Если уж всему суждено сгореть

      Я сошла с ума… Сошла с ума. Слетела. Свалилась – и, видимо, сразу в воду.              Открыла глаза на глубине, зажмурилась и распахнула их снова, стараясь сориентироваться в пространстве. Рефлекторно попыталась всплыть, но тело отчего-то чугунно тяжёлое.              А потом, когда я уже не могла удерживать глаза открытыми – рывок.              И вот мы здесь. Лёгкие горят и болят, а я захожусь в кашле и пытаюсь сфокусировать взгляд уже на суше. В луже, растекающейся вокруг меня по палубе, отражается широкая улыбка моего спасителя.              — Зе-ха-ха-ха! Ну и что за фокусы снова, Рут? — Тич ощутимо хлопает по плечу и ставит на ноги, будто совсем не прикладывая усилий.              А я... я не уверена, что понимаю, о чём он говорит и откуда я знаю его имя.              Не осознавая, что мной движет, позволяю телу вдруг сгруппироваться и кинуться за борт, будто только что не мечтала всплыть. Вслед ещё несколько ошалевших вскриков, но я уже впопыхах открываю глаза под водой, жмурюсь и от подступающей паники начинаю заглатывать воду. Пытаюсь всплыть, и в этот раз, кажется, получается.              Стоит вдохнуть хоть немного воздуха и выдать что-то утробно-призывное, всё ещё не открыв до конца глаза, как в голову, а потом и в плечо, впиваются огромные когти и тянут меня вверх.              Выше, выше. Подкидывают, перехватывают теперь за оба плеча и в мгновение возвращают на корабль. Броском об палубу.              — Чокнутая дура! Нахера ты это делаешь, йой?!              Я сворачиваюсь калачиком и кашляю в древесину настила. Снова. В ушах звенит, так ещё и сердце заходится в приступе, эхом раздавая свой ритм по всему телу. Кажется, где-то в паре шагов от меня Тич просит не нагнетать и не пугать, а не то опять сигану. Мне же хочется только уползти куда-нибудь в трюм и полежать в темноте и тишине… сколько-нибудь.              Но на первые же мои потуги рядом оказывается Изо – это я узнаю, сфокусировав взгляд на подоле его расшитого кимоно. Ему даже говорить не надо, чувствую по рассерженному вздоху, что передвижения мои ограничены, пока – полюбовно. Остаюсь лежать, где лежала.              Когда я и палуба наконец обсыхаем, шатаюсь по длинному проходу, то и дело врезаясь в одну стенку, в другую... На камбузе кто-то звучно вздыхает, будто нарочно, чтоб я расслышала: «Опять Рут топится». И когда я хочу уже спросить у ведущего меня во всё ещё гнетущем молчании Изо, что происходит и почему я всё узнаю и не узнаю одновременно, он открывает дверь и впихивает меня в каюту. Дверь за спиной захлопывается моментально и бескомпромиссно, оставляя один на один с Марко. Как будто броска об палубу и гневных вскриков мне было недостаточно.              — Так и зачем ты это делаешь? Может, зря тебя тащим из воды каждый раз, йой? — теперь он смотрит флегматично, чуть отрываясь от очередной книжки.              Мне нечего сказать. Я вообще не очень понимаю, что я такое и как пользоваться речевым аппаратом, чтоб собственно продуцировать речь. Хотя бы звуки. Может, я немая?..              — Рут?..              — …я не знаю, — нет, говорить всё же умею. Славно.              Утыкаюсь взглядом куда-то в половицы. Звуки сбиваются в непонятный белый шум, пытающийся дать мне подумать о жизни и причинах моего желания с ней покончить. Очевидно, не в первый и не во второй раз. Но Марко в два шага оказывается рядом и уже прикладывает руку к моему лбу. Думает, кривит губы. Как мило с его стороны…              — Сходи-ка в медсанбат.              — Ты и без них можешь заключить, что я умом тронулась. Зачем отвлекать девочек?              — Посмотри на меня. Рут.              Глаза отрываются от пола чуть ли не с деревянным скрипом. Марко отчего-то размытый, будто я всё ещё в воде или изрядно пьяна. Всё тихо и назойливо шуршит и пищит вокруг. Чёткая только татуха у Феникса на животе. Но он просил смотреть в глаза, наверное?              — Умница. Чё с тобой происходит? — глаза флегматичные, но душу вытягивают с завидным мастерством.              — Не знаю. Не знаю я.              — Предложил бы тебе освежить память за бортом, но ты, кажется, и так туда с радостью прыгаешь, — он хмыкает и наконец отпирает мне дверь. Я почти вываливаюсь в проход. — Иди проспись, завтра ещё переговорим.              Шатаюсь, будто на корабле в первый раз. Но в полной уверенности иду к каюте и попадаю в нужную. Отчего-то зная, что она моя, хотя на двери не написано. Плюхаюсь в кровать – она пахнет чем-то, что можно назвать тёплым домом. Безопасностью?                            Пережёвывать пищу нужно медленно и тщательно. Не отвлекаться ни на что для лучшего усваивания. Но я то и дело задерживала свой взгляд на команде, следила за плавным парением по камбузу Татча, вслушивалась в разговоры вокруг с той излишней жадностью, когда в итоге каждое слово живёт само по себе и кажется важным, но тут же выветривается. А потом зависла, разглядывая свои руки: с ними… всё было в порядке.              Странная мысль, не имевшая никаких предпосылок, но выстреливает мне в голову только сейчас. Если я сумасшедшая и пытаюсь не первый раз сигануть в море, наверное, я могла и другие какие-то методы опробовать? В базовом наборе селфхарма наверняка должны были оказаться шрамы на запястьях, например? Я закатываю рукава выше локтя, надеясь найти вообще хоть что-нибудь, хоть какой-то неопознанный порез или синяк, но руки абсолютно чисты.              — Ты чего? — Татч пододвигает стул и опускается напротив, тоже приглядываясь к моим рукам. Я задумчиво перевожу взгляд на него.              — Мне в последние дни не лечили какие-нибудь порезы?              — Чего?.. — Татч на мгновение вскидывает брови и приглядывается уже к моей физиономии. — Ты что, резалась?              Разговоры вокруг, кажется, становятся на тон тише. Или так удачно совпало.              Больная. А может, дура. Ни то, ни другое, меня не красит.              — Нет. Вроде нет. Не помню, в том и дело, — я расправляю рукава обратно и хватаюсь за тарелку, пока не отобрали и не отправили к сестричкам насильно. — Просто… если я, как вы говорите, не первый раз зачем-то за борт прыгаю, может, я ещё какую дурь творила?..              — В этот раз ты была похожа скорее на лунатичку, — мне на плечо опять прилетает увесистая рука Тича, и я вздрагиваю от неожиданности.              — А в прошлый?..              — На умалишённую, зе-ха-ха! И я удивлён, что ты не умеешь плавать!              В смысле, не умею?.. Умею ж. Хотя плавала в эти два раза я действительно просто отвратительно. И если первый раз могла посчитать взвешенным, насколько это возможно вообще в таком контексте, желанием, то второй мой прыжок… Мда. Сплошные вопросы.              Доедаю и решаю валить с камбуза, от любопытных взглядов подальше. Уже у двери чувствую накатывающий ужас и отпрыгиваю в сторону за мгновение до того, как она открывается. На камбуз заходит Марко, и я готова молиться, чтоб он предпочёл завтрак, а не очередные разговоры. И он действительно проходит мимо, кажется, фыркая в усмешке, когда я выползаю по стеночке в проход.              Возможно, мне напротив стоило бы забуриться в каюту Марко и самой доставать расспросами. Или попробовать продавить Татча, Тича? Ну что значит, не в первый раз кидаюсь в воду? Может, раз у меня проблемы с пониманием, зачем я это делаю, это вы должны рассказывать мне, что было до?.. Но от попыток Марко меня только прошибает тихим ужасом, да и в сдержанном участии Татча проскальзывает тень чего-то пугающе-жестокого и даже враждебного. Повезло ещё, меня не вызвал на разговор Отец. Сколько нужно спать, чтоб меня попустило?                            Я снова падаю в кровать, но в этот раз она кажется слишком тёплой для жаркого дня, так что почти сразу перетекаю на пол. Не то чтобы это шибко помогало, правда. Нужно много всего обдумать, ещё больше попытаться вспомнить. Нужно, наконец, начать хоть какую-то социальную активность: какой толк сидеть в своей каморке и тяжело вздыхать. Но пока я чувствую только тягучую, непомерную усталость как в теле, так и в мыслях, и никак не могу заставить себя буквально пошевелить хотя бы пальцем. Жара прогревающего снаружи корабль солнца, полуденное марево и я, придавленная всем этим неопознанным грузом странных событий. Спасибо, очень вкусно. Интересно, как скоро меня вытащат из каюты? На корабле дел должно быть невпроворот, хоть и команда огромная.              