда-либо было». Гоуст не встречал офицеров, подобных Мактавишу — хотя разглядеть за грозным фасадом того омегу, что опекает Сто сорок первую, с первого взгляда сложно. Тем не менее складывается стойкое ощущение, что во всей британской армии не найдется человека, подобного Мактавишу. Капитану пытаться тягаться с генералом просто потому, что тот может задеть его людей — это не просто нонсенс, скорее за гранью реальности. Неаккуратное выражение или сорванная сделка — и он окажется на ковре у начальства быстрее, чем успеет предупредить группу о смене капитана. Более двух часов уходит на то, чтобы вернуться на верхний этаж и приблизиться к одному из выходов — огромные амбарные двери приветствуют их целой толпой обеспокоенных рабочих. Они скрываются по одному, Гоуст замечает Мактавиша мельком лишь раз, когда успевает выскользнуть на улицу и укрыться за шиной экскаватора — даже если видеонаблюдение было восстановлено, северная сторона от леса — практически полностью слепая зона. Волей Зверя приходится замедляться, когда капитан пропадает из виду дольше, чем на десять минут, а затем ускоряться, пытаясь проследить его перемещения. Они пересекаются снова, когда уже светает — непозволительная по меркам Мактавиша задержка, однако задание они выполнили, а к тому моменту, когда доберутся до лагеря, Красотка должен уже выдвигаться. Несмотря на темноту, ни вставать в полный рост, ни переговариваться никто из них не спешит — из-за снега выловить их будет проще простого. Гоуст чувствует, как по загривку скользит взгляд — розгами полосует спину и упирается в кости. Он царапает позвоночник до тех пор, пока Мактавиш не укрывается за валежником, а Гоуст — по правую руку от него, за одиноким упавшим деревом. — Мы не одни, — враждебность Зверя добавляет в шепот рычание. — Знаю. — Что дальше? — В лагерь нельзя. Гоуст кивает — нельзя вести их к остальным, нельзя устраивать сцену, нельзя нападать раньше времени — благодаря снегу они, как и противники, будут на ладони. Подпускать слишком близко — нельзя, не зная их количества, выглянуть, выдавая осведомленность о преследовании — тоже. Проще перечислить, что сделать можно, но вариантов немного, и подсчет пары не имеет, в конце концов, никакого значения. Будь Гоуст в одиночку — проще было бы справиться с преследованием — если не обезвредить, то скрыться, однако за его спиной остаются люди. Пока забота о них — ответственность Мактавиша, Гоуст лишь выполняет его команды — как солдат — не гончая. Те мгновения, что уходят у Мактавиша на принятие решения, тянутся настолько медленно, что Гоусту кажется, будто вот-вот выйдет солнце, освещая пространство. О том, что прошло не больше полуминуты, подсказывает сосредоточенный перед стычкой Зверь, притихший в своей собранности. — Сколько? — Мактавиш не смотрит на Гоуста, когда спрашивает, но тот догадывается о смысле вопроса. — Не представляю, — затишье звучит оглушающе, а собственный шепот почти грохочет, — не больше трех. Иначе должно было быть больше шума. — Если успеем тихо — хорошо. Нужно больше времени, чтобы прикинуть расположение противника, но когда Мактавиш первый выскакивает из укрытия, Гоуст следует его примеру незамедлительно. Ни приличных препятствий, ни света — они оба действуют быстрее, чем успевают лишний раз задуматься. Звук вскинутого автомата ни с чем не спутать — еще до того, как раздается выстрел, Гоуст успевает обезвредить высокого человека в легкой одежде — преследование должно быть спонтанным. Со стороны, куда направился Мактавиш, слышны по порядку стон, хрип, бульканье и рычание. После — прямо перед тем, как Гоуст оказывается достаточно близко, капитан укрывается чужим телом. Почти подряд звучат два выстрела, следом на землю глухо падают два трупа — в руках Мактавиша пистолет, под ногами и напротив — мертвые враги. На белоснежном полотне, укрывающем землю, они выглядят инородно, не вписываются в картину