Челюсти

Октябрь

Возможность недолго передохнуть появилась, когда Роуч провалился в медикаментозный сон — только после этого Мактавиш позволил себе отвести взгляд. Ангел сел прямо на пол у дивана, но Зеро не отошел от двери, так и уставившись невидящим взглядом в окно с противоположной стороны комнаты. Из-за отсутствия их собственных запахов по кабинету быстро распространялся вяжущий запах крови, который не позволял панике отступить чересчур далеко. Было ощущение, что под кожей роились насекомые, пока в горле замер жалостливый скулеж — это почти физическая потребность — успокоить свою команду. Как игольницу, грудь пронзало беспокойство — за Роуча, которого Ангелу пришлось зашивать в капитанском кабинете вместо медотсека; за Гоуста, который исчез сразу по прибытии на базу — и пусть обычно он сразу же разбирался с отчетами, вряд ли это было первостепенной задачей в его состоянии. Тревога накалывала Мактавиша, как на булавку, и из-за Шепарда, посыльного которого они встретили в фойе. Если официально скрыть ранение сержанта на так называемой «мирной» вылазке — не невыполнимо, то об осведомленности генерала гадать уже не стоило. Прошло время, прежде чем Ангел и Зеро отнесли Роуча в его личную комнату; еще немного, пока остальные явились для устного отчета. Мактавиш дал инструкции, тактично пояснил, _почему_ именно Роуча нельзя было доставить в медотсек, филигранно избегая правды. Пусть это будет паранойей капитана — что угодно, лишь бы не дать им приблизиться к сути миссии. Неон согласился, когда Мактавиш попросил не распространяться, согласились Мэшер и Пугало, согласились остальные альфы, а следом за ними — остальные омеги. Роуч — талисман, который притягивает к себе их неудачи — они будут беречь его, как собственного супруга, даже не зная, от чего именно. Мактавиш опасался расслабляться даже поздно вечером, когда закончил разбираться с бумажной волокитой, когда забыл о человеке генерала, когда состояние Роуча оказалось возмутительно стабильным. Зеро доволен швами, которые наложил Ангел, после ужина в кабинет боязливо заявился Озон, чтобы справиться о состоянии сержанта, и ретировался снова с гораздо более приятным запахом — резкая взволнованность сменилась на нейтральное удовлетворение. Было уже за полночь, когда Мактавиш, стоя под горячим душем, отодрал свои пластыри — с шеи, запястий и бедер. Всего на миг облегчение выглядело, как замыленный из-за слез взгляд — кажется, что за всю жизнь кофе не был таким же насыщенным. Осознание того, что он дома, пришло только так — ни база, ни кабинет, ни даже комната сами по себе не принесли того же чувства свободы, что заполненное собственным запахом пространство. Шепард, который посчитает миссию провальной, не имел значения; слухи, которые расползутся на базе — тем более, особенно до тех пор, пока его солдаты в ее стенах в безопасности. До тех пор, пока Мактавиш дышал, пока инстинкт подсказывал ему, когда обернуться, а когда можно закрыть глаза, пока любой знакомый с ним альфа склонит голову при встрече — он мог тягаться с генералом, что бы тот в качестве профилактического наказания за ошибку ни выставил за справедливый воспитательный процесс. Мактавиш вспомнил о том, что Гоуст так и не явился, только когда от усталости уже не мог подняться с постели.

***

Октябрь

Мактавиш избегает сведений о миссии, которые опасно переносить на бумагу, и вместо составления письменного отчета целый день в напряжении ждет звонка. О том, что вместе с Гоустом они проникли на базу ультранационалистов, говорило только пулевое Роуча, и то не существующее в изложениях других солдат. Отработай Мактавиш чище, планируй он тщательнее — и маршрут, и перемещения на базе — не было бы и ранения. Помощь Макмиллана в организации — единственное, что существенно упрощало ситуацию, однако привлечение высшего звена — это крайняя мера. Едва ли Шепард не догадывается, зачем Мактавишу подобные свидетели деятельности Сто сорок первой, но возражать Макмиллану — значит попасть под подозрения. Все равно, что объявить всему офицерскому составу Британской армии о любой незаконной операции, что Шепард выдавал ОТГ за все время ее существования. Не новая практика в их сфере, но вряд ли подобные открытия оставят генерала на прежнем месте. Шило в груди, покалывание в затылке — разочарование омеги задерживается у Мактавиша чувством неудовлетворения и уже привычным волнении о Роуче. Несмотря на это, крайним он определяет Шепарда — как человека, из-за которого они вообще оказались в лесу, однако следом за этой мыслью, как прилив, следует вина — ледяная, обволакивающая. В ней так просто захлебнуться, что на мгновение Мактавишу кажется, что он не может дышать. Чтобы определить каждое «если бы» не хватит ни бланков, ни оставшегося места в блокноте, потому приходится в очередной раз перечислять мысленно: если бы следил за обстановкой, работал точнее, действовал быстрее, смотрел по сторонам, если бы мог справиться без прикрытия, не привлекать солдат к перестрелке, вовсе не брать с собой Роуча... Кабинет принадлежит запаху крови омеги — застоявшейся, отдающий терпкой гнилью, как если бы его сержант вовсе... — Капитан? ... не пережил огнестрельное ранение... — Капитан Мактавиш? ... и на диване в умиротворенной позе лежал его труп... Ровный голос Химии отвлекает омегу, позволяя тугому узлу, вырезанному, как скульптура, из камня, дать тонкую трещину — этого достаточно, чтобы взгляд Мактавиша оставался бесстрастным, когда он поднял его на вошедшего. Резкий запах, не принадлежащий Химии, уловить так легко, что Мактавиш заведомо знает, что за документ тот держит в руках. — Да, капрал Картер? — на удивление, тон выходит невозмутимым, как если бы Мактавиш намеренно игнорировал Химию ранее. — Пугало просил передать. Пробегая глазами по заявлению на отпуск на время гона, Мактавиш цепляет главное: прочерк там, где должно быть имя партнера, прочерк там, где вписываются пожелания, адресом — база, хотя мало кому действительно хочется мотаться домой только для того, чтобы провести неделю в беспамятстве в собственной кровати. Мактавиш подписывает подобное минимум раз в неделю, случается и так, что кто-нибудь из солдат Кеннеди увлекается кем-нибудь из Сто сорок первой, а составлять прошения для парочек из разных отрядов — тонна лишних бумаг. Пугало же, при всей своей проблемности, требований практически не имел. — Сам отдать не мог? — Мактавиш ставит печать и убирает заявление к остальным. — Он не очень хотел идти сюда... к вам, — Химия не мнется, но отводит глаза в сторону, лишь бы не попасться на взгляд Мактавиша. — Да? — он беззвучно усмехается, — он-то?.. Это очевидно — замкнутое пространство, запах омеги, которым пропитаны даже стены — Пугало не отличается сдержанностью, однако временами для собственного же блага лучше избегать искушения вместо того, чтобы позволить ему перегрызть тебе горло. Вряд ли Мактавиш на самом деле напал бы на Пугало, даже если тот в бессознательном набросился на него самого, но инстинкт может подсказать всякое — особенно такому человеку, как Мактавиш. — Вы освободите ему комнату? Химия кивает, хмурясь: — Я не видел Озона со вчерашнего дня. Мактавиш кивает ему в ответ, задумавшись — они трое достаточно близки, гон Пугала запросто спровоцирует течку Озона. Если брать в расчет то, что альфа не сможет слишком долго бегать под дождем на полигоне, он, скорее всего, занял спортзал или просто носился по базе — лестницы, в конце концов, отлично сжигают энергию. Пусть запах Пугала не достает до офицерского крыла, все восточное, где находятся казармы, должно быть невыносимым — Озону впору спать с открытым окном и не выходить из комнаты, в которую он на время должен был ретироваться, уступая Пугалу их собственную. — Тебе нужно подобрать комнату? — Мактавиш перебирает бланки, пытаясь найти тот, что подходит для заявления на временное размещение. — Нет, — Пугало задумчиво качает головой, — я останусь в комнате отдыха на третьем этаже, наверное. Она не занята. — М-м, — он кивает, — найди мне Озона, пусть заполнит, — Мактавиш передает ему бланк, — и распишись здесь. Раньше необходимость вести документацию настолько выводила Мактавиша из себя, что он мог по несколько дней игнорировать свои обязанности, даже если находился на базе. Один вид пустых бумажек вызывал отвращение, а когда начальству требовалось что-то в срочном порядке — хотелось лезть на стену, лишь бы не разбираться с этим. Просроченные отчеты и не вовремя отданные заявления влекли за собой еще больше проблем, потому со временем Мактавиш принял мысль о том, что бюрократия — такая же часть его работы, как и война. Сто сорок первая — не та ответственность, о которой он просил, но она была тем, что он должен был сохранить — хотя бы в память — потому то, что раньше не было ничем, кроме головной боли, стало для него рутиной. Шепард был гораздо требовательнее к вещам, что касались стабильности организма: регистрация начала цикла, продолжительность и регулярность, друзья, семья, партнеры — Мактавиш был обязан предоставить любые необходимые сведения по требованию, халатное отношение к документам в его случае было бы крайне неразумным. При большой нужде альфу в гоне легко можно направить на миссию — мало сосредоточенности, но энтузиазма впору для целой бойни. Не всякий так же, как Пугало, не терял в боеспособности, хотя конкретно он и становился особенно прилипчивым. Каждый перед гоном или после течки мог стать худшей версией себя: раздражительность Красотки возводилась в абсолют, но вместе со скрупулезностью он становился лучшим выбором для одиночных миссий; осознавая свою враждебность, на период после своей течки Мактавиш часто планировал что-нибудь особенно разрушительное. Не разведка и не сбор данных — желание не оставить камня на камне так отчаянно волочило его вперед, что ни одна преграда, даже живая, его не останавливала — сам не заметит, как снесет подчистую. Таким образом он мог гарантировать безопасность своих людей — и омега, сидящий под кожей, мог беспечно тянуть его в самое пекло, довольный тем, что Мактавиш рвется защитить стаю. Продуктивность рабочего процесса зачастую складывалась из времени цикла, а собирать людей, как витраж — одна из основных капитанских задач. — Как дела... у Роуча? — Химия, человек одной эмоции, схожей с безразличием Красотки, выглядит по-настоящему взволнованным — зажатость отнимает от роста, а хмурость делает лицо похожим на геометрическую фигуру. — Ты спрашиваешь или Озон? — Все спрашивают. Приятное тепло разливается в груди, согреваются, кажется, даже заледеневшие кончики пальцев — омега торжествует, осознавая, как кочует от одного к другому беззубая влюбленность в стае — та, с которой десятилетиями длится дружба. Может быть, Сто сорок первая не безнадежна — даже с капитаном, что сам подвергает своих опасности в той же мере, что и те люди, против которых они воюют. — Все будет хорошо, — слова для альфы, слова для тех, кому он их передаст — с той мягкостью, которую может выразить только омега, — Зеро поменялся с Неоном комнатами, чтобы присматривать за Роучем. Сможете напроситься на посещение, если найдете его. Запах Химии говорит за него — приторная медикаментозность, похожая на больничную стерильность, сменяется чем-то сладким, похожим на аскорбинку. Его взгляд смягчается, черты лица перестают казаться окаменевшими — вместе с расслабленностью приходит удовлетворение, наблюдать за которым для омеги — эйфория. Когда у Мактавиша звонит телефон, Химия почти мгновенно испаряется за дверью, напоследок лишь резко кивнув — в какой-то момент хочется даже окликнуть и задержать его, лишь бы не брать трубку. Увидеть на экране фамилию генерала — не неожиданность, однако оттянуть момент до того, как Мактавиш услышит его голос, стоит даже нарочно: случайно отлучился прямо перед тем, как Шепард позвонил, случайно поставил на беззвучный режим и так же случайно, как уже было, забыл телефон в кабинете. Случайностей может быть бесконечное множество, но отговорки, к сожалению, вредят имиджу Сто сорок первой в целом и капитану в частности. — Генерал Шепард, — произносить это нейтрально — своего рода искусство — наполовину того омеги, что остается единственным действующим капитаном в SAS, наполовину — человека, кто стал им, едва ему исполнилось чуть больше тридцати. — Почему я узнаю о провале миссии не от тебя? Мактавиш думает, не прикусить ли ему язык, чтобы не сказать лишнего или не зарычать, но Шепард выдерживал лирическую паузу в целый день специально для этого. Капитанские нервы, когда натянуты, звучат для него, как тонко настроенный музыкальный инструмент. Мало цепкого слуха или стальной генеральской хватки — кроме этого, Шепард знает Мактавиша, как облупленного — просто потому, что сам когда-то был капитаном. Нет ничего ценнее человеческой жизни в их профессии, пока это боевая единица; нет ничего и более хрупкого, а оттого — до странного ничтожного. Отдельный солдат заменим, в отличии от офицера — нет ничего более ничтожного, чем человеческая жизнь, когда поле боя усыпано трупами, когда приходит осознание, что трон возводится из костей — Мактавиш проклянет тот день, когда соберет достаточно, чтобы сколотить собственный. — Миссия не была провалена. Вечер такой же хороший, как и любой другой — для того, чтобы получить увольнение и со скандалом попасть под трибунал, — думает он, обернувшись к окну, — погода располагает. Англия была дождливой, но для того, чтобы напоминать дом, недостаточно — дело, может, в том, что для этого не хватает сестер. Горячие угли ползут по позвоночнику — меланхолия Мактавиша тушит привычную внутреннему естеству лаву, что в беседах с генералом обжигает каждое слово. — Мактавиш... Это не последняя капля в озере — это слезы Роуча перед тем, как подействовало обезболивающее, это загнанный взгляд Зеро, когда Мактавиш запретил обращаться в медотсек. Успех миссии складывается из нескольких ключевых моментов: план, команда, руководство. Он проебался как капитан, и недоверие, под жаром которого плавится кожа на спине, обнажая позвонки, истошно убеждает его в этом, пока старается доказать свою правоту. — Все данные, что вы требовали, вы получили. В ходе отступления моего солдата подстрелили... — Кто еще об этом знает? Он ждет, что Мактавиш ответит «никто» — никто не знает о том, что в ходе противозаконного вторжения к ультранационалистам плечо Роуча насквозь прошибло пулей, чудом не задев артерию. Никакое повреждение Гэри Сандерсон не получал, он вернулся с учений целый и невредимый на своих двоих, Ангел и Баал не держали его под руки и не тащили на себе ни метра. Шепард ждет, что Мактавиш ответит «все знают», и похоронит глубоко под землей не только себя, но и Гоуста — ему, как любимому кадру, явно должно достаться даже больше. Мактавиш думает о том, чтобы вцепиться в телефон и раздавить его, а если не выйдет — сжимать челюсти до тех пор, пока не переломаются зубы. Сдержанности нет места в его теле — только вулкану, после которого остается так много пепла, что сложно даже предположить, что было до. Выжженная плоть саднит так сильно, что он прикладывает руку к груди, одновременно выпрямляя спину, надеясь облегчить боль. Слов недостаточно, недостаточно чужой крови во рту — Мактавиш, если бы мог, выколол бы Шепарду глаза, чтобы тот не смог больше бросить взгляд на Сто сорок первую, он обглодал бы генералу до костей лицо, чтобы его невозможно было узнать. Однако инстинкты — это для боя и для постели, за разговор с начальством отвечает пепел — еще теплый. — Никто не знает, — равно — «никто не скажет». — Хоть для чего-то вы двое годитесь, — насмешливый тон его голоса заставляет Мактавиша отодвинуть телефон чуть в сторону, чтобы перевести дыхание — иначе обожжет язык, — не думаешь, что твой псевдобета и достижения в своем деле нарисовал? — Нет, не думаю. — Точно? — он мрачно посмеивается, и из-за качества связи выходит грубое шипение, — я вот что-то уже сомневаюсь. Партия станет для Шепарда выигрышной в тот миг, когда Мактавиш перестанет себя контролировать — это они понимают оба, но отвращение к генералу яростнее здравого смысла. Ему хватит зажженной спички, чтобы комната взлетела на воздух — он знает, как легко распалить Мактавиша единственной фразой — он прекрасно осознает, что сказал достаточно, чтобы огонь уже успел распространиться. Однако точно так же не сложно догадаться, что капитан знает о его игре достаточно, чтобы сливаться с пламенем в объятиях — даже несмотря на болезненный жар. — Иначе он бы не прошел даже отбор в SAS, — напоминает Мактавиш — он знает личное дело каждого из своих солдат, считай, что наизусть: среди ночи сможет назвать точный рост Гоуста — ниже среднего роста альфы, — или вес Баала — убийственная груда мышц. — Он отлично стреляет — сможет пройти на снайпера в будущем, если захочет. В любом случае, снайперов всегда не хватает — альфы обычно не подходят для подобных позиций, а из оставшихся мало кто проходит по зрению. Они уже два года скрывают то, что Неон носит линзы — пусть и подходящие миссии из-за этого ему достаются гораздо реже, чем обычному снайперу. — Он прошел нашу полосу препятствий за двадцать секунд, — продолжает Мактавиш, — и пробежал десять километров за двадцать пять минут. Скука Шепарда легко читается по его молчанию — иначе бы уже давно прервал монолог Мактавиша или хотя бы перебил его — так генерал выражал интерес. Хотя тишина таким бестактным альфам, как он, подходит гораздо больше. — Ладно, Мактавиш, — наконец тягуче произносит он, — я понял, что ты его обожаешь. Тело холодным прикосновением трогает короткая дрожь, задерживаясь на затылке тупым давлением — интерес со стороны генерала переплетается с колючей тревогой. Личные симпатии Мактавиша — лишний рычаг давления для Шепарда, и его крокодильи зубы обычно смыкаются намертво. — Он идеален, — отстраненно резюмирует Мактавиш, — как и любой в Сто сорок первой. Едва ли хоть кто-то из его команды слышал нечто подобное даже отдаленно, похвала — это даже не привилегия, скорее чья-то несбыточная мечта. Мактавиш до гробовой доски отрицал бы свои слова, если бы разговор с Шепардом был скомпрометирован кем-то удачливым, кто желал лишиться языка за шпионаж. Статус лучших солдат в мире и без того раздувал их самомнение. — Как бы твоя невозмутимость не вышла тебе боком, — безразличие услышать легко — Мактавиш чуть успокаивается, скидывая вонзающиеся в него иглы паники. — Я уверен в них. — В этом и проблема, Мактавиш, — он становится жестче, — к чему привело доверие Сандерсону? Возражать так, чтобы не оскорблять начальство — это целая система; альфу положения Шепарда зачастую невозможно разубедить в собственной правоте. Люди, подобные ему, когда Мактавиш был рангом пониже, относились к нему не иначе, чем как с пренебрежением. Офицерское звено SAS — рассадник честолюбия, генерал Шепард — не исключение, о справедливости своих суждений он будет рассуждать в последнюю очередь. В расчет идет лишь результат — вера в солдат, когда задание Шепарда в целом отдавало безумием, касается дела в последнюю очередь. Такие миссии — даже если включают только разведку — планируются дольше и обычно получают гораздо больше ресурсов: снаряжение, время, люди, а у самого Мактавиша была только чудом сохранившаяся связь с Макмилланом. Шепард должен чувствовать это даже в спокойном дыхании Мактавиша — желание вставить свое слово и выразить недовольство, потому он пресекает любые замечания на корню: — Раз он омега — мне все равно, о чем он там врал в регулярной армии или других отрядах, — громко щелкает зажигалка, и генерал делает паузу, чтобы затянуться, — присматривай за ним. Мне не должны врать щенки, вроде него. Антипатия Шепарда вызывает в Мактавише только облегчение — работать с его неприязнью к определенным солдатам — это будни. Недоверие могло освободить от излишнего внимания, остальное не имело никакого значения, пока Сто сорок первая принадлежала капитану. — Да, генерал, — скулы сводит так, будто слова на вкус — лимон, — у вас нет причин сомневаться. — Конечно, Мактавиш, в твоих вкусах я не сомневаюсь, — по лопаткам пробегает холодок, рукой Мактавиш сжимает телефон крепче, — не знаешь, твой сержант Джонсон не собирается подавать на повышение? Возникает ощущение, что кабинет кренится вбок — как корабль во время шторма; Мактавиш по инерции опирается на одну сторону кресла так, будто может с него свалится. Нечто кровожадное возникает в тоне голоса генерала — шипящие неестественно выделяются, когда он задает вопрос — или это напряжение доводит Мактавиша до ручки. Сердце оказывается на острие мачты, как трофей — действенный способ доказать, что инстинкт не обманывает — он чувствует хищника раньше, чем Мактавиш осознает его. Любая беседа с генералом — это настоящая схватка, расслабляться в процессе — все равно, что сдаться и самолично пронзить себя штыком, примотанным к дулу оружия. — Нет, — Мактавиш запинается, — он мне не докладывал. — Да? «Да», — Мактавиш хочет повторить за ним, передразнить, но тянущее чувство в груди давит на легкие, затрудняя дыхание. Красотка должен был сказать ему о таком — не как сержант, который обязан отчитаться о своих планах, а как Эллис, который делится с Джоном бессмысленной, зачастую, информацией. Об обеде, о новом шоу по ITV1, которое собирает в комнате отдыха кучу народа, и о желании идти дальше по карьерной лестнице — тоже. Если бы он был недоволен своим званием — сообщил бы, не в характере Красотки умалчивать о недовольстве, действовать в одиночку, скрываться от Мактавиша — совершенно не его. Однако... — Кеннеди, знаешь, жаловался на своего лейтенанта, — Шепард медленно затягивается, у Мактавиша от возникшей тишины оглушающе шумит в ушах, — не слышал ни разу? Воздух звенит, когда Мактавиш замирает — не может даже вздохнуть; не сложно догадаться, к чему ведет Шепард, однако даже мысль о подобном кажется нереальной. Разумнее было бы сказать прямо, но генерал слишком любит хруст костей, с которым его шахматные фигурки бьются о доску. просто так — из всех сержантов SAS, из тех, кто находится на базе или в Креденхилле — ему нужна именно Сто сорок первая, нужен капитанский... — Чего молчишь, Мактавиш? — змеиное сипение, почти шепот, — больше сказать нечего? Позволишь своим амбициям закрыть Джонсону дорогу к повышению? — Нет. Он не может поверить в то, что слышит, однако Шепард бы не добился своего места, если бы не умел цепляться за живое мясо, пока не зажило. Очевидно, что Красотка — слабина Мактавиша, пусть они двигались по карьерной лестнице с разной скоростью, но делали это вместе — всегда. Они познакомились, когда Мактавишу было шестнадцать, и его даже никуда не приняли — и встретились снова уже через пару лет, когда Красотка был младшим капралом. С того момента они не расставались больше, чем на несколько месяцев, будто их держало рядом земное притяжение, запрещая даже мыслить о том, чтобы идти по отдельности. Конечно, в любой миссии работать проще с тем, кто близок, но это не поводок — все та же паутина. — Хорошо, раз нет. Подготовь документы о его переводе. Обрадуешь Кеннеди. — Генерал Шепард... — Мактавиш, успешное задание — это не то, что вы с Гоустом там устроили. С него взять нечего, а ты, может, без своего альфы сосредоточишься на работе. Исступленное рычание царапает глотку, но получается только судорожное дыхание — ощущение, что в кабинете не осталось воздуха, а стены вот-вот рассыплются, придавив его к полу. Кирпичом ему размозжит череп — так, что кровь и ликвор смешаются со штукатуркой — Мактавиш чувствует себя беспомощным ребенком. Они с Красоткой не супруги, они не связаны — нет такого правила, которое говорило бы, что им нельзя работать порознь, нет пункта в уставе, который запрещает разлучать лучших друзей. Когда Шепард отключается, Мактавиш не задерживается — аккуратно кладет телефон на стол, обводит плывущим взглядом кабинет, сжимая зубы. От того, как он резко встает с места, назад падает кресло и бьется о батарею — от резкого звона закладывает уши. Об пол разбивается пустая кружка, несколько папок летят следом — бумаги тянутся, как нимб, вокруг стола. Он спотыкается о гостевой стул, тот с грохотом падает о пол — спалить это проклятое здание, это несчастную комнату — Мактавиш не помнит, когда в последний раз слышал в ее стенах хорошие новости.

