Кораллово-красный

Суо знал историю жизни родителей с завидными подробностями, а потому и эпизод с попыткой прерывания жизни был хорошо знаком ему. Тогда на принца свалилось сразу столько потрясений, что переживания и боль не умещались в его и без того большом сердце. Когда-то он завёл об этом разговор, пытаясь получить интересующие ответы, но что было ответить ребёнку? Се Лянь беспечно посмеялся, сказав, что всё давно в прошлом и нет смысла ворошить то, что он сам помнит с трудом. Вот только демон-лис видел, как в выражении лица Непревзойдённого демона иногда менялись эмоции, стоило ему взглянуть на Хуа Чэна. Интересно, глядя на ковёр, на котором оборвётся жизнь его сына, Хуа Чэн будет так же расстроен? Хаято уже не отдавал себе отчёта, что делает и зачем. Яд туманил разум, а присутствие более могущественного сородича – сердце. Его мысли, к удивлению самого юноши, постоянно возвращались не к возлюбленному, а к родителям. Интересно, Се Лянь думал о родителях, когда надевал петлю на шею? Суо надавил на нож сильнее, и тупое лезвие вошло глубже, разрезая плоть с тошнотворным хлюпающим звуком. Здоровым глазом он уловил едва заметное движение ауры – магическое поле вокруг Сакуры всколыхнулось, и чтобы предотвратить дальнейшую нестабильность, он выдохнул, неосознанно переходя на китайский: – Я в порядке. – Нет, дзе... нет, Суо, не в порядке, – выражение лица Сакуры стало настолько щемяще-печальным, что у ребёнка демона и небожителя вдобавок и душа заболела. Тёплая кровь залила его ладонь, стекая по пальцам и запястью, пропитывая рукав формы. Демон-лис закашлялся, и алые брызги разлетелись по светлому ковру, который его родители с такой тщательностью выбирали в лучших магазинах Европы. Пальцы его дрожали, но не от страха — от холода, который предательски расползался по телу, выстужая кости изнутри. Яд делал своё дело, отравляя огненную кровь, превращая её в ледяную воду. Суо чувствовал, как с каждым ударом сердца силы утекают из него быстрее, чем кровь из раны. Он нащупал в горле твёрдый сгусток энергии — свой шар души. Тот пульсировал в такт затухающему сердцебиению, горячо, незнакомо. Хаято зажмурился от боли, когда попытался поддеть его пальцами через разрез. Тело выгибало от спазмов, ногти царапали собственную плоть, но он не останавливался. Вдох давался с трудом — лёгкие наполнялись чем-то тяжёлым и липким, не позволяя вздохнуть полной грудью. В ушах шумело, а перед глазами всё плыло, расплываясь в мутные акварельные пятна. Суо уже не видел лица Сакуры, не слышал его протестующих криков — только гул собственной крови и отдалённый стук сердца, который становился всё тише и тише. Пальцы наконец сомкнулись на шаре — горячем, пульсирующем, живом. Суо дёрнул, и вместе с шаром из раны хлынула новая волна крови, заливая грудь и колени. Острая боль пронзила всё тело, словно его окунули в кипяток, а затем резко бросили в ледяное озеро во владениях Хэ Сюаня. В глазах потемнело, дыхание оборвалось на полпути. Он упал вперёд, опираясь на локоть, но рука подломилась, и Суо ткнулся лицом в ковёр, пропитанный его же кровью. Шар души выскользнул из ослабевших пальцев и покатился по полу, оставляя за собой алый след, пока не остановился у ног Такииши. Тело сотрясала крупная дрожь — пальцы свело судорогой, зубы выбивали мелкую дробь. Холод пробирал до самых нервов, заставляя внутренности сжиматься в болезненных спазмах. Суо хотел закричать от этой ледяной агонии, но из разорванного горла вырывался только беспомощный хрип. Он перевернулся на спину, закатывая глаза к потолку, и увидел, как расплывается свет лампы, превращаясь в мутное жёлтое пятно. Грудь почти не вздымалась — только редкие, судорожные всхлипы, когда лёгкие пытались захватить хоть немного воздуха, но тщетно. Кровь продолжала сочиться из раны, пропитывая ткань ещё недавно красивого китайского облачения и растекаясь по полу тёплой лужей. Вкус металла во рту смешивался с горечью яда, и демон-лис чувствовал, как немеют губы, как холодеют кончики пальцев, как останавливается сердце, пропуская удар за ударом, с каждой минутой всё реже и тише. — Са...