леса точно так же, как база, с которой они пришли. Они переглядываются — в полутьме сложно рассмотреть выражение лица капитана, но разочарование угадывается и без того. Зверь не реагирует, увлеченный слабым запахом крови, который сквозь маску на свежем воздухе почти не ощущается. Пока Гоуст бегло осматривает тела, Мактавиш отвлекается на компас, чтобы определить, с какой стороны должен быть лагерь — раздражение читается в каждом резком движении. Для Зверя утешить омегу — это долг, однако Гоуст заговаривает с ним уже лишь по пути: — Им понадобится время, чтобы найти лагерь. — Мы встали слишком близко, — Мактавиш трет лицо и часто моргает — только после этого Гоуст вспоминает, что он не спит третьи сутки подряд. — Шесть часов тридцать семь минут, — взглянув на трекер, говорит Гоуст, — Красотка уже должен был собрать их. — Солнце почти вышло, — незамедлительно парирует Мактавиш, — если снег растает — дорога снова станет невыносимой. — Тогда разделимся, — Гоуст подтягивает лямки рюкзака, которые сползают на бегу, — так их легче скоординировать. — Разделимся, — кивает Мактавиш, — я возьму нескольких и встречу сопротивление, пока ты поведешь их к точке эвакуации. — Я поведу? — Зверь содрогается от мысли о том, чтобы оставить омегу врагам, — Красотка знает дорогу! — Я не собираюсь выслушивать твои претензии сейчас! — Я нужен тебе! — Ты нужен мне с ними, Райли! — его рычание бьет под дых, Зверь затихает, — отставить возражения! — Есть, сэр. Мактавиш поступает правильно — Красотка не пялился на эту чертову карту ежедневно в течении двух месяцев, он не изучал местную почву и был, в конце концов, сержантом. Оставить на всякий случай Зеро, как медика, а Мэшера и Роуча — как лучших штурмовиков, что у них на данный момент были — это верное решение. Благодаря росту у Красотки есть преимущество в ближнем бою, однако вряд ли этого достаточно, чтобы превзойти способности Гоуста. Сержант, исполняющий обязанности — Зверь несдержанно рычит на отстающих, когда к ногам самого пристает столько глины, что неудобно идти — или дело в том, что Красотка есть и будет капитанским альфой. Он опережает Гоуста не потому, что умеет больше, его сила заключается в близости к капитану — работать проще с тем, кому доверяешь. Мактавиш доверяет Гоусту людей — больше дюжины человек беспрекословно следуют за ним, за громким голосом Зверя и его стремительным шагом — таким, что некоторых приходится тянуть за капюшон, чтобы не поскользнулись, однако возражений не слышно даже от Пугала или Озона. Мактавиш доверяет ему защиту, как сторожевой, но когда есть выбор — не может доверить быть рядом, чтобы прикрыть спину. Вынужденное сотрудничество за таковое не считается — кипящая ненависть Зверя, плавящая изнутри и сердце, и ребра, въедающаяся в кожу, как кислота, только сильнее убеждает Гоуста в этом. Капитан поступает правильно — такой человек, как Гоуст, действительно не стоит доверия — хотя бы потому, что не имеет контроля над существом, разрывающем его изнутри своими чувствами. Пусть это будет тоска или желание, пусть будут безнадежность во взгляде и отчаяние даже в дыхании — когда заставить тело работать, как надо — это целое испытание. Пусть Зверь нуждается в омеге столько, сколько ему заблагорассудится — Гоуст не стремится ни к чему из того, что пытается силой предложить ему Мактавиш: ни к стае, ни к доверию. Карьер недалеко от главной дороги — приметное место, Гоуст находит его так легко, что на время даже сомневается в своей удаче. Слякоть под ногами придает каждому шагу определенный звуковой аккомпанемент, но в такой открытой местности это не имеет значения. Зверь ищет одни определенные глаза, но встречается с другими — по порядку пересчитывает всех, с кем покинул лагерь, и остается доволен количеством. — Рассредоточиться! — Он не может заставить себя говорить тише, иначе, кажется, дрожь разобьет голос, — не высовываться, пока не