***

Облегчение перемежается со злостью, то стискивая тело клещами, то позволяя расслабиться в спокойной ряби. Мактавиш собирает документы и печатает заново те, что больше не походят на деловые бумаги, выбрасывает осколки — даже спускается на первый этаж за шваброй, чтобы точно убрать все. Он боится касаться кружки Красотки, будто она может исчезнуть вместе с ним, потому новый кофе заваривает в той, что пару месяцев назад оставил у него в кабинете Гоуст. Мягко очерчивая окружность пальцем, он может почувствовать горячий пар на ладони, и сдерживается от того, чтобы не завыть — от центра груди по всему телу проходит колючая судорога. Он не может сказать Красотке — это предательство; чтобы выторговать его у Шепарда, понадобится не просто ебанутая миссия, не просто недокументированное одолжение или услуга — у Мактавиша попросту нет того, что бы заставило генерала изменить решение. В комнате так сильно воняет беспокойством — дымом и гарью, что приходится приоткрыть окно несмотря даже на ледяной ветер, хотя он отлично приводит в чувства. В этот раз Шепард хотя бы не вбил Гоуста в свои извращенные рамки справедливости — по крайней мере, Мактавиш надеялся, что генерал сохранил остатки чести и не наебывал его так открыто. Повесить всех собак на капитана — лучше, чем впаять лейтенанту вину за то, над чем он не властен — в конце концов, он исправно исполнял приказы, а причитания — часть его зубастой волчьей натуры. Он не может сказать Красотке — хотя бы не сегодня, иначе омега просто вывернет Мактавиша наизнанку — когти уже рвали его изнутри, а представлять, что он сделает, если почувствует, что расстроил близкого альфу, нет никакого желания. Бумажная работа подавляет его горячую озлобленность, сосредоточенность отвлекает от боли, а мысли о других обязанностях замещают те, что оставляют образ одинокого в чужой группе Красотки. Пусть так — он не будет частью Сто сорок первой, не будет капитанским альфой, но останется альфой Джона. Он оттянет это, на сколько сможет, бюрократические издержки в этом случае ему на руку — хоть когда-то. Перевод из Сто сорок первой фактически считается понижением, однако в звании лейтенанта Красотке откроется гораздо больше дорог — однажды — сразу после того, как Мактавиш заколет Шепарда собственным ножом — Красотка сможет вернуться на прежнее место... если еще будет, куда, и если захочет он сам. Разочарование, которое топит Мактавиша, походит на цунами — такой внушительной ощущается накатывающая волна. Неотвратимость поглощает его, царапает кожу, когда пытается пережевать, перекатывая во рту — в комнате нечем дышать даже несмотря на открытое окно. Осень всегда напоминает ему о бесконечных дождях в Эдинбурге, и пусть Англия, как говорят, мало отличается, Мактавиш не чувствует того же, что и дома, в местной погоде — и тоска в момент осознания может задушить его. Мактавиш пропускает обед, опасаясь пересечься Красоткой — что он вообще должен делать, если встретит его? Вести себя, как обычно, не выйдет — он сразу заподозрит неладное — если не по запаху, то по кислому выражению лица. Если подумать, они не особо часто сталкивались непосредственно в коридорах случайно — у капитана достаточно работы, а сержанту хватает ответственности. Монотонно сортируя бумаги по папкам снова, Мактавиш вспоминает, что единственным, кто не сдал последний отчет, был Гоуст — однако случалось и такое, что Шепард направлял его на другое задание на следующий же после возвращения день. Он любезно предупреждал об этом капитана только время от времени, если был в подходящем для разговора настроении — а временами молчал не по одной неделе, даже если находился на базе и иногда даже мелькал в столовой. Солдаты из казарм восточного крыла, естественно, понятия не имели, где располагается его комната, потому кто-то сочинил слух о том, что Гоуст живет прямо в стенах здания и наблюдает за всем, что происходит — на то он и призрак. Собирать байки про него — те, что не касались боевых навыков — все равно, что слушать о Лох-несском чудовище. После рассказов рядовых Мактавиш временами думал о том, что среди них явно есть люди, знающие Гоуста лично, однако от слухов о черепе вместо лица это не помогало. — Алло? Мактавиш находит себя посреди длинного коридора на первом этаже, недалеко от своей комнаты, с телефоном, прижатым к уху, и набранным номером Гоуста. Раз отвечает — по крайней мере, явно не сидит где-нибудь в засаде на другом конце страны или вовсе в другой стране. Определенные обстоятельства могли освободить его от бумажной работы, да даже заявление на отпуск на время гона можно подписать задним числом. Мактавиш видел Гоуста насквозь еще три дня назад, когда в коричневом камуфляже они ползали по снегу, надеясь остаться незамеченными. Приближение гона легко угадывалось в его взвинченности и растерянности, в размашистом шаге и резких движениях — даже в том, как часто он моргал и как тяжело дышал — все выдавало в нем накатывающие инстинкты. Разглядеть особенности в поведении, услышать их в тоне голоса и выловить со дна зрачков — не проблема, сложнее было со всем остальным. Предыдущие гоны Гоуста выпали на время, когда Мактавиша даже не было на базе, а потому он лишь догадывался об их наличии. В отсутствии капитана отчитываться ему было не перед кем, а к отсутствию Гоуста в общем пространстве все остальные достаточно привыкли, чтобы заметить что-то из ряда вон. — Какая у тебя комната? — неспешным шагом Мактавиш направляется к западной галерее, ведущей в центральное здание. — Тебе зачем? — несмотря на связь, недоверие в его голосе расслышать даже чересчур легко. — Да Пугало спрашивал, — он закатывает глаза, — хотел зайти в гости. — Я ему не открою. — Твое право, — Мактавиш кивает, — так что? — Что? — В какой ты комнате живешь, Райли? — Зачем тебе? — Повторяет он чуть раздраженно. Вопреки обычному настрою их диалога, Мактавиш не разделяет чувств Гоуста — может потому, что апатия сжирает любую злость, может, виной тому осознание — где-то глубоко в груди — что он говорит с альфой в гоне. Несмотря на неимение примитивного подчинения, в нем теплится нечто похожее на наслаждение чужими эмоциями — вспыльчивая натура Гоуста тешила тоску Мактавиша. Как если бы он был не единственным, кого переживания выжгли дочиста — или просто безустанно атаковали, мучая тело и истязая душу — цепями, спицами, зубами, взглядом — родным и обвиняющим. — У тебя все хорошо? — Мактавиш не может контролировать мягкость своего голоса — потому выходит чересчур уязвленно, как если бы он хотел, чтобы вопрос был адресован ему самому. — Почему спрашиваешь? — Ты собираешься продолжать отвечать вопросом на вопрос? — Можно? Это детская перепалка — Гоуст подчинится, если Мактавиш прикажет, однако он звонит ему не для того, чтобы самоутвердиться после диалога с Шепардом. Это имело бы смысл, однако не принесло бы никакого удовлетворения трепещущему от злости существу, под напором которого, кажется, могли бы трескаться кости в его теле. Того интересует только генеральская голова на блюдечке и знакомый запах горьких полевых цветов под боком, но вместо этого он выбирает дразнить другого альфу, чтобы настрой у них был схожий. Хотя в случае Гоуста язвительность шла в комплекте с любым настроем, даже искренним безразличием. — Ну, лейтенант, — вкрадчиво начинает он, — мне уговаривать вас? — Не надо было мне звонить. — Я буду стучать в каждую спальню, пока не найду твою. Пасмурная погода и приближающиеся сумерки делают обычно светлую из-за множества окон галерею такой темной, что складывается ощущение, что на базе полностью вырубили свет. — Я бы посмотрел на это. — Да? — он едва слышно усмехается, жмурясь от облегчения, когда дышать становится легче, — посмотрел бы, на какие муки твой любимый капитан идет ради тебя? — Мой любимый капитан? — Не говори мне, что у тебя есть кто-то еще. Мактавиш проверяет, не сбросил ли Гоуст звонок — так долго длится молчание. — Капитан Мактавиш, у вас все хорошо? — наконец спрашивает он со скепсисом в голосе, — голова не болит? Теперь не отвечает уже Мактавиш — мысли обвиваются вокруг шеи и крепко стягивают ее — на мгновение кажется, что он в самом деле обезумел. Это не его дело, как Гоуст проведет гон, капитана интересует подпись на бумажке, а не подробности. И все же — чувство правильности не покидает его, когда он шутит так беззаботно, словно не похоронил лучшего друга пару часов назад. Все его естество тянет его к Гоусту, а когда сталкивается с ним — отпускает отчаянные попытки переломать ему конечности за неподчинение. Нечасто сущность омеги реагирует так остро, еще реже — не дает Мактавишу жизни, туго связывая его инстинктами. Он должен пойти к Красотке: пересказать разговор с Шепардом, пообещать сделать все, что будет в его силах, чтобы растянуть процесс перевода или — что в целом невозможно — вовсе сорвать его. Генерал не бросает слов на ветер, когда наказание стоит выше выгоды — Мактавиш уяснил это на примере другого человека, что имел такие же, как он, тесные дела со Сто сорок первой. Красотка мог бы разгромить комнату, которую делит с Хоуком, мог бы не поверить в это точно так же, как не поверил Мактавиш. Он бы держался за Сто сорок первую до последнего, пока ее не вырвут у него из рук вместе с фалангами пальцев — даже тогда он мог бы идти следом. Преданный своим капитаном, который давал слово, что защитит его. — На первом этаже, — кажется, что голос Гоуста отражается от стен длинной галереи, — справа, в конце коридора. Сорок первая. Мактавиш шумно выдыхает, спускаясь по лестнице, — и натягивает улыбку; та пристает к лицу легко, как приклеенная, но ощущается на губах естественно. В вестибюле не так прохладно, как в переходе между зданиями, и абсолютно безлюдно — для полной апокалиптичности картины не хватает только сигнала тревоги. В пасмурную погоду полигоны используются реже, а взлетная полоса вовсе пустует — осенью с тоской справиться сложнее, однако сейчас она кажется Мактавишу гораздо боле привлекательной — как центр смерча. — Что тебе принести? — Я даже тебя видеть не хочу, — напоминает он, — не надо мне ничего. — Сегодня утром заполнили автомат в холле. — М-м. Гоуст уже не звучит так, будто действительно раздражен — скорее пытается отыграться на Мактавише в ответ на вторжение. Сначала молчит, затем едва слышно цокает и, скорее всего, закатывает глаза — прорезей в маске обычно достаточно, чтобы вычитать во взгляде все мысли — или Мактавиш часто практикуется. — Ага. — М-м-м, — тянет он так, будто действительно думает, а не тратит время, — кислые червячки. И печенье в синей упаковке. Не помню, как называется. — М-м, — дразнит Мактавиш в ответ. Наитие или инстинкт — не суть важно, но ему приходится держаться, чтобы не назвать Гоуста просто альфой вместо позывного. Это слово ложится на язык, как влитое, если бы он произнес его, а не просто думал об этом — потворствовал бы настроенному на подобный лад омеге. Однако очевидно, что это не его собственное желание — лишь попытка отыграть ухаживание, пока представляется возможность. Мактавиш забирает последнее печенье, когда слышит шаги со стороны лестницы — и неожиданно теряется, как если бы его застал лично Красотка. Умиротворение от короткого разговора с Гоустом кажется неуместным, улыбка — тем более, он непроизвольно хмурится, затылок прошибает болью. Мактавиш сбрасывает, забыв даже нормально закончить разговор, и корит себя уже за это — сразу два разочарованных в нем альфы за день — это настоящее достижение. — Капитан Мактавиш! — от солнечного лица Мэшера ему тошно, — ограбление? Мрачный взгляд Мактавиша его, видимо, напрягает недостаточно — он продолжает с той же веселостью: — Ангел сказал Балу, — он кивает на задумчивого Баала рядом с собой, — что автомат заправили. Все собирают Роучу сладкое. По крайней мере, Мактавиш не выглядит странно с пачками мармелада и печенья в руках — любой в команде знает о его равнодушии к сладкому. Волновать Роуча посещением в любом случае не имело смысла — учитывая, что Зеро наблюдает за его состоянием, а остальные, видимо, развлекают. Излишние внимание капитана было бы попросту неуместным — он располагал всей необходимой информацией и без визитов; то же самое касалось и Пугала — достаточно беседы с Химией, чтобы картинка сложилась полностью. Другое дело — Гоуст, о котором не то что некому было доложить — он сам едва ли поделится самочувствием добровольно. это правильно — капитану беспокоиться о своем лейтенанте, — думает Мактавиш, — пусть даже этот самый лейтенант не горел желанием идти на контакт. Личными сплетнями обычно делился с Мактавишем Красотка, сидеть самому, развесив уши, бесполезно — откровенничать в компании капитана мало кто любил. Имело смысл попытаться забраться под скорлупу Мэшера или Баала, но те, когда дело касалось чужих недомолвок, особо никогда не болтали. Потому — о реакции на природу Роуча остальной команды и Пугала — в его нынешнем состоянии — приходилось только гадать. По крайней мере до того момента, пока Мактавиш не найдет в себе силы свыкнуться с мыслью, что с Красоткой ему все равно придется начать разговаривать снова. — Удачи, — Мактавиш на мгновение плотно сжимает губы, когда у него не выходит улыбнуться, — у Роуча. Они прощаются: Мэшер делает шуточный реверанс, а Баал закатывает глаза — к счастью, автомат с закусками интересует их куда больше, чем капитан. Дорога обратно кажется гораздо дольше, а свет из окон — еще более серым и угрюмым. Мактавиш до конца не осознавал, как на его мысли влияла эта беспечная попытка переключиться на Гоуста — теперь это кажется почти странным — вести себя настолько фривольно рядом с другим альфой. Лишний раз не подбирать слова, позволять себе вольности — как будто эта дружба длится не один год. Мактавиш сбивается — о какой дружбе с Гоустом может идти речь, когда тот соглашается пустить его в личное пространство, считай, что под пытками. Узнай Шепард просто о мысли о том, чтобы сблизиться с лейтенантом, он отправил бы кого-нибудь из них на другой конец земли, а для профилактики — выдумал бы им причину для очередной ссоры. Вряд ли можно было заикаться о дружбе с таким человеком, как Гоуст: в SAS не было человека более нелюдимого и отстраненного, для многих новичков в Креденхилле