Кораллово-красный

Несколько часов назад Когда они вышли на холм за деревней, воспользовавшись заклинанием перемещения, их взору открылось крайне неприятное зрелище. Армия появилась на горизонте, как черный прилив, затапливающий долину. Их было не сосчитать. Тысячи. Десятки тысяч. Они текли по равнине плотной массой, и даже издалека было видно, что это не сброд и не шайка разбойников, а настоящая военная сила, выстроенная в боевые порядки. В первых рядах шли низшие демоны — огромные, неуклюжие туши с каменной кожей, покрытой наростами, похожими на окаменевшую лаву. Каждый шаг таких тварей заставлял землю вздрагивать, а в лапах они сжимали обломки скал, насаженные на костяные древки — грубое, но смертоносное оружие. Их глаза, маленькие и глубоко посаженные, горели тусклым багровым светом, не выражая ничего, кроме голода и готовности крушить всё на своем пути. За ними, в промежутках между медлительными гигантами, скользили средние демоны — стремительные, жилистые создания с вытянутыми мордами, напоминающими помесь волка и ящерицы. Их тела были покрыты мелкой чешуей, переливающейся в скудном свете, как влажная сталь, а длинные хвосты с костяными шипами хлестали воздух, выбивая дробь. Они не издавали ни звука, и эта тишина делала их еще более опасными — они не рычали, не предупреждали, они просто ждали команды, чтобы сорваться с места и рвать плоть. В глубине строя возвышались командные демоны — крупнее низших, но наделённые страшной, хищной грацией. Их тела были асимметричны: одна рука чудовищно развита, заканчивается трехпалой кистью с когтями длиной в локоть, другая — тонка и изящна, с длинными пальцами, которые постоянно двигались, словно перебирая невидимые струны. Головы этих демонов были почти человеческими, но лица — неподвижные маски с пустыми глазницами, из которых тянулись струйки черного дыма. Они не шли — они парили над землей в нескольких дюймах, и там, где они проходили, трава увядала, а земля покрывалась инеем. Над всей этой массой висело небо, искаженное их присутствием. Облака сгустились в тяжелые, свинцовые воронки, из которых то и дело прорезались багровые молнии, не сопровождаемые громом. Воздух наполнился запахом озона, горелой серы и еще чем-то сладковатым, тошнотворным — запахом разложения, который не имел отношения к смерти. Это был сам дух этого воинства, сама природа существ, рожденных в глубинах между мирами. В центре армии, на возвышении из спрессованных костей, стоял полководец. Он резко отличался от остальных. Его фигура была стройна и почти человечна, облачена в латы из черного металла, покрытые письменами, которые пульсировали в такт его дыханию. Лицо скрывала маска — гладкая, белая. Одна её сторона плакала, а другая смеялась, создавая нелепый контраст эмоций, а потому те, кто смотрел на нее, чувствовали на себе тяжелый, изучающий взгляд. В руке он держал меч, или то, что когда-то было мечом — длинное лезвие из темного стекла, в глубине которого клубился алый туман, и от этого клинка, даже на расстоянии, исходило ощущение, что он жаждет не просто разрезать плоть, но выпить саму душу. Армия остановилась, когда до вершины холма, где стояли трое небожителей и князь демонов, оставалось около пятисот шагов. Это было ровно на границе, где обычный человек уже не смог бы дышать от исходящего давления, но они лишь ощутили, как воздух стал тяжелым, словно вода. Тишина накрыла поле. Десятки тысяч демонов замерли — ни движения, ни звука. Только ветер гнал меж ними сухие листья, и полководец на костяном холме чуть склонил голову в белой маске, словно рассматривал две фигуры, заслонившие путь. И в этой тишине, в этой неподвижной массе смерти и силы, стало понятно одно: это не случайный набег. Это пришли по чьи-то души. И они не привыкли уходить ни с чем. Хуа Чэн, судя по его ауре, был готов убивать. Проклятая энергия так и сочилась из него по всему телу, сплетаясь с ядовитым смрадом армии и делая его еще более устрашающим. — На этот раз я не успокоюсь, пока его гнилая голова не окажется расплющенной между вратами Тунлу, — произнес он так, что ни у кого не осталось сомнений — именно так он и сделает. — Скорее всего, — Линвэнь задумчиво оглядела всё это войско, — если вы и Его Высочество почувствовали, что Се Хуан в беде, то эта армия лишь обманный маневр. — Очень масштабный обманный маневр, — заметила Юйши Хуан, взглянув на Се Ляня, лицо которого с каждой секундой становилось всё мрачнее. — Вполне в его духе. Наследный принц взмахнул рукой, призывая Фансинь, материализовавшийся словно из воздуха. Он поправил Жое, которая, как и много столетий назад, обвивалась вокруг его запястья, и сказал: — Он уничтожил целое государство, чтобы достичь желаемого. Для него подобное — не первый опыт. Се Лянь и Юйши Хуан переглянулись. Беспокойства их супругов были понятны, однако они оба упускали из виду одну важную деталь. — Сань Лан, — мягко, но твердо произнес Се Лянь, поворачиваясь к Хуа Чэну. В его глазах, обычно кротких и теплых, мелькнул стальной отблеск, тот самый, что появлялся у него во времена, когда он, окровавленный и лишенный божественности, в одиночку выходил против тысяч. — Ты отправляешься к Се Хуану. Немедленно. Хуа Чэн, до этого момента не сводивший с армии горящего алым взгляда, резко обернулся. На его лице мелькнуло непонимание, быстро сменившееся мрачным упрямством. — Гэгэ, я не оставлю тебя здесь. С этой армией... — С этой армией я справлюсь, — перебил его Се Лянь, и в его голосе прозвучала та спокойная, несокрушимая уверенность, которая не терпела возражений. — Тебе не следует забывать о том, кто я. Он сделал шаг вперед, заслоняя собой пространство, и непринужденно коснулся рукояти Фансинь. Меч, почувствовав настроение хозяина, едва слышно звякнул, и в этом звуке послышался не вызов, а скорее усталая готовность к работе. — Тем более, — добавил он чуть тише, и на его губах появилась та самая спокойная, уверенная улыбка, от которой у демонов обычно холодело в груди, — если я собираюсь оставаться рядом с тобой вечность, мне нужно иногда практиковаться. Нельзя давать мастерству ржаветь. — Но, гэгэ... — в глазах демона смешалось восхищение своим властным в такие редкие моменты супругом и желание остаться и защитить. Но на первое место всё-таки вышло понимание того, что их семья больше не состоит из двух человек и им нужно позаботиться