будет вертушки, — Гоуст до боли сжимает зубы, — подайте сигнал, если увидите или услышите группу капитана. Мрачный взгляд Баала, обеспокоенный — Ангела, расстроенные Уорм, Неон и Озон — каждый из них, подхватив компанию, разбредается по территории. Гоуст наблюдает, как его люди постепенно скрываются из виду, и только после этого самостоятельно занимает позицию. Зверь привык к охоте, состоящей из ожидания, однако вместо азарта его заживо грызет настоящая паника — от которой у Гоуста зудит затылок, а маска на лице становится хуже горячей кочерги на коже. Подобная тревога неуместна — не только из-за того, что это чувство принадлежит Зверю, но и потому, что сомневаться в способностях капитана и тех, кого он отобрал — нерационально. Проблема даже не в сомнении в их подготовке как таковом, а скорее в бурной реакции неподконтрольного Гоусту существа, которое невозможно унять одними лишь логически выстроенными рассуждениями. Зверя интересует результат, исчисляемый в выживших, Гоуст предпочитает выполнение миссии — все собранные Мактавишем документы и жесткие диски теперь у него, остальное беспокойство — пустое. Пусть Красотка подавится своими обязанностями... Никто особо, кажется, даже не переговаривается — слышно только Неона, но с его нервами — неудивительно, что ему сложнее прочих. В какой-то момент Зверь подталкивает Гоуста — резью в ступнях, тянущей болью в икрах и острой — в коленях, вынуждает его подняться, чтобы направиться к омеге. Для того, чтобы не поддаться ему, приходится шататься вдоль кромки леса из стороны в сторону, пока звенящая тревога медленно не становится привычным фоном. Отвращение к самому себе поглощает все остальное, Гоуст остается с недовольством Зверя один на один. Ломит спину, ребра давят так, что тяжело дышать — несмотря на попытки считать — вдохи, цифры, людей — все то, что его окружает, раздражает до исступления. Бесполезное, бесчеловечное чудовище, что не должно ни быть рядом с кем-то, ни зваться альфой — только рабом Зверя. От гнева, в который Гоуст погружается с головой, его отвлекает шум, который может исходить только от лопастей — из-за солнца взглянуть на небо ясным взглядом проблемно, но военный вертолет определить легко. Раскрашенный яркими оранжевыми тонами, среди редких облаков он выглядит, как игрушечный. Гоуст слышит их первый — он срывается с места, ветер доносит запах крови — чтобы выпрямиться и двинуться навстречу требуется перебороть отвращение Зверя. Причина его обостренной чувствительности опирается на капитана и Зеро, чтобы не свалиться на землю — Роуч выглядит неестественно бледным, а без шапки — особенно. В голову приходит одна-единственная причина, по которой Зверь мог бы переносить кровотечение Сандерсона иначе... — Передай его Ангелу! — Капитан рычит на Зеро так яростно, что Мэшер и Красотка, бегущие позади, заметно содрогаются. — Но, капитан... — Зеро бросает на него растерянный взгляд. — Передай его Ангелу! Живо! Подчиняться разъяренному капитану гораздо, кажется, проще — Ангел оказывается рядом в считанные секунды. В его руках Роуч заметно расслабляется, следует коротким инструкциям — зажать, не двигаться, дышать, держать глаза открытыми. Альфе работать с раненым омегой гораздо легче — так заведено, было еще лучше, конечно, если бы Мактавиш раскрыл природу Сандерсона раньше — для всех. Взгляд Мактавиша скользит по головам, пока не достигает Гоуста — камень, нагретый на солнце — Зверь плавится, но не позволяет зажмуриться. Лопасти вертолета режут момент, остается только собирать с земли то, что от него осталось — но и оно теряется в глине и песке. Если достаточно глаз омеги, чтобы растаяла любая ярость — бешеная сущность Зверя не заслуживает даже этого внимания. Если Гоуст не может с ним совладать — он не имеет права уличать кого-то другого в попытке. Ошейник затянут так туго, что Мактавишу не потребуется усилий, чтобы застегнуть поводок.