он становился живой легендой. Разговоры о нем не затихали там ни на день, Гоуст для них — кошмар наяву, они пугали друг друга его именем. Тем не менее, сложно было проследить, чего они боялись больше: не стать таким же, как он, или все же стать — ценой собственной души. Беззубым щенкам, только-только попавшим в SAS — ну, или большинству из них, — едва ли известна цена смертей — того количества, что мог принести с собой Гоуст. Когда Мактавиш думает об этом, тело согревает индийское солнце, на лице мерещится жар от костра, а сбоку — бесконечное ворчание: убийственно жарко, чересчур холодно, ужасно ветрено, высокая влажность, воздух слишком сухой — можно продолжать до бесконечности. Он вспоминает каждый раз, когда приходилось угадывать улыбку Гоуста под маской, одновременно с этим — как не мог найти в бессмертной пучине его глаз отблеск жизни. Он был всем, что о нем болтали — смертоносное оружие, лучший из лучших, однако, кроме того, как и любой солдат — человеком. Который менял у Мактавиша галеты из ИРП на шоколадный батончик и жвачку, сыпал в чай количество сахара, которое не принято озвучивать в приличном обществе, выражал любую эмоцию одним взглядом, управлялся с ножом, как с продолжением собственной руки. И был настолько близок к определению друга, насколько вообще было возможно с его характером — Мактавиш сомневался, что мог сказать о таком вслух. Как будто он не умел сближаться с людьми, которые не будут перманентно испытывать его терпение, как если бы простое человеческое общение не было предназначено для него. Он стучит по двери сорок первой комнаты первого этажа офицерского крыла аккуратно, одними костяшками пальцев, и прислушивается. Вместо любого шороха или отголоска движения раздается лишь его учащенное сердцебиение, что мягко тушит беспокойство в груди. Он крепче сжимает упаковки с печеньем и кислыми червячками, после стучит снова и только после этого слышит щелчок замка, а затем странно приглушенное «входи». Комната Гоуста темная и настолько крошечная, что больше похожа на чулан, однако странная аскетичность — как будто у ее хозяина нет ни одной лишней вещи — не позволяет ее так обозвать. Один стол выделяется из общего массива — непривычно представлять Гоуста за таким тривиальным занятием, как заполнение документов — или не представлять, но осознавать, что он занят бумажной работой в той же мере, что и Мактавиш. Канцелярия, разбросанная вокруг, пустые листы, толстые папки — все это возмещает комнате присутствие, которое не ощущается из-за ее строгости — для полной картины занятого офицера не хватает только факса или громоздкого принтера. Лучше справилось бы только наличие в ней Гоуста, от тяжести приторного сладкого запаха которого чуть мутит. — Гоуст? Райли? — Мактавиш оглядывается назад — на случай, если Гоуст по какой-то причине спрятался за дверью. Проскальзывает мысль заглянуть под кровать или в шкаф, однако голос доносится из-за закрытой двери ванной: — Можешь положить, что принес, на стол, — Мактавиш скептично оглядывает заваленную документами поверхность. — Ты не выйдешь? Поздороваться? — должно быть, разочарование в его голосе чересчур заметно, потому что дверь издает шум, похожий на смешок. — Соскучился по мне? — Да, — кивает он, — ничего не могу решить без своего лейтенанта. — Ну, — дверь шумно вздыхает, — придется отложить наши важные дела. Зайдешь потом. — Уже прогоняешь? — Тебе пора, капитан, — Гоуст становится ближе к щели в двери — его голос звучит отчетливее, — спасибо, что зашел. И за кислых червячков. — А если ты распластался там по плитке, — запах альфы такой сильный, что может обжечь легкие, — и умираешь? — Пока, капитан. — Если не хочешь выходить — я могу зайти. Хотя в еще более маленькой и гораздо более душной ванной концентрация запаха должна быть гораздо сильнее — пусть он и приятный, но расслабление, которое он приносит, скорее вызывает тревогу — как смещение внимания — чем успокаивает. Штиль, безразличная гладь воды, — мертвенная безмятежность, которую приносит комната Гоуста, настораживает. Может, виной темные тучи вдалеке и отзвуки, похожие на гром, однако отсутствие волн и порывистого ветра отвлекают — для омеги это походит на рай. Все, что его беспокоит, остается на краю горизонта — настолько далеко, что сложно даже прикинуть такое расстояние. Тревога сердца, дрожь огня, раскаленные нервы — все остается за кармой, и темнота за окном даже не позволяет их разглядеть. Мактавиш мог бы утонуть в глубине этого запаха. — Так хочешь оказаться в одной комнате с разъяренным зверем? — Не вижу здесь ни одного. — Конечно не видишь — я же за дверью. — Райли, дверь мне не помешает, если я захочу укоротить тебе язык, — он делает размеренный вздох, и тепло разливается по груди, растекаясь по всему телу — Мактавиш не жалеет об этом, мысли смазываются, — ты думаешь, я бы стал капитаном, если бы не мог справиться с одним альфой? Чуткость Гоуста, даже если он проявляет ее только для того, чтобы отвлечь его, будоражит доверие омеги. Возникает непривычное телу Мактавиша желание расправить плечи и выпрямить спину, пригладить могавк, привести в порядок одежду — красоваться так, как ему хотелось последний раз лет в двадцать, если не раньше — может, еще до службы в SAS. С тихим щелчком приоткрывается дверь, образуя небольшую щель — полутьма не дает Мактавишу разглядеть Гоуста, но запах становится заметно ярче. — Хочешь свой мармелад? — Давай. Мактавиш прислоняется к стене рядом с проемом и протягивает пачку — отверстие становится чуть шире, по темным волосам Гоуста проходятся отблески света из окна, тонкий луч задевает часть шрамов и горящий взгляд. Шорох подсказывает, когда Гоуст опускается на пол с той стороны двери, и капитан бессознательно повторяет за ним. Плечо упирается в стенку шкафа, и приходится неудобно сжаться, чтобы устроиться. Рассмотреть пространство ванной не выходит даже несмотря на то, что Гоуст оставляет дверь чуть приоткрытой. — Ты пахнешь.... как будто... — с придыханием начинает он, почти шепча, но осекается — Мактавиш, чувствуя неловкость, перебивает его: — Останешься там? Загонять альфу в замкнутое пространство прямо перед гоном, когда организм, находясь в предвкушении времени с партнером, выделяет огромное количество дофамина, а при наличии омеги прямо перед глазами — эндорфинов — по большей части просто негуманно. Мактавишу сложно представить, что бы случилось с комнатой, в которой был бы заперт Пугало или Красотка — а Гоуст второй день находится в полной изоляции. В его состоянии имела смысл любая случайная встреча, соприкосновение рук, даже взгляда омеги достаточно для воодушевления. Ожидание течки происходило подобным образом, только энергия обычно уходила на то, чтобы найти подходящие вещи для гнезда. — Я без маски, — поясняет Гоуст. — Хорошо. — Ничего хорошего, — слышно, как шуршит пачка, когда он ее сминает, — подай мне ее. На тумбочке. Около кровати. Мактавиш переводит взгляд — маска действительно лежит на краю, небрежно сброшенная — та же самая, в которой Гоуст прилетел с миссии — потертая и испачканная. — Я не вижу, — приходится сжать губы, чтобы не выдать улыбку. — Тумбочка, — раздраженно повторяет Гоуст, поднимаясь с пола, — возле кровати. — Где? — Напротив тебя. — Я не вижу, — от запаха ему, наверно, просто переплавило мозги. — Капитан Мактавиш, вы знаете, как выглядит прикроватная тумбочка? — Конечно, лейтенант Райли. У меня в комнате точно такая же. — Блеск, — язвительно шипит он, — видели мою балаклаву? Хоть раз? — Да, знаешь, приходилось. — А вспомнить, как она выглядит, сможете? — Вы на что-то намекаете? — Я бы не посмел, — елейно тянет Гоуст, — просто беспокоюсь о вашей внимательности. — Какая забота, — Мактавиш чуть откидывает голову, прислоняясь к стене, и прикрывает глаза — близость приятно кружит голову, ощущение, что реальности за пределами комнаты не существует. Он понижает голос и бесцветно шепчет: — Еще немного, и я подумаю, что небезразличен вам, лейтенант. Как открывается нараспашку дверь, он слышит сразу — лениво разлепляет глаза и встречается со светлым омутом глаз Гоуста — горячая пучина, подводный вулкан — прожигают его насквозь. Свет из окна, разделенный жалюзи на полосы, режет его фигуру на участки: подсвечивает обнаженные участки рук, красные пятна на шее от пластырей, отрывистые полосы шрамов на лице. Мактавиш видел большинство из них — за исключением тех, что могли быть на лбу, но не позволял себе их рассматривать — не позволяет и сейчас, отводя взгляд в сторону. — Это не так уж сложно, да? — спрашивает он темноту. Гоуст движется вбок, чтобы выйти из-под косых линий света — беспокойство проникает в его запах едким дымом, однако не портит его — только добавляет определенного очарования. — Я в порядке: живой, не распластанный. Можешь уходить. Пройдясь взглядом вдоль противоположной стены, Мактавиш замечает под кроватью сваленное в кучу снаряжение Гоуста — можно разглядеть только с пола. За Пугало форму и оружие сдавали Химия и Озон — выстоять очередь в своем состоянии он бы не смог, а Гоуст второй день находится в полной изоляции. Гоуст поворачивается к нему спиной, опираясь на стол, глаза цепляются за напряженные мышцы рук, застиранную ткань футболки, выше — характерные следи от зубов, которые заставляют Мактавиша отвернуться. Прошлая настойчивость становится поперек горла, она же — вкупе с фамильярностью изнуренного омеги — не дает даже мысли допустить о том, чтобы уйти. Чулан, конура, собачья будка — комната Гоуста не заслуживает даже называться таковой, однако Мактавиш может понять, почему именно Гоуст редко покидает ее. В этих четырех стенах лейтенант Райли становится для него гораздо важнее своей собственной жизни — кабинет капитана остается за дверью, люди в коридорах: офицеры, рядовые, персонал — не имеют никакого значения, пока он закрылся от них вместе с альфой. — Я не хочу, чтобы он что-нибудь сделал, — тихо произносит Гоуст закрытым жалюзи, документам на столе, своей маске на прикроватной тумбе, — непоправимое. — Кто — «он»? Мактавиш спрашивает, чтобы заполнить тишину — поведение Гоуста говорит за него достаточно, чтобы слова ощущались лишними. Колючим жаром, болью в затылке — омега сочувствует ему; от желания прикоснуться скручивает мышцы рук, затягивает в мясорубку, наматывает на шнек — и режет — так, что схватывает дыхание. Взрослый альфа не нуждается в жалости — Гоуст не был из тех, кто прильнет к протянутой ладони, чтобы уткнуться в нее носом. Не сложная для осознания мысль — капитану, но не омеге, который меняет свою трагедию на чужую — так, будто принадлежит участию в ней. Чтобы не решиться на неуместное внимание, Мактавиш поднимается с пола и прислоняется к стене, заложив дрожащие руки за спину. — Ладно, — мягкость его голоса зависает в воздухе, — не важно. Я не дам тебе сидеть в ванной. В одиночестве. — Полезешь со мной? — Гоуст зло усмехается. — Полезу куда? — В ванную, — неестественная веселость трещит в его голосе, как воронье карканье, — обычно я сижу в ванной. Мы вдвоем не поместимся. Запах не меняется — жженый сахар, горчинка дыма; грудь сдавливает с такой силой, что Мактавиш сам хочет сжаться, еще лучше — встряхнуть и Гоуста тоже. Омега подсказывает — болезненным уколом, спицей в шею — нельзя расстраивать альфу. — Зачем ты здесь? — Устало спрашивает Гоуст, поворачиваясь к Мактавишу лицом, — зачем ты это делаешь? — Что? Он заторможено разводит руки в стороны, обозначая «все». — Ты не хочешь, чтобы я был здесь? — Я не знаю, — потерянно отвечает Гоуст после паузы, встречаясь глазами с Мактавишем. — Ладно, — легко кивает он, — скажи мне, как узнаешь. Мактавиш неторопливо обходит Гоуста, чтобы добраться до окна; поднимая жалюзи, он морщится от яркого света фонаря, однако избегает резких движений и лишнего внимания к застывшему лейтенанту. Хватает открытой форточки, чтобы свежий воздух тут же разбавил густой запах, разгоняя даже туман в голове. — Воспользуйся кроватью по назначению, — Мактавиш садится за стол, — не лезь никуда больше. Пожалуйста. Он ждет возражений, ждет недовольства, ждет того, что Гоуст, как обычно бывает, вскинется — хотя бы из принципа, но вместо этого он тихо говорит: — Ладно, — и укладывается на кровать — лицом к Мактавишу. — Скажи мне, если станет холодно. — Хорошо. — Или если правда захочешь, чтобы я ушел. Гоуст не отвечает — не двигается, но закрывает глаза; напряжение делает его фигуру мраморной глыбой, неаккуратно выточенной и хрупкой. Мактавиш оставляет на нем взгляд — очерчивает крепкие бедра и плечи, задевает ладонь и запястье, цепляется за ухо и боится коснуться щеки. — Не понравилось? Гоуст задает вопрос, когда Мактавиш опускает жалюзи, не оставляя больше полосатых просветов; поворачивая к стене плафон настольной лампы перед тем, как включить ее, он отвечает: — Наоборот. Не выплавленное оружие, бесформенная сталь — расслабляясь, Гоуст растекается по кровати, занимая всю ее поверхность, и беззлобно усмехается. Непривычно видеть его таким — даже во сне всегда было заметно, насколько он напряжен: прикосновения хватит, чтобы он вскочил, схватившись за оружие. В собственной комнате, со слабым запахом омеги, перемешанным с его, он выглядит иначе — особенно без балаклавы. Не приказ заставляет Гоуста подчиняться, хватает желания — внутренний инстинкт или же осознанность, не настолько важно — он затихает, не ворочается, медленно дышит — и Мактавиш позволяет себе отвернуться. Он переводит взгляд на стол, пробегает глазами по документам, отмечает даты, отсутствие печатей, стопку написанных от руки отчетов, пустые бланки, сваленные в кучу вместе с какими-то заявлениями. Снаряжение, обмундирование, оружие, зимняя форма, камуфляж, чье-то разрешение на посещение стрельбища без сопровождающего, просроченное на целый месяц. Он мягко проводит по корешку толстой папки без названия, пальцами ведет по аккуратным каллиграфическим завиткам подписи Гоуста — ни одной буквы ни имени, ни фамилии, различить невозможно. Со вздохом усаживаясь за стол, он закидывает ногу на ногу и начинает разбираться — так, словно это была его собственная работа. — Твой запах успокаивает его, — шепчет Гоуст спустя время — настолько тихо, что Мактавиш не сразу осознает сказанное. «Его — твой — меня тоже.»