кура... — выдохнул он, и это было последнее слово, которое сорвалось с его бледнеющих сжатых губ, прежде чем сознание померкло, оставляя тело в ледяной пустоте, наедине с болью и тишиной. – СУО! – Юноша в захвате Эндо дёрнулся, вырываясь и падая на колени рядом с ним, схватил его лицо в руки и начал легко ударять по щекам. – Дзенко! Дзенко, очнись немедленно! Кровавый шар души остановился у носка кроссовок Такииши. Чика некоторое время просто смотрел на него, на этот пульсирующий сгусток энергии, перепачканный алой жидкостью, которая всё ещё была горячей — даже сквозь подошву обуви он чувствовал этот жар, умирающий жар огненного кицунэ. — Ну и ну, — выдохнул он с короткой усмешкой, в которой не было и тени веселья. Такииши с невероятной осторожностью поднял шар. Тот слабо пульсировал, но с каждым мгновением всё тише, будто сердце пойманной птицы. Чика присел на корточки, разглядывая распластанное тело младшего сквозь полумрак комнаты. — Какое недетское благородство, – заметил Эндо, скрещивая руки на груди и не пытаясь схватить Сакуру. Кажется, и он наконец понял, что к чему. – И какая глупость. — Он не глуп. – А? Чика убрал волосы с лица Хаято, у которого даже не хватило сил поднять на него взгляд. Он бы ударился в панику, если бы у его тела были на это силы. «Баобэй, золотце моё». – это была единственная мысль, которая пульсировала в угасающем сознании. – «Надеюсь, с тобой всё будет хорошо». Суо лежал на спине, раскинув руки, и его грудь действительно ещё вздымалась — едва заметно, судорожно, с надрывным свистом, который раздавался в тишине комнаты особенно отчётливо. – Сделайте что-нибудь! – с отчаянным криком «Сакура», волосы которого стали понемногу приобретать настоящий розовый оттенок, в сердцах обратился к Чике. — Он же умирает! Пожалуйста! Эндо вздёрнул бровь, уперев одну руку в бок, бросив взгляд на Чику, но лицо того осталось беспристрастным. Он смотрел на затухающий взгляд юного сородича и в груди не ощущал ничего – на смену заинтересованности, от осознания смерти, пришла обычная, ничем не угасаемая десятилетиями скука. – Тебе есть что предложить взамен? – спросил он у Кирю, который уже окончательно принял свой облик. – Взамен его жизни? Мицуки поджал губы. Он и вполовину не был так силён, как Суо – слабая магическая энергия, которой было слишком мало, чтобы быть полноценным ёкаем, и слишком много, чтобы быть человеком. Он мог предложить разве что свою жизнь или магию. Это всё, что у него было, и всё он был готов отдать, чтобы его друг жил. Умри Суо сейчас – его отцы не оставят камня на камне в городе, где погибло их чадо. Они его слишком любят, чтобы потерять. Ну а он сам? Будет ли кто-то так же сильно тосковать по нему? – Чего вы хотите? – прямо спросил он, и Эндо с Такииши переглянулись, потом Ямато едва заметно кивнул, словно понимая замыслы кицунэ без слов, и наклонился к Кирю, чтобы прошептать что-то на ухо. Зелёные глаза некомато на миг расширились от ужаса, а потом резко сузились, превращаясь в две зелёные точки. Непонятно, что послужило причиной – ужас или непонимание, однако когда от него отстранились, он выглядел взволнованным, в плохом смысле. – Он оказывает тебе услугу, – подсказал Эндо с широкой улыбкой, гладя Чику по ярко-красным волосам. Тот, к удивлению, не стал его отталкивать. Мицуки колебался несколько мгновений, но тут услышал едва ощутимый шёпот: губы Суо беззвучно шевельнулись, пытаясь сложиться в имя, но вышел только выдох, окрашенный кровью. Его веки, которые он до сих пор пытался держать открытыми, тяжело опустились, скрывая потухающий взгляд. Сердце Хаято Суо остановилось. --- На кухне пахло жареной морковкой и луком – мужчина собирался добавить в зажарку томатную пасту, а потом залить получившуюся смесь в булькающий на средней комфорке суп. Японскую кухню он так и не полюбил – он бывал в этой стране в разные эпохи и столетия, но так и не воспринял её вкуса. Может, дело было в детской травме, когда он не ел днями, а может, в том, что ему навеки полюбилась кухня девяностых в России, а ещё та атмосфера тёплых уютных кухонь в крохотных хрущовках и аромат травяного чая, который он готовил по рецепту Лан Цянцю. Тихо говорило радио, настроенное на местный лад, в комнате бесшумно работал телевизор, создавая иллюзию присутствия в доме. Несмотря на одинокий образ жизни последние два десятилетия, он всё ещё не любил и не собирался начинать любить одиночество. Но партнёра у него не было, с родителями он общался редко, а друзей не водилось – репутация бежала впереди него самого: демоны и люди чаще делали выводы раньше, чем знакомились с ним, и общение не налаживалось сразу. Впрочем, если не считать меланхоличного настроения и желания на пару дней вернуться в дворец Тайхуа, вечер был самым обычным. Ровно до того момента, пока в его дверь не постучали так, будто если он не откроет – оборвётся чья-то жизнь. Ци Дунъян был, мягко говоря, озадачен, когда на пороге его квартиры появились двое его учеников, которые не появлялись в школе несколько дней. Но больше всего его удивило не столько их появление, сколько внешний вид. Нирэи поддерживал под руку Кирю, одетого в пижаму. Более того, он пребывал в каком-то полусонном состоянии, будто его вытащили на улицу, забыв разбудить. – Какого хера? – было первое, что вырвалось из его рта, но он быстро подвинулся, давая дорогу. – Чего это вы разгуливаете среди ночи? Время недетское уже. – Учитель, я всё