Только успеваю об этом задуматься (и постараться отдуматься обратно, чтоб не прислушиваться ко всем шорохам), когда в косяк двери предупреждающе стукают и почти сразу открывают дверь. Тич вверх ногами, хе.              — О как развалилась. Отдыхаешь?              Я только фыркаю, даже не удосуживаясь перевернуться. Ну стоит человек на голове, пусть стоит, если хочется. Мне вот, например, совсем не хочется говорить.              Но Тич не из тех, кто принимает фырканье за ответ. Поэтому пробует снова:              — Если ты пытаешься притвориться морской звездой, чтоб тебя выкинули за борт, то не выйдет, сестричка! Я тебя узнал, ты – Рут! — как же он гремит, скоро голова разболится… — Пойдём-ка со мной, проветришься, а то следом точно заявится Марко и будет душу из тебя трясти. Кому оно надо, а?              Мне надо простого человеческого одиночества и тишины. Ну и понимать, что происходит. Ни того, ни другого у меня пока не случается, а потому я всё же поднимаюсь на ноги. По коридорам Тич направляет меня, едва касаясь ладонью лопаток.              Я думала, мы пойдём многозначительно стоять на палубе, но Тич повернул в обратную сторону. Отчего-то дёргаюсь, когда где-то за поворотом раздаётся в три волны дружный смех. Когда наконец он открывает одну из дверей, вместе со смехом из каюты валят и сдерживаемые до этого ароматы: алкоголя, курева, пота. На лицах заметивших нас пиратов тут же ползут широченные улыбки во все зубы, будто они оттачивали мастерство пародии на Тича. Я же чувствую прыгающих по спине нервозных кузнечиков и что совсем не понимаю, чего от меня хочет Тич и на кой чёрт сюда притащил.              — В картишки? — один из них протягивает мне несколько карт из колоды. Пару мгновений я смотрю на них, будто мозгу нужно время, чтоб сопоставить услышанное с увиденным, потом поднимаю глаза на парня. Потом, наконец, трясу головой из стороны в сторону.              — Что, Рут, неужто забыла, как играть? — Тич, видимо, устав стоять в проходе, вцепляется мне в плечи и заталкивает вглубь комнаты.              На галёрке теснятся, и я влезаю на краешек скрипящей скамейки. Сидящие рядом пацаны на всякий случай отворачивают от меня свои карточные веера. В итоге играют, к счастью, без меня.              Забыла, как играть в карты… Куда уж там, просто забыла.              Странные и необъяснимые провалы в памяти, позволяющие мне прекрасно помнить Тича, Татча, Марко, Изо, Отца, но совершенно не понимать, как зовут моих соседей по скамейке. Или вон того парня напротив. Да я и лица их не помню. А они так спокойно и естественно сидят вокруг меня и ведут игру, будто раньше мы частенько собирались этой компанией. Никакого интереса, как если б я была совершенно новым человеком на борту. Никаких вопросов, разглядываний.              Тич тоже будто забыл обо мне. Или, вернее, рассредоточил свою благосклонность с одной меня на всех сидящих. Чуть медлителен, будто сказывается пробивающееся через окошко почти под самым потолком солнце. Громко смеётся, лениво чешет то один, то другой бок, острит. Душа компании.              В тепле и подступающей, но пока ещё не душащей спёртости воздуха от такого количества голов меня тоже смаривает и безбожно клонит в сон. Да что ж такое…              — Опа! Сидим скучаем? А, карти-ишки!.. — я подпрыгиваю и почти прикусываю язык, когда в каюту влетает он. Портгас Ди Эйс.              Вокруг тут же поднимается вой, и вот добрая, хоть всё же и малая часть второго дивизиона уже готова качать его на руках.              — Ой, ну если командир вернулся, стоит и отметить? Зе-ха-ха-ха! — у Тича в руках уже откуда-то появляется бочка.              Эйс смеётся, но хвататься за выпивку не спешит. Глазки бегают. Бегают и наконец останавливаются на мне. Мои же глазки сигналят ему знаки помощи: здесь становится слишком шумно, активно и всё-таки теперь уже душно. На волю, командир, молю!              Командир молитву понимает без слов, прыгает ко мне, хватает в охапку и выпрыгивает обратно в проход. На негодование отвечает с тем смешком, после которого хочется только риторически спросить, как же ж на такого обижаться можно:              — Нам с крохой поболтать надо, повеселитесь тут пока!              Так, стоп. Кто это тут кроха?!              На палубе Эйс ставит меня на ноги, только когда находит одинокий закуток у фальшборта, где нам пока что никто не собирается мешать.              — Мне тут сказали, ты опять…              — Серьёзно? Это первое, что тебе сказали, когда ты вернулся, блин?              — Ну, сначала сказали, что рады меня видеть, — он усмехнулся и присел на палубу, опираясь о фальшборт спиной. Я села рядом, уставилась куда-то в доски. — Но все вообще-то переживают.              Ну разумеется.              Важное отличие – присутствие Эйса не вызывает у меня ничего, кроме странного спокойствия. Абсолютный штиль.              Эйс мягко тыкает пальцем в плечо. Я подтягиваю коленки к груди. Может, сейчас получится?              — Я не понимаю, почему я это сделала. И ничего не помню. Вот вас в лицо и по именам помню, а что я такое и почему на Моби Дике плаваю, – нет, — решаю умолчать, что в лицо и по именам я знаю тоже далеко не всех. Утыкаюсь лбом в коленки. — Какая-то тупорылая амнезия, не нравится…              — Мда. Дела. Ну, давай с базы. Ты – Рут. Я – Эйс. Да? — я киваю. — Я командир второго дивизиона. И ты во втором дивизионе. Я твой комдив. Да?              А вот тут я уже удивлённо поднимаю и голову, и брови. Эйс расплывается в улыбке. И как же очаровательны на солнце его веснушки, зараза…              — Серьёзно?              — Серьёзно, кроха, серьёзно. Ты ваще-та неплохо стреляешь, если вдруг и это забыла, — спасибо, конечно, информация полезная. Но я вспомнила, что хотела спросить:              — Подожди-ка, кто это тут кроха?.. — и, увидев, как брови Эйса тоже отправились куда-то поближе к линии волос, уточняю. — Сколько мне лет? А тебе? Блин, я что, шкетка?..              И вот теперь мой новоявленный комдив катается по палубе не хуже морского котика.              — Тебе девятнадцать, Рут! — смахивает проступившие в уголках глаз слёзы. Хотя скорее паясничает. — А мне двадцать. Я старше!              — Девятнадцать… — я катаю это слово на языке, пытаясь распробовать. Но не выходит. Всё-таки шкетка.              Никогда ещё мой психологический возраст не казался мне настолько абсурдной шуткой.              — Ты обедала? — Эйс вдруг снова меняет тему. Я киваю. — И что, Татч тебя видел на камбузе?              Я снова киваю, и тут же получаю щелбан.              — Врёшь, не было тебя на камбузе. Только утром, мне пожаловались. Пойдём поедим, я жесть как голоден!              Пойдём – что-то из категории риторического. Ответа моего никто не ждёт, ручку галантно пираты не подают. Поэтому на камбуз меня заносят всё в той же охапке. На моё счастье, внутри никого кроме нас и Татча с мясной тарелкой наготове.              Уже через пару мгновений её всю сожрёт Эйс, а я буду грустно пялиться куда-то за стойку, пока Татч не пихнёт мне в руки фрукты.              — Пока так. Сейчас придумаю тебе что-нибудь сытное, — он улыбается и идёт шаманить еду.              А я не помню, чтобы умела стрелять и вообще держала в руках пистолет. Какая мне, к чёрту, вторая дивизия…                            Уже на закате всех созывают на палубу. Обнаружено нечто прямо по курсу. Спустя минуты оно оказывается обломками корабля. Когда я выхожу взглянуть, что ж там такого интересного, на Моби Дик уже затаскивают всякое добытое.              — Ого! Смотрите, что у меня тут, — все резко поворачиваются на голос Татча.              Он открывает добытый сундук и являет всем нам дьявольский фрукт. Пурпурный, красивый, но всем видом своим кричащий, что он скорее несъедобный. И ведь едят же такое.              Все кидаются его поздравлять. И тут и там вопросы, будет Татч его есть или решит продать. Я же смотрю на фрукт, как зачарованная. Аж глаза начинают чесаться.              Пурпурный, красивый. С завитками. Повезло ж такое выловить.