и о сыне. Се Хуан действительно может нуждаться в нем там, куда они не успеют, если ввяжутся в эту битву. — Я тебе верю, — наконец ответил он. Повелительница литературы в свою очередь посмотрела на Юйши Хуан, которая с напряженной решимостью смотрела на грядущее поле битвы. Это её земля. Её территория. Её люди и её друзья. И чёрта с два она позволит какому-то бывшему императору-неудачнику испортить себе жизнь. — Ты не дашь себя отговорить, да? — Линвэнь, дорогая, — ласково улыбнулась повелительница дождя. — Я, конечно, ценю твою заботу. Правда. Это очень мило с твоей стороны — волноваться из-за какой-то жалкой армии демонов. Она грациозно поднялась и встала плечом к плечу с Се Лянем. Два божества — одно, излучающее тихий, но неодолимый свет, второе — окутанное ореолом опасной, притягательной грации. — Но позволь напомнить тебе кое-что, — продолжила Юйши Хуан, и в её голосе зазвенела сталь, та самая, что когда-то помогла ей выстоять против целой армии в одиночку. — Я уже имела удовольствие как-то раз объяснить целой толпе, почему связываться со мной — плохая идея. И, кажется, я достаточно хорошо справилась сама, без подкреплений. Она перевела взгляд на воображаемое поле боя, и в её зрачках на мгновение вспыхнул хищный огонек. Се Лянь согласно кивнул, его рука всё ещё лежала на ладони Хуа Чэна. — Иди, — сказал он мягко, но непреклонно, сжимая холодные бледные пальцы. — Мы задержим их. А ты найди Се Хуана и позаботься о нашем ребёнке. Хуа Чэн смотрел на него долгим взглядом. В алом глазу бушевало пламя — тревога, ярость, любовь и что-то еще, глубокое, как бездна. А потом он резко дёрнул его на себя, прижался лбом к его лбу на одно мгновение — жест, который был красноречивее любых слов. А затем разжал руки. — Дождись меня, — только и сказал он, а затем снова бросил игральные кости — и они с Линвэнь тотчас исчезли, оставляя после себя лишь пустоту. Се Лянь шагнул вперед, его рука легла на рукоять меча. Два божества стояли плечом к плечу перед армией в десятки тысяч, и от их фигур исходила такая абсолютная уверенность, что даже те, кто оставался позади, на мгновение забыли, как дышать. — Не станем заставлять их ждать, — сказал Се Лянь, и это прозвучало не как слабость, а как констатация факта. — Убьём всех. Что скажете, Ваше Величество? — С превеликой радостью, Ваше Высочество, — отозвалась Юйши Хуан, и на небе, которое начинали заволакивать тучи, опасно блеснули молнии. В её улыбке было то, что можно было назвать истинной свирепостью воина. В глазах Се Ляня — спокойная, несокрушимая уверенность человека, который однажды уже проиграл всё и больше не намерен повторять этого. Это было спокойное знание двух людей, прошедших через ад, что по сравнению с пережитым ими любая армия — всего лишь досадное недоразумение. Армия внизу ждала. Полководец в белой маске чуть склонил голову, словно усмехаясь их дерзости. Он еще не знал, как сильно ошибался.

***

Тишина в пещере у подножья горы Тунлу всегда была слишком оглушающей. Многие, особенно вознесшиеся в последние триста лет, неприязненно воротили носы, стоило им заслышать о том, что кто-то мог добровольно обрекать себя на такое существование, отказываясь от нормальных условий жизни. Но насколько безгранична и нежна была любовь Хуа Чэна к Се Ляню, настолько же и Мэй Няньцин оберегал и дорожил своим принцем — в которого поверил тысячелетия назад и спутником которого был в последние несколько сотен лет. — Ты сегодня в хорошем настроении, — заметил он, когда бывший Небесный император взялся за гребень, чтобы расчесать его волосы. — Случилось что-то плохое? Цзюнь У, кажется, даже обиделся на его слова и легонько дернул за прядку волос, которую первую выплел из косы, что обычно носил его советник. — Мэй-Мэй, тебе не следует так плохо обо мне думать. — А как ещё мне следует поступать? — с нотками раздражения отозвался тот. — Всякий раз, как ты выглядишь таким воодушевленным, в скором времени кто-то умирает. — Ты слишком критичен, — Цзюнь У окончательно стянул ленту и позволил волосам Мэй Няньцина рассыпаться по его плечам и спине. — Я трезвых взглядов, — отмел его лесть Мэй Няньцин, однако быстро остыл — пальцы мужчины, помимо того что выравнивали волосы, так еще и массировали кожу головы. — Ты же не устроишь очередной геноцид, верно? Улыбка тронула губы наследного принца Уюна, и он наклонился ниже, чтобы вдохнуть аромат волос любимого человека. — Как знать, моя карточная королева, как знать.

***

После того как последний демон рухнул наземь, а полководец в маске рассыпался в прах, не выдержав столкновения с Фансинем и ударами молний Юйши Хуан, на поле боя опустилась тишина. Не та, давящая и тяжелая, что предшествовала битве, а усталая, почти мирная тишина уходящего дня. Кровь — черная, густая, пахнущая серой и чем-то кислым — залила все: траву, камни, одежды. Она въелась в волосы, засохла коркой на лице, запеклась под ногтями. Се Лянь опустил Фансинь, и меч, будто чувствуя, что работа закончена, растворился в воздухе, оставив после себя едва слышный звон. — Умыться не помешало бы, — сказал он, с улыбкой оглядывая себя. Белые одежды, которые он надел перед выходом, превратились в лохмотья цвета грязной охры. Жое, обвившаяся вокруг запястья, слабо шевельнулась, словно жалуясь, что её тоже забрызгали. Юйши Хуан, стоявшая неподалеку, выглядела не лучше. Её изящные рукава, которыми она так лениво поправляла перед битвой, теперь висели тяжелыми, пропитанными кровью кусками материи. На щеке чернела длинная полоса засохшей демонической крови, а волосы, некогда аккуратно уложенные, превратились в спутанную массу. — Это было... впечатляюще, — протянула она с кривой усмешкой, отряхивая руку. С пальцев сорвались тяжелые капли. — Но я бы предпочла холодный душ. Они нашли небольшой ручей в ложбине за холмом — вода в нем еще оставалась чистой, не тронутой битвой. Демоническая армия не успела добраться сюда, и ручей звенел по камням так беззаботно, словно ничего не случилось. Се Лянь опустился на колени у самой кромки, зачерпнул пригоршню воды и плеснул в лицо. Вода обожгла холодом, смешиваясь с черной кровью и стекая мутными ручьями за воротник. Он тер лицо, шею, снова и снова, пока кожа не начала розоветь. — Ты как? — спросил он, не оборачиваясь. В голосе его звучала та особая, спокойная забота, которая появлялась у него после битв — когда самое страшное позади и можно наконец выдохнуть. — Жива, — Юйши Хуан вытащила руки из воды, осмотрела их. На ладонях алели свежие царапины — следы того, как она перехватывала чужой клинок голыми руками. — И даже почти цела. А ты? Не слишком перетрудился, наследный принц? Се Лянь тихо хмыкнул. Где-то под ребрами ныло — там, куда пришелся удар хвостом одного из средних демонов, но это было несущественно. Ничего, что не зажило бы к утру. — Бывало и хуже, — честно ответил он. Юйши Хуан фыркнула, но спорить не стала. Она сняла с пояса маленький гребень — единственное, что уцелело из её вещей, — и принялась распутывать волосы, периодически окуная их в воду. Се Лянь тем временем отмыл лицо и теперь сосредоточенно полоскал край Жое, которая, казалось, наслаждалась вниманием. Белая лента постепенно возвращала свой истинный цвет, и черная кровь сходила с нее неохотно, будто не желая отпускать. Тишину нарушал только плеск воды. А потом Се Лянь, все еще держа Жое в руках, вдруг замер. Его веки чуть опустились, дыхание стало глубже — он ненадолго ушел в себя, сосредоточившись на той тонкой нити, что связывала его с Хуа Чэном. Духовный канал отозвался теплом. Где-то там, далеко, за гранью видимого мира, он почувствовал знакомое присутствие — живое, горячее, напряженное... — Сань Лан, мы закончили. Осталось развеять темную ци, чтобы не отравляла землю и воздух, и всё. Ты нашел Се Хуана? Наступила тишина. Се Лянь на несколько мгновений даже засомневался, точно ли получилось связаться с супругом, может, тот его не слышит? Однако он был на связи, но почему-то... молчал. — Гэгэ, ты только не волнуйся. Молча выслушав то, что поведал ему супруг, Се Лянь почувствовал, как внутри один за другим рвутся ниточки терпения, однако он слишком долго жил, чтобы поддаваться эмоциям так сразу. Он задал еще несколько вопросов о сыне и, получив ответ, что на данный момент его жизнь вне опасности, немного остыл. Однако Хуа Чэн попросил еще кое о чем: нужно было позаботиться о Сакуре, который всё еще оставался в городе, в окружении пусть и дружелюбных демонов, но всё еще детей. Если с Хаято случилось нечто подобное, то что сейчас с его возлюбленным? — Позаботься о нём, — только и сказал Се Лянь, прежде чем отключиться от духовной сети. — И сразу же сообщай мне, если что-то изменится. — Хорошо, Ваше Высочество. Юйши Хуан, которая уже закончила с омовением, посмотрела на Се Ляня, заметив, что его аура изменилась. — Ваше Высочество, всё хорошо? Се Лянь натянуто улыбнулся, а затем покачал головой. Врать не хотелось, а притворяться, что всё хорошо, не было сил. — Нет, но надеюсь, скоро будет. — он посмотрел в сторону деревни, где ,судя по звукам уже зашевелились местные жители. — С демонической ци помочь не могу, у меня появились кое-какие дела. Извините. Юйши Хуан поклонилась, сложив руки перед собой. — Вам не стоит извиняться, это я приношу вам благодарность от лица всех, кого вы только что спасли. Принц поклонился в ответ и с быстрым «Еще увидимся» тоже исчез.

***

Он знал наверняка, где искать Сакуру. Самое безопасное место в городе, не считая их дома — квартира Ци Дунъяна, который, в отличие от местных демонов и людей, имел реальный опыт битв, высокий статус, а главное — силу. Да и к тому же он, как и Суо, был ребёнком демона и небожителя, правда, его родители любовью друг к другу не отличались. «Ты уверен, что Сакура именно там?» — спросил Хуа Чэн по духовной сети, и Се Лянь утвердительно кивнул. «Будь я на месте А-Хуана, я бы поступил точно так же». «А я бы нет. Что за привычка — дружить со своими врагами?» «Сань Лан, — устало откликнулся Се Лянь. — Давай не сегодня». Когда он уже приближался к улице, то разминулся с одним из городских подростков. Возможно, даже членом Фурин? Его красные длинные волосы развивались подобно лисьим хвостам, а взгляд желтых глаз был странным — будто бы пустым. Се Лянь даже не обернулся, проходя мимо него, однако только когда они разминулись, его сердце болезненно сжалось: на секунду ему показалось, что он почувствовал энергию Хаято. Что сейчас послышится почти неслышный топот ног, а затем тихое и ласковое: «Папа». Он остановился. Вот красноволосый юноша — нет. Его, кажется, вообще ничего не привлекло. Он будто бы смотрел сквозь эту реальность, которая казалась ему неимоверно скучной. «Странно, — мелькнуло у Се Ляня в голове. — Их с Се Хуаном духовный след очень похож. И видно, что он тоже кицунэ. Не знал, что в городе есть еще кто-то с такой природой». «Гэгэ, что-то случилось?» — поинтересовался Хуа Чэн, поняв, что наступила тишина. — Нет, ничего. Ему, возможно, показалось.

***

— Вас точно провожать не надо? — Ци Дунъян стоял, опершись плечом о косяк уличной двери. До рассвета оставалось каких-то полчаса, и под солнцем многие демоны себя не показывают. Но чёрт побери, эти школьники везде найдут приключения на свои задницы. — Сам дойдёшь, Нирэи? — Честное слово, учитель, не нужно. Мне и так уже неудобно, что заставил вас волноваться. Впрочем, он бы пропустил слова юноши мимо ушей, если бы за ним не пришёл Сугишита. С кем-с кем, а с ним за потомка омоикане можно не беспокоиться — доставят до дома в лучшем виде ещё пылинки сдувать будут. — Как говорит мой отец, неудобно есть, когда скальп ещё на голове, волосы в рот лезут. — Что? — недоуменно моргнул Нирэи, и Ци Дунъян тяжело вздохнул. — Ничего. Будьте осторожны и не гуляйте больше по ночам. Если Суо объявится, я дам вам знать. — Спасибо большое! — Акихико порывисто поклонился, и Сугишита, мрачно кивнув, последовал за ним. — Брр, ну и парочка, — поморщился Ци Дунъян, закрывая дверь и проходя дальше в квартиру. Подливка уже остыла, а аппетит пропал. Он заглянул в гостиную, чтобы проверить, как там Сакура, когда почувствовал всплеск светлой ци прямо у себя за спиной. Послышался грохот: кажется, что-то или кто-то ударился об полку с книгами, на которой молодой учитель хранил лучшие произведения эротического искусства. — Сакура? — он заглянул в коридор, который вёл в спальню, предполагая, что юноша вышел и пошёл бродить по квартире. — Это ты? Однако вместо дезориентированного сном и сменой пространства юноши он увидел Се Ляня, который поспешно и с виноватым видом расставлял упавшие книги на место. На его лице застыла виноватая улыбка. — Дядя Се? — удивлённо моргнул Ци Дунъян, и его светло-карие, почти