***

Уже за полночь, когда Мактавиш заканчивает с сортировкой бумаг на столе и увлекается логистикой: у Гоуста хранится подробный отчет о своих перемещениях с того момента, как он присоединился к Сто сорок первой — включая миссии лично от Шепарда. Сухие заметки о команде, погоде или содержании ИРП — и более подробные, когда что-нибудь из списка его не устраивало: лаконичное «У рядового Фоули большое будущее» сменялось на «Ненавижу работать с американцами», строгое «Церковь Святой Марии собираются реставрировать» написано прямо над язвительным «Они обсуждают это с две тысячи третьего». Более занимательно было бы изучить поручения генерала, однако он не мог гарантировать, что не подставит этим Гоуста в будущем, а делать из своих солдат мишень для Шепарда — все равно, что стрелять себе в ногу. Увлекшись составлением отчета, он не сразу обращает внимание на копошение сбоку — шорох ткани кажется настолько естественным, что он замечает его только после того, как слышит стон. Еще до того, как Мактавиш успевать подняться с места, Гоуст резко скатывается с кровати, с грохотом свалившись на пол. Запах становится гуще, но не меняет нейтрального оттенка; стоя над Гоустом на коленях, Мактавиш все равно опасается касаться его — из-за того, как альфа может отреагировать на вторжение на территорию, и из-за того, как реагирует на нарушение личного пространства сам Гоуст. Его лицо такое бледное, что заметно даже с тусклым светом лампы — он смотрит на Мактавиша долгую секунду — так внимательно, будто не может оценить реальность происходящего. — Меня сейчас вырвет. Пытаясь подняться, он крепко хватается за Мактавиша — настолько ледяной, что Мактавиш начинает жалеть о том, что оставил форточку открытой. Ноги не слушаются его, а руки едва держат, потому ему приходится опереться на капитана полностью — просто для того, чтобы не упасть. Притягивая его за талию, Мактавиш чувствует промокшую насквозь ткань футболки на спине, цепляется удобнее и тянет его до ванной комнаты на себе. Чтобы не включать верхний свет, он оставляет дверь открытой нараспашку, и поддерживает Гоуста, не давая ему свалился на кафельный пол. Помогает осторожно опуститься на колени, удобно упереться руками в ободок унитаза, а после откидывает со лба челку, пока Гоуст пытается не выблевать внутренности. Еще минуту назад он держал в руках карандаш, прокручивая в голове какие-то незначительные детали старой миссии, но переключиться на Гоуста так просто, что работа теперь кажется несущественной и далекой. Альфа под его руками крупно дрожит, Мактавиш зарывается ладонью во влажные короткие волосы, опускается к затылку, чувствуя пальцами шрамы от зубов. Не задерживаясь, он медленно гладит мокрую спину, жалея, что не может позволить себе забраться под футболку — касание кожа к коже успокоило бы их обоих. Характерные звуки сменяет тяжелое дыхание, Гоуст подпирает голову рукой, почти не шевелится, не реагируя даже на аккуратные движения Мактавиша. Проходит время, прежде чем они сдвигаются с места — Гоуст делает последний глубокий вздох, прокашливается и садится чуть прямее. Мактавиш мельком осматривает его, мягко вытирает рот его же футболкой и не может сдержаться от улыбки, когда он цокает. — Хочешь умыться? Гоуст лениво кивает, не сопротивляется, когда Мактавиш помогает ему стянуть испачканную футболку, опирается на него, чтобы подняться — вид его босых ног шевелит сожаление в груди. Регулируя температуру воды, он задумывается о том, каким рутинным действием это ощущается — помогать своему лейтенанту мыть лицо. Его руки трясутся настолько сильно, что Мактавишу приходится выдавливать зубную пасту на свою собственную ладонь — горячий язык Гоуста беззастенчиво проходится по пальцам. Ему никогда не приходилось ухаживать за больными таким образом — спецкурсы, когда-то давно — сестры, однако в его жизни не было ощущения чужой исполосованной кожи, бровей, скул, губ — с той интимностью, что может достаться только кому-то близкому. Пусть удовлетворение и сводится к примитивному осознанию, что он нужен альфе — чувство не прошибает током позвоночник, не грызет сердце — вместо этого оно придает рукам силу. Для того, чтобы не дать Гоусту вписаться в косяк двери, чтобы он не задел стул коленом, на которое хромает, и на кровать опустить его из своих объятий, а не просто позволить упасть. Такое не случалось с Мактавишем — даже рядом с человеком, к позывному которого идет прилагательное «капитанский». — Тебе не холодно? Полуобнаженный Гоуст качает головой, и Мактавиш не верит ему; в платяном шкафу так мало вещей, что найти чистую толстовку не составляет труда. Разнеженный альфа не противится, когда Мактавиш помогает ему одеться — легко поддается на ласковую просьбу, молча принимает случайное касание к голой груди. Отводить взгляд от шрамов — кощунство для омеги, он хочет их успокоить — как свежие раны, хочет рассматривать, прижиматься, уткнуться носом — те, что на шее, должны пахнуть ярче всего. У человека, чья связь с супругом скреплена укусом, должен меняться запах — Мактавиш запрещает себе даже думать в этом направлении, но инстинкт толкает мысли вперед — розгами гладит спину. Жалеть с той неистовой скорбью, что ощущает омега, он не должен — как чужой горю человек. Мактавиш слишком близко знаком с тем, какими бывают пытки, но те, память о которых несет тело Гоуста, своими глазами он видит впервые. Насколько бесчеловечный — настолько же и действенный способ привязать к себе альфу — напоминает о том, что есть вещи гораздо хуже смерти. Слухи о Гоусте сильно преуменьшают. Так дотошно копаться в прошлом своего лейтенанта попросту неприлично, однако естество повторяет ему: он подходит этой комнате. Как искра костру, как солнце небу и луна морю — Мактавиш еще помнит, какого это — сближаться с людьми, называть вдохновение в груди дружбой, а не просто мимолетным пламенем интереса. Гоуст принимает его в свое пространство так просто, что считать это лишь реакцией на гон — обманывать обоих. Пусть это будет взаимным шагом, а не просто попыткой Мактавиша сбежать от реальности туда, где ни одна живая душа его не будет искать. Голубые глаза Гоуста не отрываются от его, а когда Мактавиш хочет встать, чтобы закрыть форточку, альфа испуганно хватает его за руку и тянет на себя. — Мы не поместимся, сахарный. На мгновение Гоуст прикрывает глаза — так, словно ему нужно время, чтобы насладиться прозвищем. Мактавишу кажется, что его собственные ребра насквозь пробивают грудную клетку — безмятежность, которая разглаживает черты лица альфы, почти осязаемо ранит его. Сдвигаясь к краю кровати, Гоуст освобождает место с противоположной стороны — Мактавиш недоверчиво поднимает брови, осматривая промежуток. — Почему это я у стены? Протиснуться не сложно, более проблемно удобно устроиться — стена ледяная настолько, что Мактавишу приходится сдвигаться ближе к горячему телу Гоуста — тот поворачивается к нему лицом и наблюдает за метанием капитана с неприкрытым удовольствием. — Не так уж это сложно, да? — дразнит Гоуст. — Я сейчас уйду. — После всего, что ты видел? — он слабо улыбается, — мне придется тебя убить. — Часто в твоей постели оказываются трупы мужчин? — Постоянно. Гоуст не должен быть таким — болезненная бледность и слабость в теле делают его настолько не похожим на себя, что Мактавиш не уверен, что перед ним его лейтенант. Тот же самый, что может подняться на ноги после удара прикладом по голове, тот же, что способен прицелиться из пистолета так точно, что позавидовал бы любой снайпер в Сто сорок первой. Мужчина перед ним был Саймоном: рубцы распоротых уголков рта, крестовидный шрам на щеке, одна часть которого уходит дальше, к виску, и странные следы на губах, походившие на старые швы. Саймон был самым привлекательным альфой, что Мактавиш вообще видел настолько близко в своей жизни: его лицо — торжество жестокости, выдержки, несправедливости и искаженной красоты. Пленительные углы его скул, чувственный контур губ, грациозная спинка носа, мягкие темные брови и длинные ресницы — Мактавиш встречается с его глазами и замирает, боясь захлебнуться. Если запаха альфы достаточно, чтобы до такой степени помутить его рассудок, ему следует безвылазно сидеть в кабинете, подать на увольнение, вообще отречься от социума — иначе омега позволит ему потерять себя — достаточно будет взгляда, чтобы забыться. Глубокие шрамы вызывают желание коснуться — хотя бы кончиками пальцев, но выглядят они до того болезненно, что Мактавиш боится даже думать об этом. Если бы Саймон разделся догола, оставив маску, момент не казался бы настолько личным — ощущение, что своим взглядом Мактавиш лезет ему под кожу. — У меня что-то на лице? — Саймон смотрит так внимательно и вместе с тем бесцветно, что Мактавиш не может даже попытаться угадать его настроение. — М-м. — Что это значит? — Что ты можешь отстать от меня. — Ты в моей кровати. — Ты сам меня сюда затащил. — С каких пор, капитан Мактавиш, вы меня слушаете? — Тебя что-то не устраивает? Чтобы оторваться от Саймона, требуется усилие — Мактавиш заставляет себя найти одеяло, чтобы накинуть на них обоих. Свет от настольной лампы освещает узкую койку достаточно, чтобы справиться с этим быстро. — Не надо, — Саймон морщится, — мне не холодно. Мактавиш рукой проскальзывает в рукав его толстовки, касаясь ладони, и скептично приподнимает бровь, чувствуя холод: — Ты ледяной. — Мне станет плохо, если будет тепло. — Я больше не принесу тебе этот мармелад. — А ты собирался? — Саймон слабо улыбается, пытаясь его отвлечь, — это не он. — А что? Молчание затягивается — Мактавиш гладит запястье Саймона вместо того, чтобы позволить омеге наброситься на него с объятиями. — Мне всегда плохо перед гоном, — он прикрывает глаза, ресницы отбрасывают мягкие тени на него щеки, — что-то с гормонами, не знаю. Легче... С твоим запахом. — Я что-то не заметил. — Легче, — с нажимом повторяет он, — обычно я не вылезаю из ванной комнаты. — Я уже понял, — Мактавиш вздыхает, сдерживая жалостливый скулеж, — естественно тебе будет легче, если не сидеть в коробке. Саймона странно передергивает — лицо кривится, как будто он хочет оскалиться, но вовремя останавливается. — Когда привычно — тоже легче. — Что привычно, Саймон? — к языку случайно прилипает его имя вместо позывного — Мактавиш даже не думает исправляться, — запереться? — Да, — он чуть заметно сморщивает нос, — отстань от меня. — Не сердись, альфа. — Не начинай. — Я спросил не для того, чтобы злить тебя. — А зачем? — Чтобы ты ответил. — Так и скажи: «мне интересно, почему ты ведешь себя как больной». — Как больной ты ведешь себя постоянно. — Зачем я тебе дверь открыл? — Ты еще в кровать меня пустил, — с улыбкой напоминает Мактавиш, рассматривая его раздраженное лицо. — Я уже жалею. — Конечно, — решаясь, он подается чуть вперед, носом утыкаясь Саймону в шею, — я вот нет. Они оба замирают — это безжалостная манипуляция, но вместе с тем настолько очевидная, что наделять ее таким титулом несколько неуместно. Даже в том уязвленном состоянии, что приносит гон, Саймон должен осознавать намерения Мактавиша и, если повезет, не воспринимать его настойчивость в штыки. Внимание омеги смягчает его, делает податливым и в определенной степени беззащитным — они понимают оба, однако настойчивость — не требование. Краем носа он может почувствовать место на шее Саймона, где были пластыри — кожа там горячая и воспаленная. От прикосновения он вздрагивает, но Мактавиш не отстраняется — омега снимет с него кожу заживо, если перестанет чувствовать яркий запах расплавленного сахара — каким-то образом свежего, а не приторного. Чувство сытости наполняет его так, будто Мактавиш не просто ощущает его, а пьет. Со всеми укусами — и на шее, и на лопатках и ключицах — запах Саймона мог измениться до неузнаваемости, но едва ли осознание заставило бы отодвинуться или, что еще хуже, вовсе уйти. Он идеальный — такой, каким и должен был запах альфы в гон, чтобы привлечь омегу. — Должен чувствовать боль, чтобы заслужить близость, — монотонно произносит Саймон, притягивая Мактавиша к себе ближе, — либо я, либо... Он делает паузу и выравнивает дыхание. — Близость — это наказание. Мактавиш не может видеть выражение его лица — иначе пришлось бы отстраниться от шеи. — Он любил, когда я их мучаю, — продолжает Саймон, голос — ржавое железо, — я не мог контролировать его. — Он? — М-м. Запах альфы становится тяжелее, горький оттенок дыма нервирует омегу, болью в костях уверяющего Мактавиша, что это его вина. — А с тобой? — Что? — Что он делал с тобой? — Все. Горелый привкус в запахе кофе Мактавиш может ощутить и сам, что говорить о чувствительном альфе — Саймон выпрямляется, напряженный, и начинает гладить омегу по спине. Его движения осторожные и отчасти неловкие — легкое касание пальцев на пояснице, ладонь на лопатках. Он управляется с таким простым движением так, словно в жизни никого не утешал таким образом. — Извини меня. Извини. Я больше не буду говорить. — Не расстроил меня, альфа, — дыхание щекочет шею Саймона, тот чуть ведет плечами, бессознательно прячась, — Не ты. Мактавиш умеет справляться с агрессивными, враждебно настроенными альфами, может сдержать их силой — беседы помогают нечасто. За редким исключением инструкции к подобным случаям универсальны — и ни одного внятного руководства о том, как вести себя с человеком, который нуждается в утешении. Хотя едва ли Саймон приемлет жалость, если почувствует ее. — Спасибо, что пустил меня к себе, — вдохновение покалывает изнутри, — что рассказал мне, — биение сердца выравнивается со словами, — что... — Не продолжай. — М-м? — Не говори мне больше ничего. — Почему? — Ему нравится, — Саймон постукивает по спине Мактавиша пальцами, нервно перебирая ими, — слишком. — А тебе? Пауза затягивается — свет от настольной лампы, попадающий на лицо, раздражает, хотя спина Саймона загораживает большую часть. — Капитан Мактавиш... — Саймон, я лежу в твоей кровати, — с улыбкой начинает он, — и думаю о том, чтобы сожрать тебя, как кубик сахара. Сможешь вспомнить мое имя? — Джон? — Что? — Как кубик сахара? — Забудь, что я сказал. — Ну, — его подбородок упирается Мактавишу в макушку, — тебе придется меня убить. Чтобы сохранить тайну. — Тогда придется тоже затащить тебя в постель. — Что? — Ты ужасно пахнешь, — он прижимается щекой к мягкой ткани толстовки плотнее, чтобы устроить нос прямо на шее, — я вообще не соображаю, что говорю. — Как мило. — Ты разговариваешь со своим капитаном, Райли. — Я думал, что разговариваю с Джоном. — Ты ему надоел. — Да? Быстро, — Саймон тихо смеется, — капитан Мактавиш обычно держится дольше. — Да что ты говоришь. Тишина затягивается, воздух между ними наполняется запахом сладкого кофе — ни горечи, ни дыма. Глаза слипаются, жар от тела Саймона и накинутое на ноги одеяло позволяют расслабиться, мягкий холод из открытой форточки приятно проходится по лицу. На грани сна, когда Мактавиш почти отключается, он слышит шепот рядом: — Я боюсь спать так близко. Сознание ускользает, а язык не слушается — вместо ответа Мактавиш находит в себе силы, чтобы обнять Саймона в ответ.