объясню! – лицо Акихико раскраснелось от усилий, которые он прилагал, чтобы буквально нести на себе друга. – Но дайте сначала его положим, а то я долго не удержу... – Он пьян? – Что? Нет! Он под восстанавливающим чаем! Ци Дунъян забрал вялого юношу из рук зама и повёл его в гостиную. Телевизор выключили, свет тоже. Мужчина накрыл ученика одеялом и вышел в коридор, где всё ещё неуверенно мялся Нирэи, облегчённо разминая руки. – Учитель, – начал он взволнованно, собираясь, видимо, объясниться, но мужчина только кивнул на стул, веля сесть, и вернулся к обжариванию подливки, которая грозилась сгореть. Он выключил под ней газ, достал из шкафа стакан и до верху налил в него холодной воды, поставив перед Нирэи. – Отдышись, никто за тобой не гонится. – Но если они... Кирю сказал... если они догонят... Ци Дунъян улыбнулся ему ласково, как обычно улыбаются несмышлёным детям. – Сюда никто не сунется. Спокойно, Акихико. Спокойно и с самого начала. Нирэи дрожащей рукой поднял стакан и сделал пару глотков. С самого... начала? – Суо потерял сознание, потому что потратил слишком много сил, потому что ничего не ел и не питался энергией, а потом он подзарядился энергией Сакуры и Сакура уснул, и Се Лянь сказал, что ему нужно отправиться к его дяде, чтобы добыть какой-то цветок... – затараторил Нирэи, сжимая в руках стакан. Ци Дунъян его тут же перебил: – «Подзарядился»? Они что, потрахались что ли? Юноша, который снова стал пить, согласно закивал: – Угу-угу, так всё и было! А потом в дом явились Эндо и Такииши, и Суо сказал, что Сакуру нужно спрятать, потому что Эндо пришёл за ним, и мы должны действовать быстро. Он напоил Сакуру восстанавливающим чаем и навеял на Кирю чары для смены облика, чтобы тот стал похож на Сакуру, а потом... а потом... – он набрал в грудь побольше воздуха и выдал на одном дыхании: – А потом Суо сказал нам с Сугишитой вести Сакуру сюда, потому что его никто не тронет рядом с вами. Ци Дунъян усмехнулся. Вот ведь Суо, вот ведь хитрый лис. Всего семнадцать лет, а мозгов побольше будет, чем у его отца в восемьсот. Про себя он отметил, что обязательно расскажет об этом Ци Жуну – такие сплетни его отцу определённо придутся по вкусу. Но две детали из всего этого рассказа не давали ему покоя. – Где Сугишита? Ты же сказал, что вы вроде вместе шли. – А... – Нирэи коснулся своей щеки. – Ну, он пошёл к Умэ, объяснить ситуацию и помочь с патрулём, чтобы найти женщину, которая за Сакурой приехала. – Вот как... Ну, понятно. Иди умойся в ванную, она прямо по коридору, и успокойся. А потом можешь либо лечь с Сакурой и доспать до утра, либо составить мне компанию за ужином. – Большое спасибо! Акихико ушёл мыть руки, а Ци Дунъян снова включил газ под жарящейся морковкой и покачал головой. Его рука, помешивающая подливку, на миг остановилась. Как это Хаято смог сменить облик Кирю? Он ведь огненный кицунэ, а не жемчужный. --- Кирю плохо запомнил приход Хуа Чэна: его панику на обычно холодном лице. Отсутствие насмешки, которая сменилась обеспокоенностью, и ужас, когда он увидел его, который зажимал рану на шее друга, не давая тому истечь кровью. Он даже не увидел — почувствовал. Волна силы, от которой заложило уши и сжало внутренности. Воздух стал плотным, почти осязаемым, и в следующее мгновение рядом с ним материализовалась фигура в красном. Хуа Чэн. Кирю видел Собирателя цветов много раз. Всегда спокойного, насмешливого, с этой лёгкой полуулыбкой на губах, за которой пряталась бездна. Всегда контролирующего ситуацию, всегда на шаг впереди. Сейчас перед ним стоял другой демон. Лицо Хуа Чэна было белым, как мел. Ни кровинки. Глаз без повязки — тёмный, бездонный, расширенный настолько, что радужка почти исчезла, утонула в зрачке. Губы плотно сжаты в тонкую линию. Никакой насмешки. Никакой ленивой полуулыбки. Только ледяная маска, которая в следующее мгновение треснула — потому что взгляд упал на Суо. Кирю никогда не думал, что на лице Хуа Чэна может появиться такое выражение. Ужас. Чистый, первобытный ужас, от которого у обычного человека подкосились бы ноги. Непревзойдённый покачнулся — едва заметно, всего на миг, будто его ударили под дых. Губы шевельнулись, пытаясь сложиться в имя, но звук не вышел — только беззвучное, страшное: – Хаято... А потом он упал на колени. Прямо в лужу крови, не замечая, как пропитываются дорогие одежды. Руки, всегда такие уверенные, потянулись к сыну — и Мицуки увидел, как они дрожат. Мелко, предательски, неконтролируемо. — Отойди, — голос Хуа Чэна был хриплым, чужим, незнакомым. Некомато отдёрнул руки, и Хуа Чэн прижал свои ладони к ране — поверх того места, которое только что зажимал Кирю. Пальцы тут же окрасились алым, но демон даже не взглянул на них. Он смотрел только в лицо сына — бледное, застывшее, с полуоткрытыми