миндальные глаза радостно блеснули. — Ой, Сяо-Цин, — принц неловко пожал плечами. — Я немного не рассчитал силу и расстояние. Прости, не хотел вламываться без предупреждения. — Дядюшка Се! Се Лянь, зная, что последует за этим возгласом, развёл руки, позволяя молодому учителю крепко себя обнять. В конце концов, и он давно не виделся с племянником. Хотя Хуа Чэн и говорил о том, что тот появился в городе, у Се Ляня всё не было времени в этом разобраться. Ци Дунъян приходился ему родственником, племянником, если быть точнее. Его родители, Лан Цянцю и Ци Жун, прославились на все три мира не только своей интрижкой, но и последующей беременностью, которая принесла им сына. Поскольку через пару сотен лет ни у кого не осталось ни сил, ни желания продолжать старые распри, двоюродные братья наконец встали на путь примирения. А Се Лянь до появления Суо много времени проводил со своим бывшим учеником и племянником. — Ну всё, всё... — Се Лянь похлопал его по плечу, отстраняясь. — Совсем вырос, ты только посмотри. — Агам, — Ци Дунъян неохотно отстранился. — А ты так и не изменился. — Ну, я слишком стар для того, чтобы меняться так же, как молодёжь. — Ты был бы гораздо моложе и счастливее, если бы не так интересовался безнадёжными детьми. Мужчина прикрыл глаза, покачав головой. Молодо-зелено, что сказать... — Не говори таких вещей, люди могут неправильно тебя понять. Ци Дунъян закатил глаза, а потом, видимо вспомнив, перед кем он стоит, внезапно взял Се Ляня за руку, положил себе на голову и опустился на одно колено. — Благословишь меня, Ваше Высочество? ...Сознание возвращалось медленно, тягучими слоями, как патока, которую выскребают со дна кувшина. Сначала пришло тепло. Оно окружало Сакуру со всех сторон, плотное и уютное, словно его укутали в несколько одеял. Потом — запахи: сухие травы, что-то древесное, едва уловимая сладость благовоний и… дым? Нет, не пожар. Что-то более мягкое, уютное. Ладан. Точно. Ладан и старый чай. Сакура попытался открыть глаза. Веки казались свинцовыми, налитыми тяжестью, словно к ним привязали по гире. Он с трудом заставил себя разлепить их, и в комнату хлынул бледный утренний свет, заставивший поморщиться. Потолок. Чужой потолок. Не его съемная квартира. И не комната Суо. Здесь было тихо. И чисто. И пахло свежим ополаскивателем для белья. Сакура медленно повел головой, и шея отозвалась тупой, ноющей болью. Точно. Вчера. Или не вчера? Он помнил укусы. Много укусов. Помнил горячие ладони Хаято, его шепот, от которого вибрировала грудь, и то странное, пугающее чувство, когда энергия потекла из него, как вода из опрокинутой чаши. Он поморщился, ожидая, что сейчас всё тело взвоет привычной болью после вчерашнего. После драки всегда болело. После первого раза... он не знал, что должно болеть. Но готовился к худшему. Сакура осторожно приподнялся на локтях, замирая в ожидании прострела в пояснице. Ничего. Точнее, почти ничего. Поясница напоминала о себе глухой, фоновой тяжестью, но не той острой, раздирающей болью, которую он ожидал. Мышцы ног слегка дрожали, как после долгого бега. Шея саднила там, где Хаято оставил особенно глубокие следы. Но в целом... Он медленно сел, прислушиваясь к себе. Тяжесть. Да, тяжесть была. Но не та, что бывает после жесткого боя, когда каждое движение дается через «не могу». Скорее, это напоминало чувство после долгого сна в неудобной позе — всё тело затекло, но двигаться можно. И еще... Сакура замер, прислушиваясь к чему-то неуловимому. Внутри было пусто. Не так, как бывает от голода или усталости. По-другому. Словно из него вынули что-то, к чему он привык, даже не замечая этого. Словно... словно он был сосудом, который вчера опустошили до дна, и теперь он звенел изнутри непривычной, странной легкостью. Странное чувство. Пугающее и одновременно... освобождающее? Будто с плеч сняли мешок с камнями, который он так долго носил, что перестал замечать его вес. Сакура опустил ноги с дивана и замер, глядя на свои руки. Пальцы слегка дрожали. На запястьях розовели свежие царапины — видимо, он сам, когда вцепился в спину Хаято. Хаято. Сакура огляделся. Комната была пуста, а из соседней доносились приглушенные голоса. Он провел ладонью по соседней подушке. Холодная. Хаято ушел давно. Странно. Сакура ожидал, что проснется в липком поту, скованный болью и желанием провалиться сквозь землю от стыда. Вместо этого он сидел на чужом диване, в чужой квартире, которая пахла чем-то странным и приятным. Кажется... свежей едой? Неужели Суо сдержал своё обещание и пришёл его покормить? От этой мысли он даже почувствовал себя более... нормально. Нет, не так. Он чувствовал себя хорошо. По-настоящему хорошо, как не чувствовал себя, кажется, никогда. Внутренняя пустота, оставленная отданной энергией, не пугала. Она была чистой. Тихой. Как после долгого дождя, когда в воздухе разливается свежесть, и кажется, что можно дышать полной грудью, а не через раз. Сакура медленно осторожно поднялся на ноги. Колени дрогнули, но удержали. Он сделал шаг, второй, третий — до двери. Поясница ныла, но не простреливала. Мышцы гудели, но не отказывали. Он дошел до зеркала в прихожей и замер. Отражение смотрело на него чужими глазами. Бледное лицо, темные круги под глазами — да, он выглядел так, будто не спал неделю. Но в этом лице было что-то... другое. Что-то, чего Сакура не видел раньше. Мягкость, что ли? Расслабленность? А потом взгляд упал на шею. — Ах ты ж... — выдохнул он, приподнимая ворот футболки, которая, кстати, была не его. Чья-то чистая, пахнущая травами пижамная кофта, явно на размер больше. Хаято, конечно. Надел на него, пока он спал. Кажется, он говорил об этом ночью, когда будил его пить чай? Или нет? Или ему приснилось? — Ага, блять, а бешеная лиса тоже приснилась... Шея была в укусах. Засосы спускались за ворот, к ключицам, к груди. Кожа под ними была чувствительной, горячей, но не воспаленной — кто-то явно обработал следы мазью. Сакура тронул пальцами самый заметный, на изгибе шеи, и по телу пробежала странная, тягучая волна — смесь боли и чего-то еще, от чего захотелось закрыть глаза и... Он отдернул руку, чувствуя, как щеки заливает краской. — Придурок, — прошептал он в пустоту, не уточняя, кого именно имеет в виду. Хаято, себя или обоих сразу. Внезапно голова закружилась, и он с грохотом упал на пол: тело, пережившее годы драк, внезапно