***

Раздражает липкая от пота спина, раздражает душный воздух, раздражает влажный жар на шее. Мактавиш просыпается от того, что не может нормально дышать — нос закладывает из-за тяжелого запаха и духоты в комнате. С трудом разлепляя глаза, он встречается взглядом со стеной, которой в его собственной комнате рядом с кроватью никогда не было. Он смотрит на нее до тех пор, пока не начинает ощущать тепло чужого тела, дыхание на затылке и руки, сомкнувшиеся где-то на уровне его солнечного сплетения. Грудь Гоуста упирается Мактавишу в спину — тот дышит размеренно и глубоко и не шевелится. Мактавиш не может вспомнить, когда именно заснул — и сомневается, что в такой позе. Он перебирает вчерашний вечер: как заявился к Гоусту, как говорил с ним — так, будто между ними не было пропасти — ни в годах, ни в звании, ни в общении. Хотя едва ли все это может зваться пропастью, когда они оба — солдаты, субординация — незнакомое Гоусту слово, а провели они рядом достаточно, чтобы не чувствовать в компании друг друга неловкости. Мактавиш всего лишь оказался спящим в постели своего лейтенанта, всего лишь провел с ним целый вечер, всего лишь присматривал за ним... Всего лишь пытался оттянуть неизбежное, скрыться от ответственности и заменить тревогу из-за одного альфы беспокойством за другого. Сложно поверить в то, что Мактавиш позволил этому случиться — еще и настолько просто, даже особо не сопротивляясь этой слабости. Она давит на кости, смещает их, делает тело непослушным — он не может пошевелиться, пока думает об этом. Оказывается, так легко найти предлог, чтобы под видом поддержки для альфы искать в его объятиях собственное утешение. Ложь — отрицать, что кроме естественного смущения от их положения Мактавиш кожей ощущает удовлетворение: он не был так близок с альфой настолько давно, что инстинкт внутри него сопротивляется мысли о том, чтобы вернуться в свою комнату. Считай — вернуться к обычной жизни и забыть, что он вообще мог скомпрометировать себя подобным образом. Райский сад — лживый, недоступный для обычного человека — это комната, в которой Мактавиш заперся от всего остального мира. Она ощущается обособленной, не присоединенной к базе, словно находится на другом краю вселенной, где даже не ловит сигнал. Его не будет искать сто сорок первая, не позвонит генерал, не будет больше СМС от кого-нибудь из сестер — только бесконечный самообман. Мактавиш хочет остаться в крепких объятиях Гоуста, думать о том, как близко его зубы к шее, чувствовать его горячее дыхание на затылке — непозволительно тесно для того, кто с ним не связан. Именно потому, что сердце протестует, а языки пламени в груди накаляют естество добела; потому, что омега — он сам — этого не хочет — Мактавиш шевелится, чтобы выпутаться из чужих рук. Гоуст просыпается только когда Мактавиш пытается незаметно через него перелезть — что даже странно, учитывая, насколько чуткий обычно у него сон. Они смотрят друг на друга какое-то долгое, затянувшееся мгновение, прежде чем Мактавиш все же покидает кровать. Сахарный запах кажется гораздо более глубоким и въедливым, им до головокружения тяжело дышать — еще день, два — максимум, прежде чем гон поглотит его. Скованность проскальзывает в движениях Мактавиша, когда он разминает затекшие конечности, стоя посреди комнаты — ощущение, будто у них с Гоустом случилось неудачное свидание. Тем не менее — они оба оказались в постели. Слишком рано для того, чтобы рассветное солнце забралось в комнату, единственный источник света — это повернутая к стене настольная лампа. Без маски, сонный, помятый и растерянный Гоуст выглядит по-ангельски простодушным — Мактавиш никогда в жизни бы не поверил в любовь этого человека к ножам, если бы своими глазами не видел кровь на его руках. Тени мягко касаются его лица, зависают на шрамах нежными касаниями, бесцеремонно оставляют свои следы на его коже. — Я пойду к себе, — Гоуст внимательно наблюдает за ним. Коротко кивает его словам и ежится, как от холода, обхватывая себя руками. — закрыть тебе форточку? — Не надо. — Хочешь, я зайду перед отбоем? — Нет. Как не должен был Мактавиш находиться в его комнате вчера, так не должен он пытаться оказаться в ней снова сегодня, однако безличный ответ Гоуста и не оставляет места для размышлений. Бесполезно делить ношу с тем, кто справляется с ее тяжестью самостоятельно — или, по крайней мере, способен убедить в этом остальных. Коридор жилого этажа пуст, но Мактавиш все равно опасается встретить младших офицеров — так, будто кому-то есть дело, откуда и куда он направляется. Гоустом должна была насквозь пропахнуть одежда — этот жженый сахар впитался в кожу, смешался с кровью, подчинил себе задний мозг. Тоска, которую он вынужден переносить из-за потери контакта — испытание для омеги. Тяга к близости свойственна той части сущности Мактавиша, за которую отвечают поголовно инстинкты — за то, что он смывает с себя запах альфы в душе, она корит его ломотой в костях и болью в затылке. Она не рада, когда он меняет одежду на чистую, и стискивает грудь до треска, будто кувалдой разбивает хлипкие оборонительные башни крепости тела Мактавиша. Впервые в его личном пространстве оказывается одежда, что так бесцеремонно пропахла альфой — каким-то, кроме Красотки. Она не занимает много места, не привлекает в корзине для белья внимание, но Мактавиш знает: его вещи с чужим запахом находятся в его комнате. Явление само по себе не странное — это обычное дело — делиться вещами для гона или течки. Запах, который инстинкт считает за родной, всегда лучше, чем неопределенный, пусть и подходящий. В силу специальности Зеро и Ангела к ним часто обращались именно за этим, пусть они и не были близки со всеми. Как и любой в Сто сорок первой, кто имел возможность сформировать достаточно тесное общение, Мактавиш делил с Красоткой многое. Образ Гоуста вырисовывается сам собой прямо на месте бельевой корзины, и даже мысль об этом кажется несуразной — Мактавиш не в течке и не в преддверии, омега просто мучает его. Даже если его лейтенант не будет казаться лишним на его территории... Красотка не умер. Каким бы близким омега не видел одиночество — Гоуст не замена и даже не дополнение, едва ли можно полноценно сравнивать свежую сныть с жженным сахаром. Стены кабинета такие же неустойчивые и тяжелые — вот-вот обрушатся. Мактавиш не вчитывается в документы, над которыми работает, игнорирует несколько пустых бланков, которые напечатал первым делом сегодня утром. Согласие на перевод он складывает снизу, но выкинуть из головы заглавие, отбитое посередине, как приговор, все равно не может. Одна база, один генерал — вряд ли Мактавиш перестанет видеть Красотку сильно реже, чем до перевода, однако под руководством другого капитана он не сможет гарантировать его сохранность. Все, что связано с человеческой жизнью в их профессии имеет определенную цену — и он не до конца уверен, что в силах Кеннеди ее потянуть. Стоит упомянуть опасения — на всякий случай; можно обвинить Шепарда или взять ответственность полностью на себя: не уберег, не отстоял, позволил забрать. Главное — не позволять огню распространиться, иначе уже Красотке придется его успокаивать — лишь бы не высказал генералу в лицо все, что думает о его решении. Давать обещания теперь кажется неуместным — учитывая, что Мактавиш не смог сдержать основное. Не было момента, в которой они клялись друг другу в вечной верности, но к чему вообще дружба, не включающая пожизненную преданность? Извиняться за перевод бессмысленно, что слова против прямого приказа? Строить заново планы — тоже, какое значение имеют схемы, когда любой следующий день они оба могут встретить на дне вырытой ямы? И как вообще подступиться к человеку, подход к которому он никогда намеренно не искал? Даже если Мактавиш переживет это, как быть с существом в груди, которое считает потерю альфы, во-первых, собственной виной, а во-вторых — локальным концом света. Стая может быть только одна, паутина не будет тянуться во все стороны, она в укромном, тайном месте, где сердце сплетается с мышцами, а кости касаются плоти. Красотка — единственный альфа, которого омега мог назвать «своим» — его больше не будет. Мысль сбивается, когда раздается стук в дверь — аккуратный и как будто меланхоличный — Мактавиш может угадать легкую руку Зеро сходу. Он заходит только после разрешения — с широкой улыбкой и горящими глазами, что совершенно не вписывается в его обыденное спокойствие. Должно случиться нечто по-настоящему удивительное, чтобы невозмутимость Зеро так отчаянно сгорела. — Капитан Мактавиш, — он кивает, но на гостевой стул не садится, — у Роуча все отлично. Мы думаем, что на следующей неделе можно снять швы — в понедельник или во вторник. — Уже? — Вы не поверите, — он чуть посмеивается, — заживает, как на собаке. Шрам будет прелестный, я давно не видел такой красивой дырки от пули. Приподняв бровь, Мактавиш с задумчивым видом кивает, чтобы совсем не оставлять его реплику без ответа, но и не отвечать словами. С медиками сложно бывает разговаривать любому. — Ты поэтому такой довольный? — Ну, — Зеро чуть тушуется и отводит взгляд в сторону, — да. — Ладно, — Мактавиш переводит тему, — говорят еще что-то? — Почти ничего, вообще-то, — уклончиво отвечает Зеро, — не спрашивают об этом. — Хорошо. Прощаются быстро — Зеро заканчивает краткий отчет, и Мактавишу приходится вернуть внимание бумагам. За время его недельного отсутствия случилось достаточно неурядиц, чтобы он мог отложить перевод еще немного — так, будто это действительно имеет значение. Час или день — Красотка все равно должен быть осведомлен, чем раньше — тем лучше, хотя бы для того, чтобы начать процесс передачи его обязанностей другим сержантам. Нерешительность, с одной стороны, удобно оттягивала момент, когда они трое — Мактавиш, Кеннеди и Красотка — оставят на нужных документах подписи, а с другой — позволяла снежному кому набраться или, что еще хуже, окоченеть до состояния ледышки. С таким столкнуться — встретить мгновенную смерть. Если бы не Сто сорок первая — Мактавиш, может, ушел бы за Красоткой следом — так, как тот всю службу следовал за Мактавишем. Однако ответственность за целую группу гораздо важнее личного, ей нет никакого дела до чужих чувств, она не участвует в самобичевании капитана. Долг перед людьми — сторонний наблюдатель, равнодушный к любым метаниям и сомнением, а тем более — нежеланию исполнять прямой приказ. На службе такое понятие как «приказ» вообще не должно стоять рядом с неуместным, истеричным «не хочу» — иначе любая исполнительность сотрется в пепел. Однако Мактавиш соврет, если будет отрицать свое эгоистичное «не хочу» — расставаться с другом, вверять его жизнь другому капитану, терять их_связь — второго такого, как Красотка, попросту не существует. Правильным будет не держаться за альфу так, словно Мактавиш не сможет без него сделать и шага — это чистая ложь; он сделает, как должно. Омега не затихает: мечется, дерет изнутри когтями, оставляет уколы боли — в затылке, лопатках, позвоночнике и груди. Он уверен в том, что должен повлиять на исход любым способом. Просто потому, что не умеет отпускать — не хочет. Во время обеда в набитой столовой Мактавиш так сильно хочет встретиться с Красоткой лицом к лицу и сбросить свою ношу, что не может поднять взгляд. Он не позволит себе бесстыдно врать своему_сержанту, глядя прямо в глаза — или утаивать, или недоговаривать, или что еще придет ему в голову, чтобы оправдать себя. Нервы скатываются в тугой клубок, под кожей шевелится леска, делает Мактавиша напряженным и неповоротливым. Он уверен в том, что выдаст себя сразу — так кажется до тех пор, пока Красотка не подсаживается к нему. Он все такой же высокий, с теми же острыми чертами лица, тем же запахом ромашки и сныти — привычным, близким, как собственный. Мактавиш задерживает на нем взгляд, в схватке сходится с мыслью, что он забудет цвет его волос и глаз — так, как с каждым годом стираются из памяти образ родителей. У Красотки найдутся друзья в новой команде — и они больше не будут обедать вместе, делить беседы о Сто сорок первой и обсуждать мелкие неувязки — не будут вместе. Красотка понимает его по-своему, принимая внимание за интерес — и улыбается: — Уже слышал, что устроил Пугало? — Что? Растерянность прошибает током, следом — обеспокоенность и настороженность. Увлеченный своими мыслями, он мог, как бывает, чересчур отвлечься — разочарование и вина давят изнутри. Личное не имеет значение перед долгом. Сто сорок первая стоит выше собственных потерь, и неуместная рассеянность только подстрекает прервать Красотку и поставить его в известность. Как факт — неоспоримый, с которым никто из них не сможет тягаться. — Он получил по лицу, — Красотка, довольный, принимается за еду. — И мне не сообщили о драке? — Мактавиш оглядывается по сторонам — так, будто тотчас найдет Пугало в толпе. Приподнятому настроению Зеро находится объяснение. — Не драка, — он качает головой, — Ангел спарринговался с Баалом, Пугало влез между ними, чтобы показать «как надо». Там рядом Неон занимался и еще кто-то из рядовых омег, — Красотка закатывает глаза, — так и врезали со всей дури — нос вправляли прямо там. Надо было просто запреть его, еще хоть день среди нормальных людей — он начнет по стенам бегать. Мактавиш откидывается на спинку стула и позволяет себе глубокий вздох — так, будто это исправит ситуацию. Таким людям, как Пугало, кажется, что они могут добиться любых высот — стоит только достаточно постараться и выделиться. Чужой успех вызывает в нем если не зависть, то похожее чувство — на людей званием выше он чаще всего смотрит свысока, уверенный в том, что получено оно незаслуженно. Все вокруг Пугала работают недостаточно просто потому, что ему кажется, что он сам он трудится больше остальных, а результат не оправдывает его ожидания потому, что оценить его талант по достоинству другим не под силу. Быстро закончив с обедом, Красотка расслабляется — должно быть, многие из-за Пугала до конца дня будут шататься по базе с улыбкой до ушей. Колючая нежность трепещет глубоко в груди Мактавиша, когда он смотрит на альфу перед собой — того, с кем его жизнь связана, как тесно переплетенные стволы деревьев, как сросшиеся вместе корни, как слившиеся в один бутоны на стебле. — у тебя все нормально? — Красотка задерживает на Мактавише взгляд — заинтересованный, но не пытливый, — хорошо спал? — Отлично, — на удивление, — все нормально. Честность встает поперек горла — дышать сквозь нее получается, но с трудом — она ранит шипами прямо изнутри. — Я зайду вечером, — Красотка собирает посуду на поднос, — по поводу отпуска. — Ладно. Они расходятся — так, будто ничего существенного и не должно было произойти — и Мактавиш позволяет себе с облегчением выдохнуть. Вечером. Он скажет вечером, когда обстановка будет подходящей: без гомона и чужих запахов. Наедине проще обсудить детали, но если бы он набрался сил сообщить сразу, как увидел... — у Красотки было бы время смириться с мыслью до вечера, а у Мактавиша — принять ее. Пусть так — Мактавиш рвет паутину мыслей, когда сдает посуду. К вечеру он заполнит необходимые документы, поставит Красотку перед фактом, не позволит омеге держать руку занесенной над шредером, отбросит любые сомнения и справится с тоской. Сто сорок первая лишается отличного солдата, однако не хоронит его — столько лет его, Мактавиша, сколько он вообще помнит себя в армии. Пусть так — есть целая вереница людей, которые на него рассчитывают — холодную голову, закаленную пережитым, а не изнеженного омегу, который переживает о себе больше, чем положено в его звании.

***

Прием пищи за пределами столовой не особо удобный хотя бы потому, что на базе не использовали одноразовую посуду. Гоусту, если он обедал в комнате, нужно было потратить минут десять просто для того, чтобы из центрального крыла добраться до офицерского, а после — обратно, чтобы вернуть тарелки. Мактавиш не заметил его в столовой, зная его чуть ближе — можно утверждать, что он здесь и не думал появляться. Это соблазн — снова потеряться в комнате Гоуста — проверить его, узнать о самочувствии, сместить фокус омеги на другого альфу, чтобы он перестал выворачивать из тела Мактавиша самоконтроль. Горячая тревога протыкает легкие, стискивает грудную клетку, в такт ударам сердца поддевает края кожи там, где удобно будет стянуть ее, чтобы оставить оголенное мясо, заставив мучиться. Мактавиш покупает в столовой какой-то мармелад в сахаре и другие сладости, чувствуя, как малодушие впивается в обнаженную плоть мертвой хваткой. Если его разум и природа будут работать в тандеме, чтобы склонить его, сложно будет держаться на ногах.