остекленевшими глазами. — Нет, — выдохнул Хуа Чэн. – Чёрт возьми, нет. Он прижался ухом к груди Суо. Замер. Кирю видел, как напряглась спина демона, как побелели костяшки пальцев, сжимающие плечи сына. Одну секунду. Две. Три. Его сердце не билось. И в этот момент Кирю увидел, как изменилось его лицо. Ужас ушёл, сменившись чем-то другим. Чем-то таким древним и страшным, что Кирю на мгновение перестал дышать. Хуа Чэн смотрел на сына, но видел другое. Сотни лет назад. Другой зал. Другой пол, залитый кровью. И тело, которое протыкали раз за разом, а оно всё поднималось, потому что не могло умереть, потому что не имело такой роскоши. Крики Се Ляня ещё долгие годы стояли у него в ушах, стоило подумать о той ночи. «Спасите! Спасите, спасите, спасите! Спасите, спасите, спасите, спасите, спасите-спасите-спасите-спасите-спасите-спасите!!! Больно, больно, больно, больно, больно, больно… Больно, больно, больно, больно, больно, больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно!!!» Неужели и его сын, его дитя, которое он растил с младенчества, которого клялся оберегать и в котором не чаял души – кричал ли он так же громко? Он помнил этот звук слишком хорошо. Мокрый, хлюпающий, когда клинок входит в плоть. Помнил, как кричал сам, но его крики не слышали – тогда он был всего лишь призрачным огоньком, потому что больше ничего не мог делать. Помнил взгляд — такой же стекленеющий, как сейчас у Суо. Только не снова. Только не опять. Я не переживу это дважды. — Нет, — теперь это слово прозвучало иначе. Твёрже. В нём не было мольбы — только приказ. — Я не позволю. Он подхватил тело сына на руки — осторожно, бережно, будто Суо мог разбиться от лишнего движения. Голова безвольно мотнулась, из раны хлынула новая порция крови, заливая грудь Хуа Чэна, его руки, его душу. — Слышишь? — голос демона звучал ровно, почти спокойно. Только Кирю, стоящий рядом, видел, как дрожит его челюсть. — Я тебя не отпущу. Он прижал Хаято к груди, уткнулся лицом в окровавленные волосы. И замер. А потом Кирю почувствовал это. Хотя правильнее сказать – увидел, потому что ему показалось, что даже не ёкаи бы поняли, что происходит. Энергия. Она начала исходить от Хуа Чэна — мощная, тёплая, золотистая, как расплавленный мёд. Она струилась из его груди, перетекала в тело Суо, окутывала их обоих мягким сиянием. Кирю никогда не видел, чтобы кто-то делился своей сущностью так открыто, так безоглядно. — Очнись, дитя моё, – он провел рукой по его щеке. – Очнись, Се Хуан. Сияние становилось ярче. Кирю пришлось зажмуриться — глаза резало от этого света, от этой чистой, бесконечной силы, которую один демон переливал в другого, не жалея себя. А потом в тишине раздался звук. Тук. Тихий. Едва слышный. Но Кирю услышал. Тук. Ещё один. Сильнее. Тук-тук. Сердце. Мицуки распахнул глаза и увидел, как грудь Суо вздымается — слабо, прерывисто, но вздымается. Как бледные губы розовеют на глазах. Как веки дрожат, пытаясь открыться. Хуа Чэн замер. Боялся дышать. Боялся поверить. На одно мгновение он снова увидел то, другое лицо — но моргнул, и наваждение исчезло. Остался только сын. Живой. — Хаято? — позвал он тихо, хрипло. Хаято открыл здоровый глаз и, пристально посмотрев на отца, моргнул несколько раз, показывая, что он его слышит. Хуа Чэн выдохнул. Коротко, сдавленно. Прижал сына к себе крепче, зарываясь лицом в его волосы, и замер, чувствуя, как под щекой бьётся пульс — слабый, неровный, но свой. – Слава богу... Он не плакал. Только смотрел куда-то в стену поверх головы сына, и в глазах его плескалось то, что Кирю не решился бы назвать даже про себя. Через пару мгновений Хуа Чэн встал, всё ещё держа безвольное тело демона-лиса в руках. – Иди за мной, – коротко бросил он юноше, не глядя на него. – С тобой разберусь позже. --- Суо медленно открыл глаза, но способность видеть обрёл далеко не сразу – зрение было мутным, и он поначалу испугался, что его здоровый глаз повторил судьбу первого, и резко дёрнулся, чтобы подняться, но по телу разлилась такая дикая слабость, что он даже пальцем пошевелить не мог. – Лежи смирно, – послышался знакомый голос, в котором вместо обычных насмешливых ноток теперь скользили напряжённые интонации. – Когда ты шевелишься, яд распространяется по телу быстрее. – Я принёс воды, – сказал кто-то другой, чей голос Суо тоже знал очень хорошо, а потом его слегка приподняли и поднесли чашку к губам. Юноша жадно сделал несколько глотков, пока чьи-то руки бережно придерживали его за плечи и поддерживали голову, чтобы он мог глотать. Вода живительной влагой распространилась во рту, избавляя от сухости и приводя в чувство окончательно. Почувствовав, что наконец-то в состоянии совершить такое базовое движение, как моргание, он так и поступил, и первое, на чём сфокусировалось его зрение, было обеспокоенное лицо Хуа Чэна. Он что, жив? – Па...