Заметки докторского общежития

Ли Вэй однажды сказал о своём товарище: — Хуа Маньлоу пылкий борец за справедливость, отчаянный первопроходец, герой, чьи подвиги достойны песен и слёз. Такие редкие натуры, как он, настолько уникальны, что их стоило бы поместить в музей и бережно хранить. Этим утром наш «редкий экземпляр» направился на занятия, но у дверей его остановили преподаватели. Цай Гэ, который шёл с ним, озадаченно вступился за товарища: — Почему его не пускают? Напустив важный вид, преподаватель отрезал: — Руководство университета заявило, что у этого студента проблемы! Пусть сначала разберётся и даст объяснения! Цай Гэ швырнул учебник на пол, ткнул пальцем в лицо преподавателя и выпалил: — Это у тебя проблемы, чёрт возьми! У всей твоей семьи проблемы! Да по тебе видно, что с головой у тебя не всё в порядке! Пытаясь успокоить друга, Хуа Маньлоу потянул его назад: — Хватит, Цай Гэ, пойдём. Не будем пока ходить на занятия. Но Цай Гэ, выкрикнув «Чёрт!», вырвался и бросился на преподавателя. Тот побелел от ярости и завопил: — Да ты бунтовщик! Осторожно, я выпишу тебе дисциплинарное взыскание! — Давай, выписывай! — огрызнулся Цай Гэ. — Думаешь, я не знаю, как вы, преподаватели, бегаете за этим журналом, выискиваете лазейки, публикуете третьесортные статьи и крадёте труды студентов? Неужели вы думаете, что мы будем молчать и не заметим? Преподаватель, шокированный такой дерзостью, на миг потерял дар речи. Но, вспомнив о поддержке руководства, обрёл уверенность, хлопнул по столу и заявил: — Ещё одно слово клеветы, и тебе придётся отвечать по закону! Не веришь? Пойдём прямо сейчас к руководителю ХХ! Цай Гэ бросил рюкзак на пол и рявкнул: — Пойдём так пойдём! И вот он оказался в кабинете руководителя ХХ. Тот сначала велел секретарю объявить, что «на совещании», заставив Цай Гэ полчаса ждать без стула в пустом кабинете. Наконец, руководитель явился с важным видом и начал разглагольствовать: — Молодой человек, я слышал, ты публично обвиняешь преподавателей в плагиате и публикации третьесортных статей. Есть ли у тебя доказательства, чтобы бросаться такими обвинениями? Цай Гэ, сидя на корточках, лишь усмехнулся. Эта усмешка так смутила руководителя, что тот кашлянул: — А твой товарищ Хуа Маньлоу! Вместо того чтобы заниматься научной работой, он разбрасывается обвинениями в плагиате! Разве это достойно старосты бакалавриата? Как вы можете так подводить своих наставников? Это просто разрывает мне сердце! — Я не хочу с вами говорить. Вы не имеете права мне указывать. Где ректор? Руководитель, пыхтя от возмущения, едва не задымился, но тут раздался кашель, и в кабинет вошёл ректор Цзи. За ним, выглядывая из-за двери, следовал Цзи Е, незаметно показавший Цай Гэ большой палец, тем самым говоря: «Доверься братану, всё будет в порядке». Руководитель поспешил навстречу: — Господин ректор… Ректор Цзи снова кашлянул, величественно глядя в потолок, и громко произнёс: — Студент Цай Сяо Гэ! Цай Гэ вскочил, вытянувшись по стойке смирно: — Здесь! Ректор внимательно оглядел его с ног до головы, затем добродушно улыбнулся, протянул пухлую руку, чтобы поправить воротник Цай Гэ, и сказал: — Хороший парень, молодец, крепко держишься. Он смотрел на Цай Гэ с тёплой улыбкой, и тот, почесав затылок, улыбнулся в ответ, неловко, но искренне поклонившись. Движение было чуть неуклюжим, но оттого ещё более трогательным. Ректор Цзи крепко хлопнул его по плечу: — Иди на занятия! А здесь я, старик, разберусь! Цай Гэ подхватил рюкзак, из которого высыпались книги. Торопливо собрав их, он прижал стопку к груди и побежал на лекции. Ректор Цзи крикнул вслед: — Эй, осторожнее! Не торопись так, малыш! Ну и непоседа! Выбежав за дверь, Цай Гэ заметил Ли Вэя, который стоял, облокотившись на перила лестницы, и смотрел на него. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, струились по тихому университетскому коридору.Озарённый светом, Ли Вэй улыбнулся. Эта улыбка была поразительно прекрасной. *** Хуа Маньлоу упорно посещал занятия ещё два дня, но каждый раз замечал, как у входа в исследовательский корпус слоняются подозрительные личности, явно выслеживая его. Измотанный, он чувствовал себя загнанным зверем. Его репутация теперь играла против него: он больше не мог тайком пробираться в общежитие к студенткам-бакалаврам. Длинные вечера он коротал, изводя своего младшего товарища У Ляна бесконечными подколками. У Лян, презрительно фыркнув, бросил: — Так тебе и надо! Не рассчитал силы, вот и попал! Хуа Маньлоу, понурившись, ответил: — Не говори так. Я теперь даже на балкон выйти покурить не могу… Ещё немного, и от напряжения начну искры метать. Вот тогда держись, будет катастрофа! Держа под мышкой мотоциклетный шлем, У Лян кинул ему второй со словами: — Лови! — Что? Зачем? — тот подскочил, воодушевлённый. — Поехали