***

После пяти, когда уже начинает темнеть, Мактавиш берется за уведомление — по идее, самая простая бумажка из всей череды, что ему предстоит заполнить, однако сердце поднимается к горлу. Ощущение, что изо рта должна хлынуть кровь, но ничего из ряда вон не происходит: сумерки все так же сгущаются за окном, ветер затихает, офицерское крыло шевелится, как обычно — стуком, шорохом, торопливыми шагами и беседами в коридоре. Стены кабинета стоят, где были, по ним не идет тонких трещин, ни один кирпич не норовит прилететь Мактавишу в голову. Омеге — злости, привязанности — сложно поверить в то, что течение времени продолжается так просто, а мир вокруг не охватывает огонь. Он ждет момента, в который будет удобно распороть Мактавишу грудь — ждет, пока он ставит дату, вписывает имя и номер личного дела; ждет, пока перед ним не оказывается оформленный документ. Ждет и Мактавиш — того, что произойдет, но не происходит совершенно ничего. Кажется, что воздух становится, как в склепе, спертым, и Мактавиш приоткрывает окно — холод проходится по лицу, заполняет комнату, освобождая ее от горького запаха тревоги. Осознание колет, как мороз, сковывает движения рук, наотмашь дает пощечину и приводит в чувство. На улице под фонарем кто-то курит, ежась, но хватает минуты, чтобы напряжение отпустило тело солдата — наблюдая за тем, как легко сигарета решает его проблему, Мактавиш сам хочет закурить — так сильно, что желание вытесняет из головы остальные мысли. — Алло. Ты у себя? Мактавиш подхватывает сладости, которые купил в столовой, предусмотрительно закрывает окно и, запирая кабинет, чувствует облегчение. На том конце телефона он слышит усталый вздох. — Да, — слышится эхо, — а что? — Я зайду. Комната Гоуста не заперта, после короткого стука Мактавиш заходит — все то же самое, что и утром: убранный стол, приоткрытое окно — разве что на разворошенной кровати не хватает самого хозяина. — Ты в ванной? — Зачем ты пришел? Голос приглушен, а в маленьком помещении нет ни намека на запах альфы. — Не видел тебя в столовой, — Мактавиш жмурится, думает: действительно, зачем? — принес кое-что. — Зачем? Грань переступить легко — капитан перестает быть просто капитаном, когда пересекает ее, и становится Джоном: ведет себя так, будто они друзья — будто Гоусту это_тоже нужно. Не дать ускользающему сквозь пальцы контролю обжечь руки, истлеть в колготе, не позволить привычной сосредоточенности быть сожранной сомнением. В собственной компетентности, рациональности и справедливости. В несправедливом обвинении, что это лишь часть природы — искать плечо, тянуть руку к протянутой, разбивать одиночество компанией. — Я положу еду на стол, — он старается не выдавать жалость — к себе в том числе, — нашел сладкий мармелад. — Ты хочешь выманить меня мармеладом? — А получится? — Может быть. До двери ванной всего шаг — Мактавиш упирается в нее лбом, затем приникает щекой, будто хочет быть ближе или не может выстоять на ногах. — Гоуст, я зайду? — Если хочешь. В ванной комнате темно, но свет от открытой двери категорично режет пространство, замирая на другой стене. Угадать, где именно Гоуст, не сложно — шторка ванной задернута, но силуэт все равно проглядывается — сгорбленный, весь зажатый, как скомканный лист бумаги. Мактавиш не спешит нарушать его уединение окончательно, пусть и от вида внутренности скручивает почти до тошноты — омега хочет освободить его, будто покорность Гоуста не говорит о добровольности. Будто он — не дракон, а принц, который нуждается в спасении. — Хочешь пройтись со мной? Мактавиш садится перед ванной на колени и кладет локти на бортик, удобно устраивая на руках голову. Отсюда запах Гоуста кажется настолько пьянящим, что веки так и норовят опуститься, поддавшись сахарному хмелю. Выдержанная настойка — яркая, въедливая, пронзительная и плотная. — Не хочу. Тем не менее — по тени видно, что неправильно сложенное тело Гоуста сдвигается в сторону, чтобы оказаться поближе — ощущать присутствие, не осязая кожей, чтобы впитываться и растворяться. Любой диалог с таким капризным альфой, как он, все равно что игра — у Мактавиша всего одна попытка на то, чтобы угодить ему. — Прогуляйся со мной, — тихий голос шуршит, как ветер в кронах, — альфа. — Это не будет работать всегда. — Ну а сейчас? Мактавиш сдвигает шторку чуть в сторону, чтобы найти взгляд Гоуста — лицо скрывает маска, и различить его в полутьме получается не сразу. Белые кости балаклавы молчат в такт тому бесцветному равнодушию морских волн, которые принадлежат его глазам. Интерес — рябь, нетерпение, мучение — круги на воде, что разбавляют отрешенность. Мактавиш придерживает штору рукой, чтобы не дергать ее, избегая громкого лязга колец, и старается дышать коротко и нечасто, иначе уже не сможет соскрести с лица нежность. Гоуст притягательный, как пучина — особенно в своем состоянии, когда сама бездна поет так сладко, что может заглушить любое здравомыслие. Под взглядом омеги он весь подбирается: распрямляет плечи, садится ровнее и даже подается чуть вперед. Расстояние, что их разделяет, достаточно для того, чтобы не рушить приличия, но вместе с тем — чересчур большое для тех существ, что нуждаются в контакте, как в глотке воздуха — это огонь в жилах, треск костей, голая плоть шеи — Не холодно? — Гоуст хватается за Мактавиша взглядом намертво, будто зубами, — на полу. Ледяная плитка действительно оставляет неприятное покалывание в ногах, однако дискомфорт физический кажется несущественным перед тем, что причиняет инстинкт, когда не может добраться до альфы. Пламя в груди растет под вниманием, и боль от отсутствия касаний чуть притупляется. Мактавиш отстраненно качает головой, из ласки, греющей лицо, привязанность вышивает улыбку. — Пойдем. Скованность, с которой Гоуст выбирается из ванной, исчезает с каждым шагом, что ведет его дальше от комнаты — его запах может привлечь внимание, но присущая ему уверенность отбивает любые взгляды. Видеть его непосредственность — обыденность, однако Мактавиш не может избавиться от образа человека, с котором он познакомился ближе: Саймон Райли казался полной противоположностью Гоуста. Воодушевление пронизывает гордостью, когда омега думает о том, что он единственный, кому довелось увидеть в безжалостном волке Шепарда субтильность. Галерея, редкие ступеньки, длинные лестницы между этажами — Гоусту должно быть легче хотя бы от ритма, который может отвлечь от боли или слабости. Вряд ли он вышел бы в одиночку — считая себя опасным или просто от нежелания покидать комнату — так близко к гону он скорее уязвим, чем полезен, как другие. Гоуст поддается Мактавишу как Саймон, потому что, очевидно, его просит Джон. Различия между солдатом и человеком не должны удивлять, но в голове не появляется понятие «нежность», когда речь идет о Гоусте. В фривольности Пугала легко проглядывалась верность, в кокетстве Мэшера — привычка, отстраненность Ангела и Зеро — лишь профессионализм. Скрытая маской, не видимая для стороннего — нежность была неотъемлемой частью Гоуста точно так же, как и шрамы. Стоило избавиться от балаклавы — и витраж складывался, не хватало только солнца, чтобы он, как калейдоскоп, горел в лучах. В болезненной покорности и жадном внимании, морским бризом в глазах, бесконечной болтливостью наедине, неиссякаемыми темам для разговора, касанием, взглядом, даже иронией — в Гоусте сквозило то, что разглядеть можно лишь на лице Саймона. Или так казалось самому Мактавишу — потому, что лицо Гоуста — своеобразная реликвия за непрошибаемым кевларом. Запаха гона или растерянности обоих может и достаточно для того, чтобы тронуть сердце, хотя капитанское едва ли можно достать — так казалось раньше. Движения Гоуста почти что электризуются — ток в его теле искаженно вальсирует, вспыхивает и сияет — блеском в глазах, когда удается наладить бойкую походку и широкой улыбкой, заметной даже сквозь маску, когда они поднимаются на крышу. Привычные октябрю тучи скрывают закат, но от разбросанных по территории базы фонарей достаточно света, чтобы озарить окружение. Мороз сбивает спесь с разгоряченного долгим подъемом тела, но объятия холода приятно расслабляют. — Не знал, что сюда можно подняться. — Подняться можно, — Мактавиш достает из кармана пачку сигарет, — находиться нельзя. Гоуст быстро оказывается рядом с ограждением, его жадное любопытство напоминает скорее детское, чем профессиональное. С крыши центрального здания при большом желании можно разглядеть практически любой уголок базы — от взлетной полосы до маленьких пристроек складов по углам. — Что еще будем делать сегодня? — Гоуст быстро забирает протянутую ему сигарету, — заберемся в чей-нибудь кабинет? — Такое у нас теперь настроение? — У нас? — он не сдерживает смешка, — это ты привел меня туда, где «нельзя находиться». Благодаря отсутствию ветра закурить легко, и Мактавиш быстро передает зажигалку Гоусту. Кажется, что после первой же затяжки мир становится на пол тона светлее, тучи чуть расходятся, обнажая редкие оранжевые сполохи заката. — Здесь вся база курит, Гоуст, — он кивает на ведро, служащее пепельницей, — даже странно, что сейчас никого. — Я не знал. Мактавиш кивает, с наслаждением делая еще одну затяжку и прикрывая на мгновение глаза. Скорее всего, Гоуст по крайней мере слышал об этой крыше, но рваться в дверь каждого крыла как минимум странно. Курилка центрального здания — это не секрет, в августе он встречал здесь даже солдат из регулярки, которые тренировались у них. В некоторых коридорах сложно разобраться без сопровождающего, тем более в тех, что не положено посещать. Проходит не много времени, прежде чем холод начинает впиваться в оголенную кожу, но резкость в ощущениях добавляет перекуру значимости, а компания — даже интимности. На свежем воздухе запах Гоуста едва различим, однако изнутри греет осознание того, что именно он вытащил альфу из четырех стен. В какой-то степени — и альфа его самого. — Так что случилось у моего любимого капитана? Белый свет фонарей, достающий до крыши, прижимается к нижней части лица Гоуста с опаской, не вскрывая шрамы, а лишь обозначая их. Дым от чужой сигареты заменяет любой сахар, но действует точно так же — Мактавиш позволяет себе задуматься о том, чтобы сказать то, о чем не может думать, вслух. — Я, конечно, не сомневаюсь в искренности твоих высоких капитанских чувств... — Гоуст усмехается, и по тому, как выразительно он произносит слово искренность, недоверие запросто угадывается. — Пока я с тобой... ни о чем не думаю. Мактавиш жмурится, сосредоточившись на горьком привкусе во рту, пока пытается подобрать слова. Когда он снова открывает глаза и смотрит на Гоуста, тот выдыхает, и дым мешается с облачком пара, делая сцену почти эфемерной. Есть что-то игривое в том, как плотно он сжимает сигарету между губ — или Мактавиш сходит с ума, направляясь мысли в любую сторону, кроме нужной. — Шепард переводит Красотку. Сердце стучит в самой глотке, легкие горят, когда Мактавиш делает последнюю глубокую затяжку, докуривая до самого фильтра. Окружение снова кажется нереальным: свежий воздух душит, резкий запах дыма вызывает отвращение, в груди так тесно, что пламени не хватает кислорода, чтобы продолжать гореть, как прежде. — Как мило. Пытаешь забыть своего альфу? Мактавиш переводит взгляд на лицо Гоуста и упирается в острые грани битого льда, когда смотрит ему в глаза. Опущенная обратно маска тенями вырисовывает кости, белая челюсть хищно скалится, впадина носа выглядит, как пропасть. — Ты пришел, чтобы пожаловаться на то, что Шепард забирает у тебя любимчика? Хочешь нового посадить на поводок? Сжимая губы в тонкую линию, Мактавиш усилием воли не пытается коснуться груди — огонь жжет так сильно, что хочется зарычать. — Я пришел, потому что беспокоился. «Да, Джон? Действительно?» — О ком? О себе или своем альфе? — О тебе, Райли. — Как видишь, со мной все отлично. Можешь оставить меня в покое. — Что с тобой такого случится, если ты просто примешь помощь? — Мне не нужна помощь. Ни твоя, ни чья-либо еще. Или ты уже был у Пугала? — И зачем? — Узнаешь, как у него дела. — Зачем? — А мне ты зачем? Я не бедный щенок, чтобы меня жалеть. — Я тебя не жалею. — А кого вы тогда жалеете, капитан? Себя? Мактавиш безотрывно смотрит на Гоуста, ощущая только пустоту, поглощающую любой свет — от заката, фонарей, бликов, отражения, белых костей балаклавы. Перед ним — заброшенный кенотаф, к пустоте безразличный — своей в том числе. Не имеет значения, что именно ставить — приказ или откровенность — камень все равно крошится, ухаживай за ним или отвергай. Обязанности Мактавиша — следовать распоряжениям, защищать своих солдат — разбираться с насущным, а не думать над лишними заботами. То, что должно, не сходится с тем, чего он хочет — это касается не только Шепарда, не только Кеннеди и Красотки — состояние Гоуста не его дело. Пусть рушится — заново строить на пепелище, если ему суждено раз за разом гореть, бессмысленно.

***

Солнце садится окончательно к тому моменту, как Мактавиш, продрогший, возвращается — у кабинета его уже дожидается Красотка. Желтый свет от лампочек в коридоре придает его светлой коже странный болезненный оттенок, но мягкие тени, прижимаясь к чертам лица, исправляют особенно угловатые изъяны. Им обоим повезло отличиться в юности для таких позывных. Чопорное поведение выросшего в шотландской глуши Эллиса Джонсона в сочетании со статностью и утонченной внешностью сделали его Аристократкой еще раньше, чем Красоткой. Однако строгость, к которой он, выросший на ферме, привык, быстро стала присуща каждому из солдат, отстраненность, с которой он держался, перестала быть чем-то из ряда вон. Привлекательной наружности деться было некуда — армейская подготовка Красотку только красила. Джон Мактавиш, в свое первое одиночное задание умывшийся в крови, стал Соупом без долгих разговоров, а в нежном возрасте двадцати лет это еще и казалось крайне смешным. — Заходи. От сладковатого запаха сныти Мактавиша мутит, а Красотка увлечен тем, что по привычке чуть пригибается, как делает при встрече с любым дверным проемом — временами даже в столовой, где он высотой метра три. Помещение мешает их запахи — так просто, словно это не имеет никакого значения. Словно от ощущения этого слияния их природное начало не затихает, умиротворенное и довольное близостью. Выискивать смысл — вот что действительно не имеет значения; Мактавиш находит глазами оставленное на видном месте уведомление, на которое Красотка совершенно не обращает внимание. Сердце не ускоряет ритм, огонь не плещется, запертый в груди, даже потолок не намекает на то, что вот-вот обрушится. — Где был? — Красотка удобно устраивается на гостевом стуле, развалившись. — Мне отчитываться перед тобой, сержант? — Я просто спросил, Джон, — монотонно произносит он, приподняв бровь, но к теме не возвращается. У Мактавиша возникает желание приложиться обо что-нибудь головой, — мама спрашивала, не хочешь ли ты приехать в этом году. Вопрос кажется настолько неуместным, что вызывает искреннюю улыбку — Красотка из-за нее выглядит как будто бы спокойнее. — Я был в прошлом, — напоминает он, — или ты не хочешь ко мне в Эдинбург? — Только дня на три. Родители хотят собрать всех, провести время вместе. — Ладно, — он с деланой задумчивостью кивает, снова бросает взгляд на уведомление о переводе, — отпуск только через три месяца. Мало ли что поменяется. — Что? У генерала новые идеи? — Со старыми не разобрались. Не найдя отклика ни в выжженном чувстве опустошенности, ни в затишье собственных мыслей, Мактавиш протягивает Красотке документ — все так же без печати и подписей. — Что это? Не получив ответа, Красотка вчитывается, и лицо быстро искажается раздражением — как смятая чем-то тяжелым густая поросль осоки. Запах горчит, но не слишком, да и без того настроение угадать не сложно. — Зачем, Джон? — Поступишь к нему уже лейтенантом. — Я не хочу. — Я тебя не спрашиваю. Руками касаться острия — даже такого простого и тонкого, что качается на ветру — все еще болезненно, осока защищается, как умеет — режет руки, лишь слегка забираясь под кожу. Ладони щиплет, и Мактавиш сжимает руки в кулаки, чтобы не выдать дрожь, пока смотрит на потерянного Красотку. — Мне не нужно звание. — Платят лучше. — Мне ничего не надо. Джон, я... — Если бы меня интересовало ваше мнение, сержант Джонсон, я бы уточнил. Но повторюсь: я вас не спрашиваю. Ощущение, что Мактавиш наблюдает за его метаниями со стороны — происходящее кажется неестественным, как плохо отыгранная театральная сценка. Альфа перед ним — напряженный, растерянный — чувствует, судя по всему, ту же оторванность от ситуации. С ними не может происходит никакого перевода, они не должны работать по отдельности — это просто невозможно. Тем не менее — пламя в груди так и не зажигается, не рвется, не пытается расплавить внутренности, чтобы найти выход. Мактавишу так же холодно, как на крыше, когда он смотрел на Гоуста. — Зачем тебе это? Взгляд Красотки мечется от документа в руках, Мактавиша, папок на столе до жалюзи, дивана сбоку, электрического чайника на тумбе, не находя места. — Нет. — Красотка уверенным движением наклоняется ближе к столу и упирается в него руками, — нет. Я не хочу уходить, Джон. Искру, что пробивает насквозь, Мактавиш ощущает всем телом — она с силой давит на яремную ямку и обхватывает шею сзади — так, будто он должен склониться. Чтобы вымаливать прощения, чтобы просить успокоиться или просто от безысходности. Пусть жгучая — физическая боль беспокоит его меньше, чем подавленное состояние альфы напротив. — Я тоже не хочу, Элли, — позволяет он себе тихое — так становится чуть легче справиться с давлением. — Это Шепард? Мактавиш не должен, конечно, говорить — по крайней мере не прямо, поэтому бесцветно произносит: — Я не имею права обсуждать приказы. — Блять, — Красотка встает со своего места, — блять, пиздец. Мне пиздец. Какой, нахуй, лейтенант? Какой Амелия Кеннеди? Напирать, чтобы утешить его, бессмысленно — альфа меряет шагами кабинет, как будто ищет удобный угол, с которого можно забраться на стену. Те — плотные, кирпичные, — стоят на своем и не движутся даже под тяжестью происходящего. Мактавиш не ждет конца света просто потому, что он уже произошел — в тот момент, когда запах Красотки начал отдавать гнилью и заполнил кабинет. — Я не хочу. — Это возможность, Элли. Построить самостоятельную карьеру. — Я не хочу. Фамилия Мактавиша в личном деле Красотки фигурирует чуть ли не так же часто, как его собственная — любой, кто работает со Сто сорок первой, заметит. В случае отношений в отряде, даже в случае дружбы — это не проблема, но разное положение всегда ощущается. Как если бы Мактавиш тянул его за собой силой, не давая лишнего шага по карьерной лестнице сделать самому. — Что ты будешь с этим делать? — Все, что смогу, — Мактавиш ловит его взгляд, — пройдет несколько месяцев, пока закончатся все проверки. Пока ты передашь обязанности и примешь новые. Пока мы закончим с уже запланированными миссиями. Я, может, посодействую выделению личной комнаты. — Хоть что-то хорошее, — Красотка не садится, но перестает метаться. Он весь — нетвердо стоящий обелиск, его фигура под тяжестью собственных мыслей выглядит опасно неустойчивой. На его лице целая эпитафия — Мактавиш читает ее в опущенных уголках губ и напряженной челюсти, в хмурости и опущенных веках. — Я уже собирался сойти с ума от храпа Хоука. Он произносит свою реплику шепотом, как неудачно отыгранный эксод. Оставаясь на месте, он так и не открывает какое-то время глаз, тишину шевелит лишь его размеренные глубокие вдохи. Мактавиш не торопит его и не нарушает уединение — едва ли он может судить Красотку из-за желания остаться наедине с запахом омеги, смешанным с его собственным. В них нет принятия — отличие лишь в том, что Мактавиш не может честно признаться в своих чувствах в тех красках, что смешаны на палитре. Для Красотки достаточно черного и белого — без оттенков, которые могли бы заставить его либо выйти из себя, либо развалиться на части. Избегать искренности, может, не лучшая тактика, однако хотя бы один из них должен оставаться с холодной головой несмотря ни на что, и для Мактавиша сдержанность в подобном — часть звания. Перед тем, как уйти, Красотка обнимает его — как бывает после возвращения с длительной миссии или перед гоном и течкой, как случается у всяких близких людей, что прощаются. Он не подписывает уведомление, они больше не обсуждают приказ, не пытаются драматично посыпать головы пеплом. И смотрят друг на друга, не покоренные инстинктом, что приказывает вгрызться друг другу в шею.

***

Солнце слепит так сильно, что Мактавиш не сразу различает фигуры рядом: Пугало и Химия заняли весь диван; Красотка бесцельно щелкает каналы на телевизоре; Лили, который никогда, кажется, даже не бывал в комнате отдыха на третьем этаже, лениво раскинулся на кресле. Они все о чем-то увлеченно беседуют, но из-за истошных криков откуда-то из-за стены Мактавиш не может разобрать ни слова. Кагал нарастает, привычные звуки комнаты отдыха — звон, стук, треск и скрежет — неестественно и невыносимо громкие, путают даже направление взгляда. Непринужденный разговор продолжается даже когда крик перерастает уже в вой — протяжный и пронзительный. От этого звука не то что стынет кровь — цепенеет все тело, а безмятежность альф только больше пугает. Узнать безнадежные вопли не сложно даже несмотря на то, что голос срывается — Мактавиш не один десяток раз слышал, как Гоуст выкрикивал приказы в пылу перестрелки — он не спутает его отчаянность ни с чем. Даже когда скулеж становится хрипом, а затем — душераздирающим рыданием, он может уверенно сказать, кому именно принадлежит голос, раздирающий душу — может, это просто убежденность омеги, может — его опыт. Страх за жизнь Гоуста заставляет тронуться с места — Мактавиш поворачивается к двери так медленно, будто движется против ветра или под водой. Альфы — невозмутимый Красотка, неподвижный Лили и безмятежные Пугало с Химией — остаются на своих местах, не прерывая беседу и не меняясь в лицах. Беспокойство накатывает так резко и стремительно, что закладывает уши — Гоуст звучит как будто издалека, удаляясь. Чтобы сделать на негнущихся ногах шаг, а затем другой и еще один, требуется усилие — Мактавиш может поклясться, что продирается сквозь влажный снег или непроходимо высокую траву, в которой путаются ноги. Дверь от него на расстоянии вытянутой руки, когда, схватив за плечо, его к себе оборачивает Красотка — легко, как полую статуэтку. — Куда ты? — его лицо выглядит странно незнакомо — как если бы они знали друг друга так давно, что уже и не вспомнить, — все уже здесь. Вырваться из захвата Красотки на удивление просто, особенно после того, как из-за двери он слышит болезненный стон — телу возвращается сила, шея горит, как заклейменная, то же самое с кожей запястий и бедер. Самоотверженная привязанность, затянувшая узел из артерий в груди, кровоточит лавой, которая сплавляется по конечностям бурным морским течением. Дверь растворяется в пространстве в тот момент, как Мактавиш выходит за нее — и тут же влетает в объятия. Несмотря на знакомый запах, расслабиться не получается, он напрягается только сильней, когда видит темную макушку своей сестры, прижимающейся к груди. Он не может разглядеть ее лица, не пытается пошевелиться или обнять ее в ответ — Изабелла держится за него так, словно держит его — чтобы он не упал и чтобы не вырвался. Тишина затягивается — ее размеренное дыхание, горячие руки на спине и такой далекий, почти забытый горьковатый алкогольный запах. Она поднимает голову в тот же момент, что за спиной раздается смех — сдавленный, истеричный — Мактавиш резко оборачивается, и в коридоре первого этажа офицерского крыла оказывается прямо перед запертой дверью сорок первой комнаты. Пробуждение резкое, сердце стучит так громко, что не слышно даже собственных вздохов — Мактавиш всматривается в темноту так, будто ожидает рассмотреть чужую дверь прямо на потолке. Жалюзи почти не пропускают свет, глаза привыкают быстро, но справиться с обостренным чувством опасности не выходит. Собственная комната отращивает шипы прямо на стенах, они протыкают тело, нанизывают его как марионетку на леску. Мактавиш сосредоточенно выбирает, куда поставить ногу, когда пытается добраться до настольной лампы — путь от кровати до рабочего места занимает время. Иглы на полу только и ждут того, что он оступится — им хватит капли крови, чтобы насытиться и стать еще длиннее и сомкнуть челюсти. Инстинкт подсказывает — тянет его за нити как безвольную куклу. Со щелчком лампы шипы боязливо скрываются — по крайней мере до следующего кошмара. Воздух остужает взмокшую кожу, ступни немеют от холода, и Мактавиш садится прямо на стол, обхватывая себя руками, лишь бы не дрожать. Безумное рыдание Гоуста все еще звучит в голове — остервенелым пением расстроенного органа. То, что может заставить человека так кричать, Мактавиш видел на его теле. Отпускает постепенно — возвращается тепло, биение сердца становится размеренным, однако не приходит ни сонливости, ни покоя. Ощущение, как от проваленной миссии: тревога набивает голову ватой, выжимает энергию и путает сознание в колтун — такой только резать. Мактавиш не может просто ввалиться в комнату Гоуста из-за плохого сна, как бы не молило наитие, не может позвонить Изабелле — в Глазго, точно так же, как и у него, глубокая ночь. Громкий стук капель дождя о подоконник окончательно возвращает реальность на место, и Мактавиш, обувшись, сначала поднимается в комнату отдыха, а затем — стоит в помещении перед выходом на крышу, пока не замерзает. Обходя патрульные посты в центральном крыле, задерживается у стрельбища — даже здоровается с дежурным, но от оружия отказывается. Впору только выбежать на полигон и носиться под ливнем, но едва ли он ощутит контроль, когда поскользнется в грязи. Снова оказываясь в офицерском крыле, проходя мимо своей комнаты дальше по коридору, Мактавиш особо не задумывается о своих действиях. Все его естество требует уверенности — в том, что Гоуст в порядке или хотя бы не кричит так, будто с него живьем снимают кожу. Тишина в ответ его мыслям ожидаемо молчит — кроме дождя не выделяется ни одного звука. Ощущение, что он незаконно захватывает пространство, словно его не может быть здесь по собственной воле — или что его воля может навредить чужой. Отвоевывая каждый новый шаг у благоразумия, Мактавиш может поклясться, что торжество, которое наполняет его в тот момент, когда его собственное желание сливается с потребностью омеги — это единственное чувство, что имеет значение. Какой толк от сопротивления, если омега все равно заберет свое — рано или поздно. В безмолвии раннего утра, когда до того, как встанет, чтобы обличить его, солнце, еще несколько часов, Мактавиш прислоняется к двери комнаты Гоуста. Он не позволяет себе задержаться в таком положении — одного свидетеля его уединения будет достаточно, чтобы поползли слухи. Легкость, с которой он поднимает руку, чтобы постучать, наполняет нутро — грудь горит, будто он вшил себе внутрь пылающую сверхновую. Мгновения хватит, чтобы вспышка ослепила его, а осколки от взрыва разодрали в клочья. Мгновение — и он оказывается прижатым к двери с другой стороны уже внутри комнаты. — Услышал шаги, — шепчет Гоуст, прижимаясь носом к шее Мактавиша, — знал, что это ты. Его горячие дыхание может оставить на коже ожоги — Мактавиш делает судорожный вздох, и запах альфы — концентрированный и вяжущий, расплавленный и текучий, как карамель, липнет сладостью. Исступленная близость — жажда истощенного — руками Гоуст упирается в дверь, не смея позволить себе большей бесцеремонности. Он не пытается задеть шею Мактавиша ни зубами, ни языком, кажется, что даже касания губ — и то случайные. Он старается ограничить себя неловким контактом с запахом, однако порыва достаточно для того, чтобы жалеть о желании. Мокрые щеки Мактавиш чувствует не сразу, но всхлипы заставляют его осторожно положить Гоусту одну руку на талию, а другой — зарыться в короткие волосы на затылке. Вгрызаться в омегу так сдержанно, одними мыслями, настойчивым, но ненавязчивым вниманием, не болезненными укусами, а податливой близостью кожа к коже — незаурядный талант. За целую жизнь Мактвиш не встречал такого же противоречивого человека, но с этим — идеального. Цельного, как лепестки цветка с ложем или патрон в барабане, как комплиментарные цвета одной палитры или полосы на флаге. Пальцами к затылку, лаской по шрамам — Мактавиш просит прощения; ладонью к пояснице, жаром по костям — он извиняется за то, что бросил его во сне одного. Влага на надплечье — это не язык; Гоуст боязливо укладывает голову ему на плечо, прижимаясь ближе, и беззвучно плачет. На короткий миг Мактавиш чувствует твердость его члена бедром, но, боясь сказать лишнее, не говорит ничего. На объятия Гоуст отвечает остервенело — зажимает край футболки Мактавиша между зубами, стискивает его так крепко, что становится тяжело вдохнуть. Еще немного — и вкупе с ярким запахом так близко омега может просто лишиться разума. — Зачем ты пришел, — причитает он, не спрашивает, — зачем. — Извини меня, альфа, — Мактавиш морщится, когда Гоуст начинает дрожать, — прости, Саймон. Терпкие оттенки запаха Гоуста растворяют ту толику дисциплины в теле, что еще цеплялась за сознание — если хоть какая-то иерархия вообще имела значение в этой комнате. Он нуждается в объятиях так же остро, как покоренный гоном альфа — покаявшись, Мактавиш смиренно примет камень. — Извини, я... уже не контролирую себя. Тебе лучше уйти. Гоуст отстраняется стремительно — Мактавишу не хватает времени на то, чтобы сделать вид, что он не тянулся обратно. — Если хочешь, я останусь. — Зачем? «Зачем» — это и «почему» и «для чего» — и Мактавиш сам у себя, глядя в зеркало, хочет спросить: зачем это ему? Зачем самодостаточному одиночеству Гоуста человек, а доверию Мактавиша угроза? Почему объятия альфы, который не подпускает к себе людей на пушечный выстрел, настолько крепкие и почему Мактавиш не может не прижать его к себе в ответ? Для чего Саймону Райли, как и любому другому живому существу, воздух, и для чего Джон Мактавиш наполняет его дыхание собой? Может все потому, что ты мой солдат? Но это не оправдание собственной слабости. Может потому, что я хочу назвать тебя другом? Несмотря на то, что ты не скажешь, что друг тебе нужен. Может потому что я не хочу уходить? — Хочешь спать, Райли? — Вырубишь меня? Они знают подход к телам друг друга на уровне инстинкта — и устраиваются рядом так просто, что быть порознь теперь кажется неправильным. Саймон не касается первым — он никогда не делает шаг, если не уверен в нем, целится лучше любого снайпера в Сто сорок первой. Оказавшись с ним лицом к лицу снова, Мактавиш не уверен в том, что ему стоит моргать — пересечения шрамов, вороватые тени и глубокое дыхание искренне его впечатляют — сложно понять, как омегу или как капитана. Выносливый и способный альфа, сдержанный и послушный, такой красивый, что слова аристократка было бы мало... —Я не буду спать, — медовый голос, сладкий и приторный — Саймон созидает грехопадение. — Если ты хочешь меня напугать — пока не выходит. Ты бы еще глаза в пол опустил и извинился за свое поведение. — Может, в этом мой план — усыпить твою бдительность. — Тогда он работает отлично. Неплотно закрытые жалюзи пропускают мало света, однако его достаточно, чтобы поймать широкую улыбку Саймона — омега трепещет под его взглядом, вдохновленный помощью. Не сдержавшись, Мактавиш проводит пальцем по краю шрама, тянущегося от уголка рта — не задерживаясь, ведет ладонь к затылку. С хмуростью легко справляются аккуратные поглаживания. — Ты сказал Красотке? — Да. — Рад за него. — Ну конечно. — Ладно. Рад, что буду меньше его видеть. — Ладно. — Не знаешь, может, там найдется место и Пугалу? — Хочешь, чтобы остались только мы вдвоем? — Конечно. Мы и еще сотня с лишним. Когда движения Мактавиша замедляются, Саймон показательно двигается ближе, ворочая головой, чтобы получить больше внимания — будто он избалованный лаской альфа, а не голодное до нее существо. — Шепард захотел? — Да. — Из-за меня? — Причем здесь ты? — Ладно, — Саймон облегченно выдыхает, — никогда не знаешь, кто станет волком отпущения. Немного помолчав, Мактавиш осторожно приобнимает его, закинув руку на талию. — Ты хорошо держишься. — М-м. Мне стало легче, когда ты пришел. Когда я тебя почувствовал. И потерся об тебя членом. — Я даже не заметил. — Ну конечно, — дразнит он и стыдливо жмурится. В тот самый момент Мактавиш не испытал ни неприязни, ни удивления — естественные желания альфы для него стали лишь твердым фактом. Осознание близости Саймона колыхало пламя, однако его слезы звучали громче реакции тела. Его смущение кажется едва ни целомудренным, и Мактавиш, поддавшись порыву, ведет ладонь обратно и прижимается к горячей коже щеки. Чтобы отвлечь его от беззастенчивой близости, он спрашивает: — Ты давно знаешь Шепарда? — Достаточно. — Достаточно для чего? — Для того, чтобы у него хватило мозгов использовать тебя как рычаг давления. — Ну и что? Он раздавил тебя? — В пыль. Но, может, оно того стоило. Если ты продолжишь ко мне прижиматься. Его широкую улыбку Мактавиш ощущает кожей ладони, сопротивляясь желанию подцепить большим пальцем край рта, лишь бы продлить момент. Касание дорисовывает те части его лица, что невозможно разглядеть — так появляется неравномерная из-за шрамов щетина и плавный угол челюсти, горячая мочка уха, щекотка от ресниц и сморщенный нос. — Я сейчас уйду. — Это твоя комната. Короткие разговоры протекают легко — отвлеченные темы вроде погоды или меню в столовой не задевают их странного положения. Колкости и язвительность Саймона не кажутся по-настоящему острыми, ленивые попытки поспорить ни к чему не приводят, а фамильярность не касается граней — так, словно вместо них пустое пространство. Когда просто то, что Мактавиш находится в его комнате, может подорвать авторитет обоих, беззлобная ирония становится лишь частью беседы, а не попыткой задеть. Когда характер не становится непреодолимым препятствием, а запах альфы мешается со свежем запахом дождя, когда рассвет поднимает завесу интимности первыми лучами, а пронзительный взгляд напротив постепенно становится потерянным и сонным, Саймон выглядит, как открытая книга. Вырезанную на его лице панихиду Мактавиш учит наизусть — она останется, когда сломаются кости маски, и говорить придется ее языком. За смертью — жизнь.