– начал Суо, но демон прикрыл ему рот ладонью, а потом погладил пальцами по щеке. – Не разговаривай, – с необычайной мягкостью проговорил Хуа Чэн, и от этого его тона защипало в носу. Он переходил на него, когда что-то совсем плохо и требуется максимально подбодрить сына, и от осознания этого Хаято прошиб холодный пот. – Голос вернётся не сразу, поэтому не тревожь горло понапрасну. Юноша с трудом кивнул, потом посмотрел на чашку с водой, которая стояла на столе рядом, и мужчина понял: усадил его в кровати, поднёс чашку к его губам, и Суо, сделав над собой усилие, несколько раз глотнул. – Не торопись, не убежит, – параллельно с этим он холодным влажным полотенцем протёр шею и лоб сына. – Еле сбили температуру, поэтому сейчас такая слабость. Хаято кивнул. Он действительно осознавал, что сил у него сейчас чуть. Когда рука отца оказалась в близости от его лица, он прижался к ней щекой. Холодная. Как же хорошо. – Ещё льда, – тут же скомандовал Собиратель цветов, и кто-то, стоявший неподалёку, бросился исполнять приказ. Руку, впрочем, он не убрал – Суо как котёнок прижимался к ней, и Хуа Чэна накрыла волна смешанных эмоций: панический страх, что его сын снова мог умереть, облегчение от того, что период обострения миновал, и страх, что юноша снова пострадает от его действий. – Хочешь сейчас чего-нибудь? – спросил Хуа Чэн, кладя полотенце на место. – Что угодно. Хаято, на секунду задумавшись, кивнул, а потом подался вперёд, словно нарочно искал близости отцовских рук. Хуа Чэн тут же понял: приблизившись к сыну, он обнял его, позволяя опереться на себя. Ребёнок демона и небожителя прикрыл глаза, наслаждаясь спокойствием и... наконец смог себя отпустить. Слёзы пришли неожиданно — не с судорожными всхлипами, не с надрывом, а тихо, почти беззвучно. Просто по щекам вдруг потекло, и Суо даже не сразу понял, что плачет. Горло сдавило спазмом, но звук так и не родился — голос действительно ещё не вернулся, оставляя его в этом мире беспомощно-немым. Он вцепился в отца. Пальцы, ещё не слушающиеся до конца, слабые, побелевшие от напряжения, впились в красную ткань одежд Хуа Чэна на спине, скомкали её, будто Суо боялся, что если разожмёт руки — его снова унесёт в тот липкий, горячечный мрак. Он прижимался всем телом, насколько позволяли силы, утыкаясь лицом в отцовское плечо, и мелко дрожал — то ли от остаточной слабости, то ли от того, что плотина, которую он держал последние часы, наконец рухнула. Это было так неправильно для них. Обычно они цапались по любому поводу, огрызались друг на друга, пряча за колкостями всё, что было внутри. Но сейчас юноша, потерявший голос, переживший отравление, едва не стоившее ему жизни, не играл. Не защищался. Он просто был ребёнком, напуганным до глубины души, и единственным, что удерживало его в реальности, были руки отца. Хуа Чэн замер. Эта внезапная, отчаянная близость сына ударила под дых сильней любой вражеской атаки. Он, Собиратель цветов, повидавший тысячу смертей и воскрешений, на мгновение растерялся — обычно Хаято не позволял себе такого, отстранялся, огрызался. А сейчас… Он крепче обнял его в ответ. Осторожно, как самое дорогое сокровище, которое едва не рассыпалось в прах. Одной рукой Хуа Чэн придерживал его за затылок, прижимая к себе, другой гладил по спине широкими, успокаивающими движениями. В его груди всё сжалось от той смеси любви и страха, о которой говорилось раньше. Он чувствовал, как тонкая рубашка сына намокает от слёз, чувствовал эту беззвучную дрожь — и ему хотелось разорвать каждого, кто довёл Хаято до такого состояния. — Тише… — прошептал он одними губами, утыкаясь носом в волосы юноши. В его голосе не осталось ни следа от привычной насмешливости. Только хриплая, надломленная нежность. — Всё хорошо, малыш, всё хорошо. Обычно между ними стояла стена из подколок и язвительных замечаний. Сейчас стена рухнула, и Хуа Чэн впервые по-настоящему понял, как сильно ему не хватало этой простой возможности — просто обнять. Он не просил Суо замолчать, не утешал словами. Только баюкал в руках, прижимая к себе всё крепче, и целовал в макушку, чувствуя, как солёная влага пропитывает рубашку на груди. Каждое движение, каждый вздох говорил громче любых фраз: «Ты — моё дитя. Ты — моё сердце. И я никому не позволю забрать тебя снова». Рядом кто-то принёс лёд и замер, не решаясь нарушить эту тишину. Хуа Чэн, заметив это, махнул рукой, приказывая убираться прочь, и тот, положив свою ношу на стол, поспешно удалился. Сколько времени прошло — минута или час — Суо не знал. Слёзы иссякли так же тихо, как и начались, оставив после себя лишь опустошение и звенящую пустоту в висках. Он всё ещё цеплялся за Хуа Чэна, вжимался лицом в его