забыло все свои функции и просто решило устроить себе внеплановый отдых. Голоса стихли, послышались легкие шаги, и дверь открылась. На пороге стоял Ци Дунъян. Держась за ручку двери, он присвистнул: — Мать моя свирепый демон, ты что, упал? — Нет, блять, гравитацию проверял, — Сакура поднялся, потирая ноющую поясницу. — О, сарказм. Сарказм — это хорошо. А я-то думал, у тебя мозги совсем тю-тю, раз позволил с собой такое сделать. — Чё... — он приложил ладонь ко лбу. — Учитель? Чего я тут делаю? Ты мне снишься? — В весенних снах — пожалуй, — согласился Ци Дунъян. — Хотя я, в отличие от дядюшки, не очень детьми интересуюсь. — Сяо Цин! В дверях стоял Се Лянь, вытирая волосы полотенцем. Он был уже в чистой одежде — простые джинсы, серая худи, ничто не напоминало о том, что еще несколько часов назад он уничтожал армию демонов. Только усталость в золотых глазах выдавала, что этот день был длиннее, чем хотелось бы. — Ты бы язык свой придержал, — добавил он, глядя на племянника с укоризной, в которой, впрочем, не было настоящей строгости. — Мальчику и так непросто. — Дядя, я просто пошутил. — Шутки у тебя, как у твоего отца, — вздохнул Се Лянь, отбрасывая полотенце на спинку стула. — Ни чувства такта, ни чувства меры. — Ай, ну что ты меня сразу с папой сравниваешь, — поморщился Ци Дунъян, но беззлобно. — Я хотя бы знаю, когда остановиться. Се Лянь поднял бровь, и племянник под этим взглядом тут же сдал назад. — Ладно, ладно, молчу. Пойду чай поставлю. Он скользнул на кухню, оставляя Се Ляня и Сакуру вдвоем. Принц повернулся к юноше, внимательно оглядел его с ног до головы. — Как себя чувствуешь? Голова не кружится? Сильно болит? — Нормально, — буркнул Сакура, отводя взгляд. Ему было неловко, что его застали в таком состоянии, и он злился на себя за это. — Я в порядке. — Ты только что лежал на полу, — напомнил Се Лянь. Сакура сжал зубы. Слова застряли в горле, потому что сказать, что ему плохо, значило признать, что он... что он... — Я в порядке, — повторил он упрямо. — Просто... немного кружится. И всё. Се Лянь посмотрел на него долгим взглядом, но спорить не стал. Вместо этого он подошел ближе, положил руку на плечо Сакуры, и от его пальцев разлилось приятное тепло, снимающее напряжение. — Мы ненадолго здесь, — сказал он. — Я соберу вещи, и пойдем домой. — Домой? — переспросил Сакура, и это слово прозвучало странно. Чужое. — Ко мне. К нам. — Се Лянь поправился. — Хаято сейчас не в городе, но когда он вернется, ему нужно будет знать, что ты в безопасности. — А где он? — голос Сакура прозвучал неожиданно глухо. Такого заявления он точно не ожидал. — Вы так и не сказали. Се Лянь вздохнул. Он убрал руку с плеча и отошел к окну, глядя на разорванный рассвет. — Хаято тяжело ранен, — сказал он, и в его голосе не было той спокойной уверенности, что обычно. Только усталая, выстраданная правда. — Он сейчас со своим отцом, его жизнь вне опасности, но... он чуть не умер, Сакура. Он сказал это просто. Без пафоса, без надрыва. Просто факт. Простой, страшный, невыносимый факт, от которого мир вокруг вдруг стал каким-то слишком хрупким. Сакура замер. В голове билась одна-единственная мысль: «Он чуть не умер. Пока я спал. Пока я...» — Чёрт, да что происходит — вырвалось у него, и голос прозвучал чужим, хриплым. — Я настолько ослаб, что даже не проснулся, пока его там убивали? Я... Но с другой стороны кем вообще нужно быть, чтобы ранить Суо. — Не надо, — перебил Се Лянь, и в его голосе прорезалась усталая нежность. — Не смей. Это не твоя вина. — А чья?! — Сакура вскинул голову, и в глазах его горело то самое — смесь ярости и паники. — Если бы я не был таким... если бы он не тратил на меня силы, он бы... — Если бы ты был там, он бы отвлекся на тебя. И мог бы погибнуть уже всерьез. Слова ударили больнее, чем любой кулак. Сакура замолчал, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я... — начал он и осекся. — Идем, — сказал Се Лянь, и в его голосе снова появилась та спокойная уверенность, которая не терпела возражений. — Нам нужно уйти отсюда, пока сюда не нагрянули... гости. Он подхватил небольшую сумку, которую успел собрать, и жестом велел Сакуре следовать за ним. Ци Дунъян выглянул из кухни, протягивая кружку с чаем. — Дядя, может, посидите еще? Я тут... — Не сейчас, Сяо Цин, — Се Лянь взял кружку, сделал глоток и вернул обратно. — Я позже позвоню — Как знаешь, — вздохнул Ци Дунъян, провожая их до двери. — И не уводи моих учеников, они мне самому нужны! Почему-то это было сказано таким тоном, что юношу аж передёрнуло: — Извращенец, — буркнул Сакура беззлобно. Они вышли на улицу, и утренний свет ударил в глаза. Сакура зажмурился, а когда открыл, увидел, что Се Лянь стоит рядом, смотрит куда-то вдаль, и на его лице нет той спокойной маски, что была в квартире. Только усталость. И боль. Они пошли по пустынной утренней улице, и Сакура чувствовал себя так, будто его выжали, а потом наспех склеили обратно. Ноги слушались с трудом, каждый шаг отдавался в пояснице глухой болью. Но он молчал, потому что говорить не хотелось. Потому что внутри все кипело, и он боялся, что если откроет рот, то скажет что-то, о чем потом пожалеет. Се Лянь тоже молчал. Шел рядом, не касаясь, не пытаясь заговорить, и от этого почему-то становилось легче. Они уже почти дошли до переулка, когда впереди показалась знакомая фигура. — М? Тот стоял, прислонившись к стене, с видом человека, который нашел то, что искал. Его голубые глаза горели знакомым безумным огнем, и на губах играла усмешка. — А я тебя ищу, — сказал он, отталкиваясь от стены и делая шаг вперед. — Думал, ты после вчерашнего куда подальше забился, а ты тут... с нянькой гуляешь. Он перевел взгляд на Се Ляня, и усмешка стала шире. — А это кто? Папаша твой? Сакура шагнул вперед, заслоняя собой Се Ляня, быстро прикидывая что-то в уме. На вид этот тип сильный, в таком состоянии, он, Харука, с ним не справится. Да и отца Суо надо защитить, Се Лянь вряд ли сможет постоять за себя в таком неравном бою. — Заткнись, — прошипел Сакура, делая шаг вперед. — Ты... — Сакура, — Се Лянь остановил его, не оборачиваясь. — Не надо. — Но он... Они не успели продолжить диалог: Эндо, не выдержав безумного желания вернуть себе то, что не досталось ночью бросился на него — резко, со всей силы, вкладывая в удар всю свою ярость. Сакура не успел отскочить назад — тело всё еще слушалось с трудом, а потому он приготовился к мощному удару: позади него была стена дома, и он не сомневался, что впечатают его именно туда. — Блять, — только и успел выдохнуть он, глаза рефлекторно закрылись. Однако ожидаемого удара не последовало. Рядом всколыхнулся воздух, словно кто-то очень быстро, но в то же время бесшумно прошел рядом. Сакура моргнул. Эндо застыл в полуметре от него, его кулак, занесенный для удара, сжимала чья-то тонкая ладонь. Пальцы сомкнулись на запястье так легко, словно держали не руку одного из самых опасных бойцов Фурина, а хрупкую фарфоровую чашку. — Ты... — выдохнул Эндо, и в его голосе впервые за всё время прозвучало нечто, отдаленно напоминающее удивление. Се Лянь стоял между ним и Сакурой, и его простая одежда даже не колыхнулась. Будто он и не двигался вовсе. Будто всегда был здесь. Его лицо оставалось спокойным — настолько спокойным, что это само по себе казалось чем-то неестественным. Угрожающим. — Прошу прощения, — произнес Се Лянь мягким, почти вежливым тоном. — Но не могли бы вы отойти от этого ребёнка? Эндо дернулся, пытаясь вырвать руку. Ничего не произошло. Его запястье оставалось зажатым в ладони Се Ляня с той же пугающей легкостью. Мышцы на руке Эндо вздулись от напряжения, но божество даже не шелохнулось. — Что за... — прорычал Эндо, и в его глазах наконец-то появилось что-то настоящее. Не наигранная насмешка, а холодная, жестокая ярость. Он ударил второй рукой. Се Лянь перехватил и ее. Теперь оба запястья Эндо были зафиксированы, и он выглядел так, словно его приковали к невидимой стене. Он рванулся вперед, пытаясь ударить ногой, но Се Лянь просто... шагнул в сторону. Один плавный, почти танцевальный шаг, и инерция собственного движения Эндо едва не отправила его на асфальт. Его удержали только пальцы, по-прежнему сжимающие его руки. — Отпусти! — приказал Эндо, и в его голосе прорезались нотки, которые Сакура никогда раньше не слышал. Что-то близкое к панике. Се Лянь склонил голову набок, рассматривая противника с выражением искреннего, почти детского любопытства. — Знаете, — задумчиво протянул он, — стоило бы, наверное, преподать наглядный урок. Но я, пожалуй, не буду. Вы всё равно ничего не поймете, а мы торопимся. Он разжал пальцы, легко оттолкнув Эндо от себя. Тот отлетел назад с такой силой, словно его ударило невидимой волной. Он впечатался в стену соседнего здания — именно туда, куда сам собирался отправить Сакуру, — и с громким хрустом осыпавшейся штукатурки рухнул на землю. Се Лянь поправил рукав, стряхивая несуществующую пыль, и обернулся к Сакуре. На его лице снова было то самое умиротворённое выражение. Будто он только что отогнал надоедливую муху, а не отправил в стену одного из самых опасных бойцов города. — Ты как? — спросил он таким тоном, словно ничего особенного не произошло. — Только только же очнулся. Голова не кружится? Сакура открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Со стороны Эндо послышался сдавленный кашель, перемежающийся с хриплым, неверящим смешком. — Ты... — просипел он, пытаясь подняться на дрожащих руках. — Ты кто, мать твою, такой? Се Лянь даже не повернулся к нему. Он продолжал смотреть на Сакуру, слегка приподняв бровь в ожидании ответа. — Я? — переспросил он негромко, и в его голосе вдруг проскользнуло что-то древнее, тяжелое, от чего у Сакуры мурашки побежали по спине. — Не знаешь моего имени? Пеняй на то, что дальше своего носа не видишь. Эндо замер. Он по праву считался сильнейшим, и только сильных втягивал в драки, а потому мог отличить одного от другого. А этот мужчина... да если на одну чашу весов положить силы всех банд в городе, а на другую — его, город, очевидно, падет. — Так как... вас зовут? — его голубые глаза загорелись интересом, как бывало всегда, когда он видел стоящего противника. Он даже перешел на «вы», что было крайне редким явлением для него. — Мое имя — Лянь. Фамилия — Се, — вежливо ответил принц, кладя руку на спину Сакуры и ласково подталкивая его вперед. — Идем, милый, нам действительно пора. Они пошли дальше, оставляя Эндо в пыли и битом стекле. Сакура чувствовал на себе его взгляд — жадный, изучающий, полный странной смеси страха и восхищения. — Он теперь будет вас искать, — сказал Сакура, когда они завернули за угол. – Мерзкий тип. — Пусть ищет, — пожал плечами Се Лянь. — Не найдет. — Вы так уверены? – Разумеется. Сакура хмыкнул, но спорить не стал. У него самого в голове был кавардак, и разбираться с ним не хотелось. По крайней мере – не сейчас. Всю дальнейшую дорогу Сакура выглядел ещё более подавленным, чем до встречи с Эндо пока они шли – всю дорогу, он целиком был погружен в свои мысли. Присутствие Се Ляня на него не давило: тот, видимо, тоже не желал первым заводить диалог. И юноша его прекрасно понимал – в конце концов, кто-то будет нянчиться с другим ребёнком, пока его собственный тяжело ранен. Когда они наконец дошли до дома, в котором этой ночью случился погром, Сакура почувствовал, что его сердце ёкнуло. За несколько тысяч лет Се Лянь настолько привык к стабильности и был так уверен в завтрашнем дне, что позволил себе наконец отпустить себя, заниматься любимыми делами рядом с мужем и сыном, в которых души не чаял. Сомневался ли он когда-то в своём выборе забрать ребёнка из храма домой? Нет. Хотелось ли ему хоть раз опустить руки и бросить всё? Тоже нет. Последствия боя, перенесённого из гостиной в сад, были ужасающими. Идиллический уголок, где царил порядок и гармония, теперь напоминал поле после урагана, прошедшего узкой, целенаправленной полосой. Аккуратные прямоугольники грядок, еще вчера полные зелени, были перепаханы. Клубничные кустики лежали вывороченными с корнями, будто по ним протащили борону. Ряды редких цветов исчезли под слоем вздыбленной, темной земли. Кто-то — или что-то — прошло здесь прямой линией, не обходя, а стирая с пути всё живое. По краям, среди грязи, белели осколки разбитых глиняных горшков с рассадой. Небольшой пруд с золотыми и алыми карпами кои был осквернен. Изуродованный деревянный мостик в японском стиле лежал обломком в мутной воде, рядом плавали куклы – белая и красная, которые когда то под руководством Хуа Чэна сделал Суо. Изогнутые перила были сломаны, словно спички, а доски настила торчали из воды под неестественными углами. Вода, некогда кристально чистая, была замутнена илом и обломками. Несколько ярких пятен — оранжевых, белых, черных — неподвижно лежали на поверхности или медленно покачивались у берега. Карпы. Безжизненные. Их идеальная чешуя мерцала в отраженном свете, жуткий контраст с общим хаосом. Две молодые вишни, символ сада, были изувечены. Одна, что стояла ближе к дому, была сломана пополам. Ее ствол, толщиной в бедро мужчины, переламывался с душераздирающим хрустом, и верхняя часть с остатками розоватых лепестков рухнула на забор, сломав его. Вторая вишня устояла, но ее ветви были обломаны и свешивались, как перебитые конечности. Ковер из опавших листьев под деревьями теперь был смешан с грязью, щепками и обломками, превратившись в жалкую, помятую пародию на весенний снег. Панорамные окна, отделявшие сад от гостиной, не существовали. От неё осталась лишь рама, утыканная торчащими, как клыки, осколками. Стекло, тонкое и прочное, было выбито не извне, а изнутри. Через этот новый, зияющий проем в сад выплеснулась мебель, книги и обломки домашнего уюта, а внутрь ворвался холодный, пахнущий дымом и развороченной землей воздух. На полированном полу, среди стеклянной крошки, лежали крупные фрагменты, каждый — как искаженное зеркало, отражающее теперь только смерть и разрушение. Се Лянь рассеянно ходил по саду и с невероятной грустью оглядывал то, что только недавно для него было самым уютным уголком во всех трёх мирах. – Кажется, возвращаться в руины, это моё проклятье, - пробормотал он не весело, а потом всё-таки повернулся на бледного и хмурого Сакуру – Идём, посмотрим, насколько все плохо внутри. Однако к радости принца повреждена была только гостиная. Кухня, исключая лёгкий беспорядок, который, очевидно, устроил сквозняк, была в порядке. Се Лянь увлёкся было оценкой ущерба, однако вспомнил, что вообще-то с ним здесь ребёнок, который ещё более чем он потерян и требует внимания гораздо больше, чем все испорченные вещи. – Сак...– он повернулся к нему с легкой улыбкой на лице протягивая руки, что бы положить их ему на плечи, но видимо, у Харуки окончательно сдали нервы. Он крепко сжал зубы и крикнул, не замечая, что в голосе звучат слёзы: — Если бы я был сильнее, я бы смог ему помочь! — вырвалось у него. Се Лянь замер, его руки так и повисли в воздухе. — Я, блять, не сильный. Не такой, чтобы взять и покорить Фурин, не такой, как Хаято. — Сакура говорил сквозь зубы, словно ему самому были противны слова, срывавшиеся с языка. — Я был готов закончить всё это еще до того, как приехал в этот сраный город, потому что был никому не нужен! Я был уверен, что если я сдохну, никто и пальцем не пошевелит, чтобы труп мой найти. Никто! Он прижимался к Се Ляню так сильно, словно это была его последняя надежда на спасение, последний шанс остаться на плаву, пока мир вокруг рушится. — И я, чёрт возьми, ни разу не ныл, ни разу не плакал, потому что сильные не плачут! И не скулят, как побитые псы! Сильные никогда не позволяют себе слабость, и я не позволял! Потому что иначе, какой смысл у жизни? Ради чего... — его голос стал глуше, потому что он спрятал лицо у Се Ляня на груди. — Ради чего мне тогда жить? Се Лянь вздрогнул всем телом. Он уже слышал этот вопрос. Давно, очень давно, в другой жизни, когда его годы жизни можно было посчитать на пальцах и когда ему казалось, что солнце светит только для него, а весь мир у него под ногами. — Прежде всего, — он положил ладонь ему на голову, — ради самого себя. Сакура всхлипнул. Коротко, надрывно, и тут же замер, будто испугавшись собственной слабости. Плечи его напряглись, пальцы вцепились в одежды небожителя с такой силой, что побелели костяшки. — Ради себя, — повторил он глухо, и в этом повторении не было понимания — только горечь. — А если я сам себе не нужен? Принц замер. В груди что-то болезненно сжалось — отголосок собственной давней боли, которую он думал, что давно похоронил. Он помнил этот голос. Помнил этот вопрос, заданный в храме маленьким мальчиком. Тогда это показалось ему незначительной шалостью, ответить ребенку настолько пафосно и самоуверенно. Но сейчас... Он медленно, очень медленно опустил руки. Не обнял. Не отстранил. Просто положил ладони на плечи Сакуры — твердо, ощутимо, так, чтобы тот чувствовал. — Это пройдёт. — Не пройдёт! — Сакура дёрнулся, пытаясь вырваться, но Се Лянь держал крепко. — Годами не проходит! Я уже сколько... я уже... — голос сорвался, и он замолчал, уткнувшись лбом в чужое плечо. — Пройдёт, — повторил Се Лянь, и в его голосе не было жалости — только спокойная, выстраданная уверенность. — Ты пока только ребёнок, Сакура. Твоё упрямое стремление быть сильным лишь доказывает, что если ты не защитишь себя сам, тебя не защитит никто. Сакура затих. Дрожал, мелко и часто, но слушал. Во второй раз в жизни он слушал кого-то с замирающим сердцем: первым был Умэмия, который, будучи самым простым человеком, внушающим благоговейный ужас врагам, выращивал помидоры и говорил о братстве. — Мне знакомо это чувство, — принц перебирал пальцами его пряди, как делал с супругом и сыном. Первого это успокаивало, второго — усыпляло. На Сакуру это тоже оказало какой-то гипнотический эффект. — В твои годы я тоже... многого желал и о многом жалел. — И чё? — всхлипнул Сакура. — Теперь тоже скажете, что на вершину самому не забраться? — Почему же? Я забрался. Сакура резко отстранился, словно ему только что открыли сомнительную истину. — Прикалываетесь, да? — Вовсе нет, — Се Лянь отстранился от него, достал из кармана худи носовой платок и нежно вытер слёзы старосты первогодок. — Я мечтал о вершине, и я её получил. И даже не один раз, а три. — И как? Лицо Се Ляня изменилось — юношу передёрнуло от того, какое выражение на нем появилось. Подобное он видел у Суо, когда тот чуть не забил до смерти одного из членов «Киля». — Лететь вниз страшно, падать больно, наблюдать, как люди страдают из-за тебя — ещё больней. Я растерял всех друзей и всех последователей, — закончив со слезами, он приложил ткань к носу Сакуры. Тот далеко не сразу понял, чего от него хотят, а когда понял, то мгновенно вспыхнул и попытался отстраниться. Однако вспомнив, как Се Лянь, не моргнув и глазом, впечатал в стенку того, кого не смог победить бы, наверное, даже Умэ, смирился и высморкался. Дышать сразу стало легче. — Умница. — А при чём тут последователи? — с любопытством спросил Харука, проследовав за Се Лянем на кухню, куда он отправился выбросить платок. — О? — теперь удивился Се Лянь, закрывая шкаф под раковиной. — У тебя что же, нет тех, кто на тебя полагается и доверяет? Сакура на секунду задумался. Раньше таких людей действительно не было, но разве сейчас ситуация не изменилась? Этот чёртов город перевернул его жизнь с ног на голову. — Эээ, есть, я же староста вообще-то. И типа несу ответственность за своих одноклассников. Се Лянь облокотился спиной о кухонную панель, упершись руками в столешницу, и с улыбкой задал следующий вопрос: — Тебе понравилось, когда ты узнал, что Хаято пострадал? Сакуре захотелось что-нибудь пнуть, а лучше — кого-нибудь прибить, но он прекрасно понимал, что Се Ляню он не соперник ни сейчас, ни в ближайшие десятилетия. А потому он выдохнул сквозь зубы и с шипением произнес: — Да чёрта с два... — Ну вот видишь. Ты можешь сколько угодно злиться на себя, что не добился идеала, но гораздо сильнее волноваться будешь за тех, кого потянул за собой при падении. Сакура замер. Слова Се Ляня повисли в воздухе, и он не мог понять, почему они так царапают изнутри. Почему от них хочется не просто пнуть что-нибудь, а заорать в голос. — Я не... — начал он и осекся. Пальцы снова сжались в кулаки. Он уставился в пол, на битое стекло, которое так и не убрали, и пытался переварить то, что услышал. — Вы хотите сказать, — голос его звучал глухо, с каким-то надрывом, — что я... что если бы я не... Слова не складывались. Он сжал челюсть так, что зубы заскрипели. — Что я его подставил? — выплюнул он наконец. — Что это я во всем виноват? — Я этого не говорил, — спокойно ответил Се Лянь. — А что тогда?! — Сакура вскинул голову, и в глазах его горело то самое — смесь ярости и паники, которая всегда вылезала наружу, когда он чувствовал себя загнанным в угол. — Вы сказали: «потянул за собой при падении»! Вы... — Я сказал, что ты будешь волноваться за тех, кого потянул за собой, — перебил его Се Лянь, не повышая голоса. — Не то, что ты виноват. Не то, что ты их подставил. А то, что ты — их староста. Твоя первая мысль после того, как я спросил про твоих одноклассников, была не «я справлюсь», а «я за них отвечаю». И когда Хаято пострадал, ты... — Я ничего не смог сделать! — вырвалось у Сакуры. — Он чуть не умер, вы сами сказали! Так почему вы на меня за это не злитесь?! Принц хмыкнул: — Хаято не хотел, чтобы ты вмешивался, поэтому ты ничего не смог сделать. К тому же он сам тебя ослабил и подстроил всю эту драму со сменой облика. Не думаю, — он повернулся, чтобы поставить чайник, — что у тебя была бы хоть малейшая попытка помешать ему. Всё-таки его не абы кто воспитывал. Харука закатил глаза и неохотно сел за стол. Почему-то перспектива дальнейшего разговора с Се Лянем его ни капельки не пугала. — Вы сказали, что были на вершине трижды, так? Во второй раз было то же самое? Ну, с последователями и остальное... — Нет. Это была морально тяжёлая тема — период второго вознесения был едва ли не самым трагичным, что он пережил за свою длинную жизнь, но раз уж начал, он договорит до конца. — В тот раз я выбрал не оставаться там добровольно. — Почему? Принц улыбнулся: — Потому что никакая вершина не подарит тебе смысл жизни, если он утрачен. Сакура еще раз шмыгнул носом: посыл Се Ляня, пусть и закрученный в такую странную историю, был понятен ему: чем ближе к облакам, тем холоднее. Будешь там один, рано или поздно заледенеешь, а если тебе кто-то поможет и ты не удержишься — потащишь всех вниз. — Тогда не лучше ли быть одному? — буркнул он, боковым зрением замечая, что Се Лянь направился к лестнице. — Чтобы другие... не пострадали? Принц ласково ему улыбнулся. В выборе сына он сомневался всё меньше. Он положил руку на перила, стряхивая с них осколки стекла. — А тебе бы хотелось? — Нет. Ответ был быстрым, Сакура почти над ним не задумывался. Возможно, дело в том, что этот город сумел за неделю поменять его до мозга костей, а может, он ничего и не менял. Возможно, это что-то уже давно было в нем, и ученики Фурин просто вставили ключ в нужную скважину, чтобы открыть дверь к его сердцу. — Вот и славно. Подожди немного, я сейчас вернусь. Он поднялся наверх, а Сакура опустился на пол у стены, предварительно убедившись, что там нет осколков. Сидел он очень осторожно. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в пояснице, а мышцы ног слегка дрожали от перенапряжения. Он чувствовал себя так, будто вчера участвовал в уличной драке с полусотней противников, а не проводил время с возлюбленным. Он корил себя за то, что не подумал узнать об этом побольше. И пусть он действовал под влиянием момента, о последствиях почему-то не подумал. Во время самого секса он не чувствовал такой уж боли — сказывалось утомление от подпитки Хаято его силами и всплеск гормонов, но сейчас допущенные в процессе ошибки больно били по телу. — Вот, держи, — Се Лянь спустился с лестницы с небольшой стопкой одежды в руках. Судя по фасону и размерам, принадлежала она Суо. — Переоденься, не в пижаме же ходить. — У меня есть одежда, Хаято принес коробки, — буркнул Сакура. — Если мой супруг увидит, в каких вещах ты разгуливаешь, А-Хуану придётся выслушивать еще и за то, что не позаботился о тебе в плане гардероба. А сейчас это последнее, что ему нужно. — Сами-то постоянно только в белом ходите, — проворчал Сакура, принимая одежду и поднося её к лицу, непроизвольно вдыхая аромат. Он даже никогда не задумывался о том, как пахнет его одноклассник. От него всегда веяло чем-то свежим и приятным, но эта одежда пахла благовониями для храмов, судя по запаху — довольно дорогих и качественных. — Хаято бывает в храмах? — Иногда. — Я и не знал, что он верующий, — юноша стянул пижамную кофту через голову и, видя рассеянное выражение лица мужчины, вспыхнул. — Эй, я типа ничего не имею против. Это... осуждать не буду, просто так спросил. — Ты такой милый, когда краснеешь, Сакура. — Да блять, и вы туда же! — Ты слишком много материшься для ребёнка. Пойдём, я лучше сделаю тебе чаю. — Я НЕ РЕБЁНОК! Се Лянь тихо засмеялся, но спорить не стал. Вместо этого он пошел на кухню, и Сакура, бурча себе под нос, последовал за ним. Когда они вышли на улицу, держа каждый по чашке ароматного чая, город уже просыпался. Первые лучи солнца золотили крыши, где-то вдалеке лаяла собака, и жизнь казалась почти обычной. Почти.