Если уж всему суждено сгореть

      — Что делать с ним будешь? — Эйс раскачивался на стуле, уже опустошив все свои тарелки и почти позарившись на мои, когда снова вспомнил о фрукте, который нашёл Татч.              — Не знаю. Не решил пока. Наверное, попробую? Насмотришься на вас, и тоже нет-нет да одолевает желание такими способностями обзавестись.              — Это если нормальная будет, — подкинул Харута. — А то окажется какая-нибудь глупая сила, типа, не знаю… зоана индейки! Будешь бегать по Моби Дику, кулдыкать.              — И бородой трясти! Вот умора! Татчи, быстро ешь фрукт! — Эйса такая перспектива веселила больше всех.              Я же, вспоминая эти воистину дьявольские завитки на фрукте, думала, что нафиг не сдалась эта сила и лучше б его куда-нибудь продать. Можно прекрасно жить и пиратствовать, обходясь Волями, а Вооружение при должной тренировке и напористости может продырявить любого владельца логии, сколько б тот ни пытался превратить своё тело в стихию и пропустить удар. В конце концов Гол Ди Роджер…              Бам!              Эйс валится на стол, грохот вставшего на все ножки стула смешивается со звуком приземления его лица в груду тарелок, которые ещё не успел забрать Татч. От ужаса со стула падаю и я. Почти на пол – в последний момент кто-то хватает за шкирку, и я медленно, почти по кадрам, перевожу взгляд с потерявшего сознания Эйса на стоящего надо мной Марко.              — Ты-то чего, йой? — он сверлит меня взглядом, и от подступающего со всех сторон ужаса и непонимания хочется сжаться.              На происходящее с Эйсом никто не реагирует, не пытается помочь. Да даже врач в лице этой страшной птахи просто стоит и смотрит. И то – на меня.              — Почему… вы не помогаете Эйсу?.. — начинает потряхивать.              — А что помогать-то? Он уже готовенький, — Харута поворачивает его лицо набок и подрисовывает маркером монокль. — Хотя, можно вот немножко подправить.              — Он же… Он же… Ему плохо?..              — Какие интересные провалы в памяти. Очень избирательные, йой, — Марко, наконец, это надоедает, и он перетаскивает меня обратно на стул. Я упираюсь спиной в его грудь, не понимая, чего я хочу больше: свалить подальше от бездыханного тела комдива или броситься проверять, вдруг у того всё же есть пульс. — У него нарколепсия, Рут. Он просто уснул.              А, да? Ах да… Было. Память тут же подкидывает воспоминание, как Эйс ловко отрубился где-то в ресторанчике, заставив всех посетителей и сотрудников трижды поседеть от осознания, что перед ними, кажется, помер пират Белоуса. А потом так же ловко проснулся и свалил, не заплатив. Было.              — О, кроха. Чё с лицом? — Эйс выпрямляется на стуле. С щеки картинно падает кусочек салата.              — А с-сам-то… — хочется то ли смеяться, то ли плакать. Особенно когда Харута и Татч начинают трещать в кулак с каракуль на лице Эйса, а он не может взять в толк, что не так.              Когда, наконец, он понимает, в чём дело (и кажется, это Марко пальцем по воздуху нарисовал круг у своего глаза), случается быстрая попытка в драку. Быстрая и попытка – потому что хозяин на камбузе Татч и терпеть драки не намерен. Я выдыхаю.              — Тебе, между прочим, тоже надо браться за ум, йой, — Марко вдруг тянет меня за ухо, как малолетнего юнгу. — Ты как собираешься быть надёжной опорой своего комдива, если шугаешься каждого шороха?              Мне остаётся только потупить взгляд. Если б я, Марко, знала…              — Ой, да оставь ты её. Просто день такой, — Эйс подтягивается поближе вместе со своим стулом.              — Да? И какой по счёту, кроха? — от того, как он подчёркивает последнее слово, хочется сжаться. От того, что он вообще слышал и повторил это прозвище за Эйсом – сжаться до размеров песчинки.              — Ухо-то отпустите, начальник!              Валить надо с камбуза. Ва-лить.                            Когда корабль окончательно тонет в ночи, в дверь моей каюты вдруг настукивают затейливый ритм. Перешагиваю от кровати до порога на носочках и, чуть подождав, открываю.              — Опачке, кроха! Не спишь же ещё? Я нам натырил фруктов на камбузе! — Эйс заваливается, как к себе, и ползёт на кровать. Спасибо, что не в обуви.              — А мы… ты… всегда так вваливаешься ко мне в каюту? — я тихо прикрываю дверь, не сводя с него глаз.              — Ну, когда я возвращаюсь с заданий, обычно да. Рассказываю тебе всякое. Едим вот тоже всякое, держи, — он кидает мне яблоко, и я ловлю его двумя руками.              Взгляд медленный, растерянный. Раздражающий. И почему я такая тугодумка?..              Эйс мнёт поудобнее подушки, разворачивает плед и хлопает рядом с собой. Как будто это и правда его каюта, а не моя. Всё же сажусь рядом, и тут же получаю в руки тарелку.              — Мда. Опять забыл, что у тебя башка дырявая, — он хихикает, но, заметив, что я не разделяю веселья, легонько толкает плечом. — Блин, прости! Короче да, кроха. Мы с тобой типа невероятные братаны, как и все на этом корабле, а может и сильнее. И когда я возвращаюсь с вылазок, мы сидим у тебя в каюте, жрём всякое и болтаем. А ещё ты не пугаешься, когда меня вдруг вырубает вздремнуть. Ну, обычно.              — Ну, обычно…              — Да забей, вспомнишь. А теперь – байки. Значится, приплываю я на Сабаоди…              — Куда?..              — Сабаоди! А… блин. Ну, это остров посреди Гранд Лайна, такая прямо вот середина, шлюз. Мы сейчас во второй половине, а я плавал в этот раз в первую. Ага? — я киваю. — Так во-от, значит, приплываю, иду по барам. Жрать охота – невероятно.              Есть почему-то совершенно не хочется.                            Я стою посреди каюты в темноте и одиночестве. И у меня почти подгибаются коленки от непонятной дрожи во всём теле. Воздуха не хватает, бросает то в жар, то в холод, а и без того расфокусированная в темноте комната кажется ещё более смазанной. Как будто на голову надели аквариум или вообще превратили в рыбку.              Может, я бы даже поверила в рыбку, если б не осознала, что стою посреди каюты в темноте и одиночестве, сжимая в руках пистолет.              От осознания дёргаюсь, но пальцы не разжимаю. Наоборот, они только сильнее впиваются в холодный металл. И всё внутри клокочет и выворачивается от какого-то ужасного чувства, абсолютно необъяснимой тревоги.              Эйс, видимо, ушёл, когда я уснула. Может, меня на панику пробило, потому что внезапный ночной сосед потерялся? Да ну, глупость.              Дура. Реально чокнутая. Что со мной не так?              Оставаться в каюте кажется пугающим – ни за что здесь взгляд не цепляется не только из-за темноты, но и из-за странного, туманом простирающегося ощущения чуждости, из которого иногда случаются просветы. Из-за снова нарастающей тревоги, взывающей хоть что-то уже предпринять. Нервы отлично лечатся алкоголем или едой. Не знаю, чего бы мне хотелось сильнее, но путь явно лежит на камбуз.              Эйс говорил, я неплохо стреляю. Пистолет и правда слишком хорошо лежит в руке.              Сомнения, а не убрать ли пушечку туда, откуда я её в полусонном бреду и достала, терпят крах: уже стою в дверях. Тёмный корабль, о котором я помню процента три информации – не то место, где хотелось бы разгуливать в ночи совсем без средств самообороны, даже если все вокруг твердят, что я тут была всегда, своя в доску и вообще на Моби Дике тишь-благодать. Напугают – так хоть прикладом заеду, чтоб в следующий раз думали. Пока довела эту тираду до хоть какой-то заключительной мысли, уже добралась до заветного камбуза.              Холодильник. Такой манящий, красивый – и без охраны. Чуть задерживаю ладонь на ручке, фантазируя, какие невероятные запасы ждут внутри. Сверху по тревожности тонким слоем размазывается голодное предвкушение.              Господи, мясо! Мя-со. И листья салата вижу на одной из полок. Мамочка, как бы так наесться, чтоб с утра за кражу из холодильника не побили? Впрочем, это будет завтра… Гребу в подвернувшуюся тарелку пару больших стейков, утаскиваю овощи и зелень. Прикрываю холодильник и, оставшись в полной темноте, сползаю под стол. Как… же… вкусно!.. Так вкусно, что аж пол от удовольствия вибрирует.              Или нет, подождите… Замираю: так отдаются по доскам шаги в коридоре. Всё, приплыли. Меня прямо сейчас за ночной обжираловкой застукают.              Не дышу.              Шаги, достаточно быстрые, чтоб решить, что некто был серьёзен, но всё же не опаздывает, проходят мимо камбуза и скрипят где-то у лестницы. Меня почему-то охватывает тихая паника. Уймись, дура! Нас не трогают, можно жрать! Но рука вместо того, чтоб схватить очередную помидорку с тарелки, уже сжимает пистолет. Кажется, я и правда чокнутая. Даже маньячка. Иначе как объяснить, что тело совсем не слушается меня, и пока я пытаюсь успокоить себя видом еды на тарелке, поднимается против моей воли, оставляет еду на столе (даже не в холодильнике!) и направляется в коридор.              Что мы делаем? Мы – или я? Или оно?..                            Это какой-то розыгрыш. Лютый прикол. Я сплю, это сон при температуре за сорок или в холодильнике была просрочка (что невозможно, не в Татчеву смену).              В секунду, когда я разглядываю в темноте палубы силуэты Тича, а за ним и Татча – первый, сжимая в одной руке пистолет, другой всаживает Татчу в спину нож. Что-то щёлкает во мне снова – само, не спрашивая, насколько я в ахуе и как быстры мои реакции.              Я выпускаю всю обойму пистолета Тичу в спину и чувствую, как слёзы катятся по лицу и попадают на перекошенные от ужаса и гнева губы. Тич верещит и зовёт помощь. Я не понимаю, почему он до сих пор жив.              Под палубой начинается шумиха, и уже через мгновение кто-то выхватывает у меня пистолет, бьёт им же по лицу. С другой стороны ловят. Несколько человек кидаются к Тичу.              — Он опасен! Он убил Татча! Нож!.. — голос срывается на хрип, меня трясёт. — Он ударил его ножом! Я не… я…              — Она всадила ему нож в спину и толкнула меня! А потом начала стрелять! — Тич сидел на полу рядом с телом Татча. Смотрел на меня гигантскими выпученными глазищами. Еле шевелил губами. — Она в меня всю… обойму всадила…              Кто-то тянет меня за волосы вверх, и голова безвольно следует за натяжением. Изо.              — Как ты могла?!              — Вы что, не слышите?! Это не я! Точнее, я! Но в Тича, а он!..              — Этот нож? — Эйс вдруг оказывается сбоку от меня и поднимает орудие убийства с пола. Я киваю. Зубы стучат друг о друга. — И почему тогда он рядом с тобой, если им бил Тич?              Я не вижу в глазах Эйса ничего хорошего.              Он не верит. Они все не верят.              Где-то в десяти шагах от меня Марко трясётся над Татчем, а Тич продолжает повизгивать свою версию. Видимо, всё же я его задела. Свистит лёгким. Размахивает рукой. Второй держится то ли за бок, то ли за сердце – отсюда не разберёшь.              Взгляд цепляется за тело Татча. Абсолютно безжизненное, пустое. Не могу оторвать от него взгляд, даже когда где-то надо мной снова грохочут чужие вопросы и кто-то тычет мне в подбородок дулом пистолета, заставляя отвечать. Кровавое пятно на спине Татча ощущается, как собственное.              — Он мёртв, — я не слышу Марко, я читаю это по его губам, когда он наконец поднимается и смотрит прямо на нас.              Палуба наполняется воем. Слезами и криками. Мне точно несколько раз прилетает в плечи, спину, по почкам. Я, к сожалению или счастью, ничего не чувствую. Я смотрю в глаза Марко, а он в мои. И где-то в точке соприкосновения, как если бы из наших глаз выходили лазеры и сталкивались друг с другом в бою, вижу смерть. Разумеется, свою. Кажется, в этот момент меня пинают к фальшборту.              Там же перехватывает Марко. Что-то кричит, трясёт за рубаху. Отрывает от земли, видимо, ожидая, что я что-то скажу. Но тело не слушается. Тело деревянное и мягкое, как вата, одновременно – поэтому я повисаю в его руках тряпичной куклой. И только по тому, как перестаёт поступать воздух, а в глазах темнеет, понимаю, что повисаю я, потому что он сжимает в руках мою шею.              Его глаза смотрят с холодом и ненавистью, способными превратить в камень. И точно бы уже давно превратили, если б я не справлялась с окаменением сама. Кажется, я перестала моргать. Взгляд вдруг снова уходит куда-то вбок и вниз, будто соскальзывая куда-то во тьму бессознательности, но опять цепляется за Татча.              Вокруг Татча люди. Я не различаю эти пятна, но цепляюсь в одежду. Его одежду. Вижу руку – или сознание дорисовывает её там, где она и должна лежать.              Кажется, по щеке снова катится слеза, и в этот момент палуба вдруг приближается. Бам. Я лежу на боку и с трудом поднимаю взгляд, даже не понимая, что надеюсь увидеть. Надеюсь?.. Марко всё ещё держит руки на весу, будто бы не отпустил меня только что вниз. Его глаза прожигают моё лицо насквозь. Я чувствую, как он смотрит на дорожки моих слёз.              Поверь же мне.              Я не убивала Татча.              Поверь же мне.              Поверь, что виновен Тич. Виновен.                            Меня держат за руки и ноги. Четверо. Остальные вокруг, а прямо напротив меня, позади всех сыновей и дочерей – Отец. Смотрит хмуро, исподлобья. Молчит. Щурится.              Неужели они не видят, что я не вру, а Тич – врёт? Где хвалёное Наблюдение? Или Тич так хорош в обмане? Но я-то точно плоха. Тогда почему?..              Изо заряжает пистолет. Он может даже не целиться – всё равно попадёт. Ещё и Вооружением пулю зальёт, чтоб наверняка.              Все молчат. А у меня стынут жилы – но не от страха, а от… непонимания. Почему?..              Взводит курок – и у меня всё же срывает резьбу. Внезапный вихрь страха, который так отрицала, и обиды, и ощущения, что всё это, блядь, пиздец и неправда, и не может такого быть, да и как они могли так легко поверить Тичу, но не поверить мне, решить, что я могу убить Татча за что-то (?!) – поднимается в крике, дёргающихся истерически руках и ногах, крепко сжатых моими же товарищами…              — ВЫ МНЕ НЕ ВЕРИТЕ! Я НЕ ЗНАЮ, ПОЧЕМУ, ВЕДЬ Я НЕ ВРУ, НО ВЫ МНЕ НЕ ВЕРИТЕ! — крик переходит в визг, но это волнует меня в последнюю очередь. Надо сказать. Другой возможности уже не будет.              Марко резко протягивает к Изо руку, и тот замирает с пистолетом, смотрящим в небо.              — НО ЕСЛИ МОИ СЛОВА ЕЩЁ ИМЕЮТ КАКОЕ-ТО ЗНАЧЕНИЕ ХОТЬ ДЛЯ КОГО-ТО ИЗ ВАС, МНЕ НЕ В ЧЕМ КАЯТЬСЯ! Я НЕ УБИВАЛА ТАТЧА! ЖИВИТЕ С ЭТИМ, ВЫ КАЗНИЛИ НЕ ТОГО! — к горлу подступает кашель.              — Марко. Брось её за борт, — Отец вглядывался в меня, повисшую на чужих руках, всё время, что я истошно голосила последние слова.              Марко кивает. Смотрит на меня бесцветными, пустыми глазами. Не моргает.              В момент, по какой-то незаметной мне команде, все четверо моих удерживателей отходят, и я падаю носом в палубу, но в миллиметре от неё поднимаюсь за шкирку в воздух. Разумеется.              Марко выносит меня за борт и роняет в воду. А вода выталкивает обратно. Глаза различают столпившихся у фальшборта людей: они будут смотреть, пока не убедятся, что месть свершена. Я хочу нырнуть и никогда не всплывать – но быстрее мой главный палач. Лапа Марко впивается когтями в голову и давит вниз. Удерживает под водой, потому что тело моё вопреки сдавшемуся сознанию хочет кислорода, хочет жизни и не понимает, за что с нами это делают. Я понимаю. Но не принимаю.              Но что я могу.              В глазах темнеют круги и стягивается виньетка. Всё горит, лёгкие скручиваются в огненные трубочки. Как было бы здорово, если б меня съел Морской Король, но такие не приближаются к кораблям йонко.              Я облажалась. Прости, Татч. Появись я на палубе раньше, может, всё вышло бы совсем иначе?.. Не найди ты этот фрукт? Реши ты его продать?..              Я не знаю. Я ничего не знаю. Но мне очень, очень жаль.              Впереди – бесконечная темнота. И где-то на грани боли удушья кончики пальцев покалывает… что-то.                            Изо рта вырывается пузырь воздуха. Я открываю глаза на глубине, жмурюсь и распахиваю их снова. Лапа Феникса больше не держит мою голову, и потому я рефлекторно пытаюсь всплыть. Но тело отчего-то чугунно тяжёлое.              И когда я уже не могу удерживать глаза открытыми – рывок.              Лёгкие горят и болят, а я захожусь в кашле и пытаюсь сфокусировать взгляд уже на суше. В луже, растекающейся вокруг меня по палубе, отражается широкая улыбка моего спасителя.              — Зе-ха-ха-ха! Ну и что за фокусы, Рут? — Тич ощутимо хлопает по плечу и ставит на ноги, будто совсем не прикладывая усилий.              А я... я не уверена, что понимаю, какого хера происходит.              Я сошла с ума… Сошла с ума. Слетела. Свалилась – и сразу в воду. Отвратительнейшее дежавю, мерзотная головная боль и мышечная память, которая умоляет снова броситься в море и больше сюда не возвращаться.              Кое-как подскакиваю, поскальзываюсь в луже стёкшей с меня же воды, но продолжаю уверенно скользить к фальшборту. Где-то в прыжке от спасения меня настигает цепкая рука, и я даже не хочу поворачиваться. Я знаю, кто планировал затащить меня на борт при любом исходе.              — Чокнутая дура! Нахера ты это делаешь, йой?!              В этот раз обойдёмся без бросков об палубу. В этот раз…