плечо, и сил на то, чтобы отстраниться, не было — как не было и желания. Обычно он первым разрывал любые объятия, огрызался, дёргался, лишь бы не показывать, как ему это нужно. Но сейчас внутри не осталось ничего, что могло бы заставить его притворяться. Сейчас ему было просто необходимо, чтобы отец был рядом. Чтобы держал. Чтобы никуда не уходил. — Тише, — голос Хуа Чэна звучал непривычно мягко, без обычной насмешки. — Всё хорошо, А-Хуан. Суо только сильнее вцепился пальцами в его одежду, зарываясь лицом в изгиб шеи. От отца пахло дымом и чем-то холодным, горным — этот запах странным образом не вписывался в магию Хуа Чэна, но действовал лучше любого лекарства. Но тело не слушалось. Тошнота пришла неожиданно — резкая, мучительная, выкручивающая желудок наизнанку. Суо дёрнулся, пытаясь перегнуться через край кровати, но рук демона не разжал — так и повис на нём, утыкаясь лбом в его плечо, пока его выворачивало желчью в подставленный таз. Хуа Чэн придерживал его одной рукой, не давая упасть, второй убирал с лица мокрые, слипшиеся волосы. Таз они держали вдвоём — Суо вцепился в него побелевшими пальцами, но второй рукой по-прежнему судорожно сжимал рукав красных одеяний, будто боялся, что если отпустит — его снова унесёт в этот кошмар. Когда спазмы отпустили, он обмяк, тяжело дыша, и тут же прижался щекой к отцовскому плечу — не отстраняясь, не пытаясь сделать вид, что всё в порядке. Просто ища тепло, защиту, хоть какую-то опору в этом мире, который вдруг стал таким зыбким. И тут Хуа Чэн почувствовал что-то тёплое и влажное на своей руке, которой придерживал сына за затылок. Кровь. Она текла из носа Суо — тонкой, но пугающе непрерывной струйкой, уже заливала подбородок, капала на одеяло, на рубашку самого Хуа Чэна. Алая, слишком алая, слишком много. — Твою ж... — выдохнул демон, мгновенно перехватывая голову сына и запрокидывая её назад. — Хаято, не двигайся. Суо даже не сразу понял, о чём он. Сознание снова поплыло, тошнота отступила, но на смену ей пришло странное жжение где-то в груди, будто раскалённые иглы ворочались под рёбрами. А потом он почувствовал вкус крови во рту — солёный, металлический, чужой. — Что... — сипло начал он и закашлялся, выплёвывая алые сгустки. Но даже кашляя, даже задыхаясь, он продолжал цепляться за своего родителя — пальцы так и впивались в его рукав, не желая разжиматься. — Яд рвёт сосуды, — голос Хуа Чэна звучал жёстко, но руки действовали быстро и уверенно — он уже прижимал к носу сына холодную ткань, заставляя запрокинуть голову. — Организм слаб, справляется медленно. Потерпи, сейчас лекарство подействует. Демон-лис попытался кивнуть, но новое жжение в груди заставило его скрючиться. Его вырвало снова — желчью, пополам с кровью, горькой и солёной одновременно. Он кашлял и задыхался, чувствуя, как разрывается что-то внутри, и всё это время рука отца гладила его по спине — широкими, успокаивающими движениями. — Всё, всё, — голос Хуа Чэна доносился будто издалека, но руки держали крепко. — Дыши глубже. Суо сотрясался в конвульсиях, из носа текла кровь, смешанная с прозрачной сукровицей, из глаз — слёзы (левый видел размытые очертания комнаты, правый тонул в привычной уже темноте). Он вжимался в отца, как маленький, спрятав лицо у него на груди, и даже не пытался это контролировать. Сил не осталось. Желания — тоже. Когда приступ закончился, он повис на руках отца мокрой, дрожащей тряпкой. Кровь всё ещё сочилась из носа, но уже не текла ручьём. Жжение внутри утихло, оставив после себя выжженную пустоту и нечеловеческую усталость. Но руки Хуа Чэна так и остались единственным, что удерживало его в реальности. Тот, в свою очередь, молча вытирал его лицо влажной тканью, убирал кровь с подбородка, смывал пот со лба. Суо не сопротивлялся — даже если бы захотел, не смог. — Умница, — тихо сказал Хуа Чэн, отбрасывая окровавленную ткань в сторону. — Ты большой молодец. Суо попытался что-то сказать, но горло саднило так, будто он наглотался битого стекла. Вместо слов вышел только сиплый, надорванный выдох. Он прижался щекой к его груди, слушая ровное биение его сердца — такое спокойное, такое надёжное, такое живое. — Молчи, — Хуа Чэн приложил палец к его губам, но руку тут же убрал, снова обнимая. — Побереги горло, которое ты и так не жалеешь. Суо кивнул, даже не пытаясь спорить. Он чувствовал, как проваливается в сон — тяжёлый, липкий, но уже не такой страшный, потому что отец был рядом. Пальцы всё ещё сжимали край его одежды, но хватка слабела, уступая место усталости. Он уже почти спал, когда паника снова дёрнула его изнутри — он повернул голову, и справа оказалась пустота. Чёрная, непроглядная, абсолютная. — Нет... — выдохнул он, дёргаясь, распахивая левый глаз в поисках света. — Темно... я не... — Тихо, — рука Хуа Чэна легла ему на затылок, прижимая обратно к груди. – Не паникуй. Открой левый глаз и смотри на меня. Хаято послушался — и увидел. Размыто, сквозь пелену слёз и усталости, но увидел. Лицо отца, склонённое над ним, его глаз, в котором плескалось что-то такое, отчего хотелось плакать ещё сильнее. — Видишь? — спросил Хуа Чэн. Суо судорожно кивнул, вцепляясь в него с новой силой. Левый глаз смотрел на отца, правый тонул в темноте, но сейчас это было неважно. Важно было только то, что его держат. — Вот и хорошо, — голос Хуа Чэна звучал ровно, убаюкивающе. — Всё в порядке. Спи. — Остань...ся, — прошептал Суо одними губами, прижимаясь к нему ещё теснее. Это прозвучало не как просьба — как мольба, которую он никогда не позволил бы себе в здравом уме. Хуа Чэн не ответил. Просто откинулся спиной на изголовье кровати, прикрыл глаза и замер. Рука так и осталась лежать на плече сына — тяжёлая, мертвенно-холодная, без лишних движений. Пальцы, впрочем, сами собой чуть сместились, накрывая плечо более полно — словно проверяя, что его лисёнок никуда не денется, не провалится в этот проклятый сон без возврата. И замерли снова. Этого было достаточно. Суо прикрыл левый глаз, проваливаясь в сон. Справа по-прежнему была темнота, но сейчас она не пугала. Дыхание выравнивалось, становясь глубже и спокойнее, хотя пальцы всё ещё слабо сжимали край одежды — уже не судорожно, скорее по инерции. Хуа Чэн сидел неподвижно, глядя в стену перед собой. В комнате горела только одна свеча — на столике у окна, и её пламя почти не колебалось. Он слышал, как ровнеется дыхание сына, чувствовал, как расслабляется под его рукой напряжённое тело, и молчал. Только через минуту, убедившись, что Суо действительно уснул — не отключился, не провалился в беспамятство, а именно уснул, — Хуа Чэн позволил себе коротко выдохнуть. Свободной рукой он потянулся к лицу юноши, большим пальцем осторожно стёр размазанную кровь с щеки. Движение вышло усталым, почти машинальным. Он задержал ладонь у лица сына на мгновение дольше, чем следовало. А потом наклонился и коротко коснулся губами его лба — сухого, горячего, но уже не такого пылающего, как несколько часов назад. Собиратель цветов выпрямился, ещё раз скользнул взглядом по бледному лицу, по подрагивающим ресницам, по пальцам, всё ещё сжимающим край его одежды. Осторожно, стараясь не потревожить сон, он высвободил руку. Суо во сне дёрнулся, что-то неразборчиво выдохнул, но не проснулся — только нахмурился и тут же расслабился снова. Демон бесшумно поднялся, поправил съехавшее одеяло, запахнул ворот своей рубашки — на ней всё ещё были следы крови и слёз — и направился к двери. На пороге задержался, бросил последний взгляд на спящего сына. — В этот раз не облажайся, — коротко бросил он в сторону одной из стен. Юноша, стоявший там, покорно опустился на колено. – Да, господин. Хуа Чэн окинул Кирю холодным взглядом, и тот поклонился – настолько низко, насколько позволяли его недавние раны. – Ещё одна такая промашка, и Фурин не досчитается первогодки. Тебе ясно? – Ясно, господин, – ответил Мицуки покорно. На его лице залегли глубокие тени, а весь пирсинг, который украшал лицо, исчез. – Я позабочусь о молодом господине, не тревожьтесь. – Я это уже слышал. Красные одежды мелькнули в дверях, и двери захлопнулись, оставляя Кирю наедине с тяжело дышащим товарищем и саднящей от ударов плетью спиной. Се Лянь известил, что они с Юйши почти закончили и помощь им не требуется – им всего-то осталось разобраться с рассеиванием злой ци, но тут Хуа Чэн им вряд ли поможет. Он внимательно выслушал рассказ о произошедшем и ему понадобилась вся сила воли, чтобы прямо сейчас не рвануть в Призрачный город к супругу и сыну. – Оставайся с А-Хуаном, – наконец вздохнул Се Лянь. – Ему сейчас нужна близость знакомой энергии. Пусть с Суо и происходила трансформация, если он впитывал определённое количество злой силы, для жизни она всё равно была ему необходима. И где как не в Призрачном городе можно было её найти в нужном количестве. – Гэгэ, могу я тебя попросить? – Конечно, Сань Лан, что угодно. Хуа Чэн набрал в грудь побольше воздуха, будто это вообще ему было нужно, а потом, массируя точку на лбу, точь-в-точь как делал его супруг, произнёс: – Не мог бы ты проверить, как у Сакуры дела? Сейчас я понятия не имею, где он, а Хаято непременно вспомнит об этом, когда очнётся. Принц откликнулся с невероятной нежностью в голосе: – Конечно, любимый, сделаю всё возможное. – Если он ещё жив. Это прозвучало настолько отрезвляюще неприятно, что Се Лянь поджал губы, а в голове князя демонов промелькнуло сразу сотни мыслей. Если вдруг Сакура погибнет, их сыну придётся стереть память о последнем годе жизни, оборвать все связи с Японией и окончательно переехать всей семьёй в Призрачный город... Выход. Ужасный, жестокий по отношению к Суо и другим, но выход. – Хуа Чэн, – Линвэнь, вышедшая из покоев, которые ей выделили в резиденции Блаженства, прервала его поток сумбурных мыслей. – Как самочувствие Се Хуана? – Повезло, что мы вовремя подоспели, и Мицуки смог остановить кровотечение, иначе я даже думать... не хочу. Они вышли во двор. Сейчас требовалось как минимум оценить обстановку, не считая, конечно, физического вреда, который был причинён Суо после отравления и некомато в качестве наказания. Последнее Хуа Чэна особенно злило, и если бы не заступничество Инь Юя, он бы наверняка придумал что-то похуже порки. Да и многолетняя дружба Кирю с его сыном сыграла свою роль. Собиратель цветов под Кровавым дождём никогда не ценил понятие дружбы. Хэ Сюань был его должником, Се Лянь – возлюбленным, Инь Юй – слугой. Однако, как часто это бывает, с годами он осознал ценность такого понятия. В конце концов, не так уж и плохо, когда есть человек, с которым можно говорить о звёздах даже в конце света. – Неужели у тебя настолько мало духовных сил, что ты не смогла принять мужской облик? – Хуа Чэн спросил об этом достаточно тихо, чтобы услышала только Линвэнь. Он спросил это просто, чтобы что-то спросить и хоть как-то отвлечься. Даже его обожаемый Призрачный город теперь не казался таким прекрасным и нагонял лишь тоску. – А ты, я погляжу, с годами чувства такта не приобрёл? – она вытащила из кармана пачку сигарет и зажала одну между зубами. Видимо, и ей сейчас не хотелось вникать во все подробности случившегося. – Ты ведь в курсе, что случилось с ней до вознесения? – В общих чертах. Спасибо. – Хуа Чэн тоже вытащил одну, и кончик сигареты тут же оказался подожжён щелчком пальцев. – Не за что. Подробности рассказывать не буду, но... – покровительница литературы сделала затяжку и, выдохнув облачко дыма в воздух, продолжила: – Солдаты армии Пэй Мина надругались над её телом и психикой настолько извращённо, что это не стёрлось ни с памяти, ни с тела. Юйши Хуан не в состоянии выносить и родить ребёнка, даже с использованием магических сил. Хуа Чэн прикрыл глаз, чувствуя, как лёгкие наполняются никотиновым дымом и впитывают его каждой клеточкой. Для него столь вредная для людей привычка опасности не представляла, однако вряд ли Се Лянь будет доволен. – Что планируете делать? – спросил он, стряхивая пепел на землю и тут же наступая на него ботинком. Ещё не хватало, чтобы его резиденция сгорела во второй раз, хотя казалось, куда уж больше. – Заберёте Сакуру во владения Юйши, когда его найдём? – Ты сам прекрасно знаешь, что такое невозможно. Душа нашего сосуда искалечена, а разум замутнён человеческими проблемами. При всём нашем желании ничего не получится в краткосрочной перспективе. Линвэнь говорила ровно, без тени эмоций, констатируя факты. Было ли это привычкой или просто попыткой отгородиться от эмоций, сказать было трудно. Она делала так столетиями, это въелось в личность настолько, что почти стало её частью. – Хотя, полагаю, тут и Се Хуан внёс свою лепту. Из-за того, что он использовал на душе заклинания, спровоцировался всплеск запертой силы. – Я не буду его за это осуждать, – заметил Хуа Чэн, присаживаясь на корточки, чтобы поднять окурок. – В конце концов, желание защитить любыми способами мне хорошо знакомо. Они замолчали. Хуа Чэн – потому что обдумывал слова Линвэнь, а та, в свою очередь, просто разглядывала с крыши резиденции узкие освещённые улочки, кишащие демонами. Слишком устала, чтобы думать, слишком стара, чтобы строить догадки – стоило посмотреть на человека, и она видела всё как на ладони, прибегать к другим методам было без надобности. Почти всегда это работало, но не сейчас, когда её собеседником было одно из Бедствий. – Мне жаль, – наконец произнесла покровительница литературы. – Что это случилось с вашим сыном. Правда жаль. – И мне, – откликнулся демон. – Но когда-нибудь он должен был уколоться о свою самонадеянность. И я рад, что это произошло сейчас, когда мы рядом и можем ему помочь. Будь у меня кто-то такой в моей юности, я бы, может, не наступил на все эти грабли. Линвэнь выдохнула последнюю струю дыма в воздух, а потом на секунду прикрыла глаза. – Тебе не кажется, что ты наказал некомато слишком сурово? Проблем с его покровителями не будет? – Я его покровитель. А что касается его биологического отца, то пусть благодарит за то, что я вообще оставил в живых его отпрыска, – отрезал Хуа Чэн и потянулся за следующей сигаретой, которую Линвэнь любезно ему предоставила. – Юйши не возражает, когда ты куришь? – Ей не нравится запах табачного дыма, поэтому при ней я не курю. А Се Лянь не бывает против? – Бывает... поэтому если я курю, то только когда его нет. Как насчёт выпить по чарке? – С удовольствием.