драться? — Я давно не дерусь, по крайней мере, до вступительных экзаменов, — отмахнулся У Лян. Он распахнул дверь, схватил Хуа Маньлоу за руку и, заливаясь смехом, указал вперёд: — Видишь тех типов? Я решил устроить им небольшую разминку после обеда. Прыгай на байк! Дрожа от страха, Хуа Маньлоу устроился на заднем сиденье мотоцикла. У Лян резко газанул, и с рёвом ветра в ушах они понеслись прямо на группу подозрительных личностей у ворот корпуса. Те, увидев мотоцикл, оцепенели от ужаса. Кто-то успел отскочить, но У Лян затормозил, опёрся ногой о землю, развернул мотоцикл и погнался за убегающими. Его манёвры были стремительными, повороты резкими, и вскоре вся шайка, вопя, как зайцы перед волком, разбежалась в разные стороны. — Стой, стой! — закричал Хуа Маньлоу. — Ты что, совсем с ума сошёл?! У Лян резко затормозил и, сияя от гордости, спросил: — Ну как? Сползший с мотоцикла, Хуа Маньлоу рухнул на землю, борясь с тошнотой, и простонал: — Ты псих ненормальный… У Лян, стоя над ним и уперев ногу в землю, снисходительно заявил: — Вот так надо! Прятаться и юлить, не вариант. Покажи им, что ты силён, что не сдаёшься! Что, старик, за все годы так и не научился жить? Хуа Маньлоу, отдышавшись, лежал на спине, глядя в небо. После долгого молчания он слабо улыбнулся и сказал: — Сила… она не на лице проявляется. — Он похлопал себя по груди. — Она здесь. В мыслях, в душе, в воле. Если ты верен своим принципам, ты силён. Даже если сейчас ты в трудном положении, это ничего не меняет. Полный юношеского задора У Лян смотрел на этого взрослого хулигана, доктора Хуа Маньлоу, своими ясными глазами. Тот лишь хмыкнул, протянул руку и сказал: — Ну-ка, сынок, дай папке тебя потискать! У Лян покраснел и выпалил: — Тьфу на тебя! *** Но прошло всего пару дней, и юный бунтарь У Лян опроверг философские рассуждения Хуа Маньлоу о «настоящей силе», решив, что физическая мощь всё-таки превыше всего. Когда юноша вернулся с занятий, он опешил на пороге, увидев своего «сына». Подбежав, он принялся охать: — Что случилось? С кем ты так жестоко подрался? Опять за девчонкой бегал? Шипя от боли и приклеивая пластырь на лицо, У Лян ответил: — На этот раз не из-за девчонки. Из-за одного старого извращенца. — Из-за меня? — Хуа Маньлоу ткнул себя в нос. — Ты что, дрался из-за меня? Конечно, это было связано с ним. У Лян, возвращаясь с занятий и заглядывая в столовую, заметил у входа в корпус несколько человек, которые цеплялись к студентам и шёпотом распространяли слухи: «Некий аспирант провалил проект из-за плагиата и теперь рискует лишиться докторской степени». У Лян, услышав это, пришёл в ярость. Ярость вылилась в драку с пятью или шестью сплетниками. Он их изрядно отделал, но и сам получил. Хуа Маньлоу, жалея своего «сына», схватил его за руку: — Пошли! Папка сейчас за тебя отомстит! — Не надо, — отмахнулся У Лян. — Студенты с судебно-медицинского факультета только что проходили мимо, забрали этих типов и даже хотели мне денег дать… Не знаю зачем, я отказался. А они обрадовались, сказали, что теперь будут меня на обеды звать. Хуа Маньлоу остолбенел, а затем, сокрушаясь, отругал: — Сынок, у тебя совсем нет деловой хватки! — Чего? — Они же тебе за «трупы» кучу денег предлагали! Хуа Маньлоу уселся, горестно вздыхая о деньгах, которых даже не видел, причитая, что дома уже не на что жить, и если так пойдёт, придётся продать У Ляна в императорский дворец на должность евнуха. Позже, когда У Лян проходил мимо, Хуа Маньлоу схватил его за руку и с надеждой спросил: — Сынок! Если папку правда выгонят из аспирантуры и заставят торговать бататом, ты поможешь мне таскать котелок и орать «Три юаня за штуку»? У Лян прищурился, посмотрел на него, а затем, хмыкнув, хлопнул по плечу: — Старик, ты, конечно, всегда ведёшь себя как полный придурок… Но на этот раз я, так уж и быть, тебя поддержу. И добавил с усмешкой: — Потому что ты дошёл до такого уровня идиотизма, что если даже я тебя не поддержу, никто не поддержит. А это было бы слишком жалко. Хуа Маньлоу, распахнув глаза, уставился на своего «сына». Спустя мгновение он возмущённо воскликнул: — Я правда такой идиот? Чушь собачья! Он бросился на кровать, ворча и перекатываясь с боку на бок. Глядя на него У Лян хихикнул, но тут же поморщился от боли, смех потревожил его исцарапанное лицо, и он зашипел. *** Какими бы ни были недостатки академического мира, в каком-нибудь уголке университета всегда найдутся полные энтузиазма, с яркими мечтами и непоколебимой верой в справедливость люди. Они отгорожены от всего негативного, что есть в обществе, и их светлый дух неподвластен разочарованиям. Пока мы верим, что такие люди существуют, китайское образование будет продолжать свою вековую миссию, воспитывать тех, кто способен изменить мир. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum