Кораллово-красный

Телефон завибрировал на деревянном настиле рядом с бедром. Сакура сидел на крыльце дома Суо, свесив ноги в сад, и курил уже вторую сигарету. Дом за спиной стоял тихий и пустой: Се Лянь не возвращался с утра, а котёнок, появившийся из ниоткуда, исчез так же внезапно, как и появился, оставляя юношу наедине с его собственными мыслями. Он давно не брался за сигареты — решил бросить при переводе в Фурин, — однако сейчас почему-то почувствовал острую необходимость в никотине; благо сигареты из его сумки, которая лежала в комнате Хаято, никто не выбросил. Вечерело. Небо над городом окрасилось в бледно-розовый и серый, в саду пахло мокрой землёй и чем-то цветущим, а где-то за оградой шумел город — далёкий, равнодушный, не имеющий к этому дому никакого отношения. Юноша взял телефон. На экране отобразился неизвестный номер, который внесён в список контактов не был, хотя вряд ли это мог быть кто-то, кроме Се Ляня. Сакура провёл большим пальцем, прижал трубку к уху и выдохнул дым в сторону. — Да? — Сакура. — Голос у Се Ляня был уставший, но спокойный — тот самый тон, от которого у Харуки всегда внутри что-то затихало. — Ты сейчас у нас? — Ага. Что-то случилось? — Вроде того. Хаято возвращается домой. — Се Лянь сделал короткую паузу. — Я хотел попросить тебя присмотреть за ним. У него была... травма, ты же знаешь. Последние два дня он провёл в постели. Сейчас ему уже лучше, но сохраняется слабость. Сакура затянулся и кивнул — сам себе, потому что Се Лянь его не видел. — Что за травма? Вы так и не объяснили нормально. — Ему пытались вытащить лисью жемчужину. Это влияет на сущность кицунэ, и он может быть немного... не похож сам на себя некоторое время. Сакура замер. Сигарета застыла на полпути ко рту. На секунду в голове стало пусто и тихо — а потом откуда-то изнутри поднялось знание. Не воспоминание. Не картинка. Просто знание — ясное, точное, холодное, — которое лежало в нём всегда, хотя Сакура не помнил, чтобы кто-то ему это рассказывал. Лисья жемчужина. Источник силы кицунэ. Если её вытащить — кицунэ умрёт. Не сразу. Медленно. Жар. Слабость. Долгое, изнурительное угасание. Как цветок, у которого обрубили корень. — Сакура? Ты слышишь? — Ага, — сказал он вслух. Голос прозвучал ровно, почти нормально. — Слышу. Жемчужина. А внутри билось: откуда. откуда я это знаю. блять. откуда. — Её не достали, — продолжал Се Лянь. — Хуа Чэн успел вмешаться. Но организм истощён, и слабость сохранится ещё на пару дней. В холодильнике есть бульон — я сварил утром. Проследи, чтобы он поел, хорошо? Ты тоже поешь, если будет что-то нужно, деньги в прихожей на второй полке шкафа, закажи себе что-нибудь или купи. — Ага, — повторил Сакура. Откуда я знаю, что лисья жемчужина убивает кицунэ, если её вытащить. Я не знаю ни одного кицунэ. Я вообще с ёкаями не общаюсь. Кроме Хаято. И его отцов. Но мне никто этого не рассказывал... — Спасибо, милый, — ласково отозвался принц. — Ты хороший мальчик. — Ага, — сказал он в третий раз, потому что мозг всё ещё был занят другим. — То есть... да. Без проблем. Присмотрю. — Я скоро вернусь. Если что-то понадобится — звони. — Угу. Се Лянь отключился. Сакура опустил телефон и уставился в сад. Сигарета дотлела до фильтра и обожгла пальцы. Юноша машинально затушил её о перила и швырнул окурок в жестянку, которую сегодня определил в мусор. В саду темнело. Пахло мокрой травой и цветами, названия которых Харука не знал. Где-то далеко прокричала птица — не ворона, не голубь, кто-то третий, — и замолчала. Харука сидел и смотрел на калитку, которая покачивалась от ветра, и пытался понять: откуда. Откуда он знает про жемчужину? Откуда он знает, что после извлечения кицунэ умирает не сразу — что сначала жар, потом слабость, потом сон, из которого можно не проснуться? Сакура не гуглил это, не читал в учебниках, не слышал ни от кого из знакомых. Это знание просто всплыло, как рыба из тёмной воды, и теперь не уходило обратно. Бывает же. Нахватался где-то. Может, в детстве по телеку показывали. Или во сне приснилось. Или... Но он знал, что это неправда. Он знал, что это знание — не из телевизора, не из сна. Оно было старым, очень старым, таким старым, каким не могло быть у него — простого мальчишки, выросшего в пригороде, не видевшего ничего, кроме уличных драк и школы. Сакура помотал головой, потом достал из кармана пачку, вытащил было сигарету — и остановился. А что ему сказать Хаято при встрече? Всё ли с ним хорошо? Чёрт возьми. Харука затянулся глубоко, прикрыв глаза, и выпустил дым в сторону — медленно, лениво, как делал всегда, когда пытался успокоить нервы. Сигарета тлела между пальцев, уже третья за час, и юноша даже не заметил, как она догорела почти до фильтра. В этот момент скрипнула калитка. Сакура поднял голову — и замер. Хаято шёл по садовой дорожке, и красное ханьфу струилось до самой земли, переливаясь в сумеречном свете, как жидкий огонь. Широкие рукава колыхались при каждом шаге, подхватывая ветер, а пояс — широкий, тёмно-золотой — перехватывал тонкую талию, и серебряная вышивка по вороту вспыхивала искрами, когда свет фонарей падал на шёлк. Необычного цвета волосы как будто стали длиннее и теперь доходили до плеч, лицо было бледным, но не болезненным — фарфоровым, как у старинных статуй. Повязки на нём не было, поэтому правый глаз смотрелся особенно безжизненно. Сакура забыл про сигарету. Она так и осталась у него во рту — дымящаяся, почти докуренная. Сакура просто смотрел. В голове было пусто и горячо. Хаято подошёл ближе и остановился прямо перед ним, и вблизи стал ещё красивее: ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были чуть приоткрыты, а от него пахло чем-то тёплым и пряным — как воздух после грозы. — Ты так и будешь сидеть с сигаретой во рту? — спросил он. Голос прозвучал мягко, почти ласково. Сакура моргнул, с трудом отвёл взгляд, вытащил сигарету изо рта и затушил её о перила. Пальцы чуть дрогнули. Сакура кашлянул, потёр затылок и снова поднял глаза на Хаято. — Блин, — сказал Сакура. — Ты… ну… это… красиво. Очень. Я даже… растерялся. Хаято улыбнулся — уголками губ, тепло и без насмешки. — Правда? — переспросил он. — Мой баобэй, который всегда знает, что сказать? Чудеса. — Ну бывает, — буркнул Сакура, чувствуя, как горят уши и вспыхивают румянцем щёки. — Не каждый день ты в таком… в этом… как его. В общем, тебе идёт. Очень. — Спасибо. — Хаято протянул руку и коснулся пальцами его подбородка. Сакура замер. Хаято провёл большим пальцем по его нижней губе — легко, едва касаясь, — стирая след от сигареты. Движение вышло медленным, нежным, почти задумчивым. — Я скучал по тебе. Сакура выдохнул — сам не заметил, что задерживал дыхание. Он накрыл ладонь Хаято своей и прижал к щеке. Сакура сделал это неосознанно и сам не понял как и зачем, но высокая температура кожи приятно грела. — Я тоже, — сказал Сакура хрипло. Сакура поднялся, шагнул вперёд и обнял Хаято — крепко, зарываясь носом в изгиб его шеи. Красный шёлк скользнул под пальцами — гладкий, прохладный. Хаято обнял его в ответ и тихо выдохнул куда-то в плечо. — Ты, кажется, стал ещё сильнее за пару дней, — улыбнулся он, прикрывая глаза. — А ты красивый, — ответил Сакура, не поднимая головы. — Я аж забыл, как дышать, когда тебя увидел. Хаято тихо рассмеялся — не насмешливо, а как-то очень тепло, словно это было лучшее, что он слышал за весь день. Он положил ладонь на затылок Сакуры и притянул его чуть ближе. — Я рад, что вернулся, — сказал он. Сакура ничего не ответил. Просто сжал его крепче. Цикада затихла. Сад дышал влажной травой и ночными цветами. А двое стояли на крыльце, и мир вокруг них перестал иметь значение на какие-то несколько минут. Потом Сакура повёл его на кухню — разогрел бульон, налил в глубокую тарелку и поставил перед Хаято, а сам устроился напротив, подперев щёку кулаком. Есть Сакура не собирался — просто смотрел, как Хаято медленно, почти лениво подносит ложку к губам, и ждал. — Ну, — сказал Сакура наконец, когда тишина затянулась. — Рассказывай давай. Где ты был всё это время? Я тут сидел, как дурак, места себе не находил. Хаято отложил ложку и промокнул губы салфеткой — даже на больничной диете он умудрялся выглядеть так, будто обедает в ресторане с мишленовскими звёздами. — В призрачном городе, — сказал он. — Это что-то вроде пристанища для ёкаев. Огромное пространство, скрытое от человеческих глаз. Там своя атмосфера, своя энергия — для таких, как я, она целебная. После ранения меня перенесли туда, потому что здесь, в мире людей, я бы восстанавливался в несколько раз дольше. Сакура нахмурился: — Погоди. Тебя ранили — и вместо больницы потащили в какой-то подземный город? — Призрачный, — терпеливо поправил Хаято. — И это не подземный. Он существует параллельно нашему миру. И там намного безопаснее, чем в любой человеческой больнице. Представь себе место, где воздух сам по себе лечит, где демоническая энергия настолько плотная, что раны затягиваются прямо на глазах. Я провалялся в постели первые сутки, а потом уже мог ходить. Ну и отец, конечно, меня лечил. — Хм, — Сакура потёр подбородок. — Звучит как какая-то магическая хрень. — Потому что это и есть магическая хрень, — Хаято слабо улыбнулся. — Но она работает. Там я был в порядке. Почти. А когда вернулся сюда — сразу почувствовал разницу. Здесь энергия разреженная, не такая плотная. Поэтому слабость и возвращается. Организм отвык. — Так тебе там лучше было? — Сакура нахмурился сильнее. — Может, надо было остаться? — Нет. — Хаято покачал головой. — Я не мог там оставаться. Во-первых, восстановление — это не только про тело. А во-вторых, я очень скучал по своему золотку, как же можно было дольше, чем нужно, оставлять тебя одного? Сакура отвёл глаза и кашлянул в кулак. — Ну, — сказал он. — Вернулся — и ладно. Ешь давай. А то бульон остынет. Однако эти слова на демона-лиса никак особо не повлияли: Хаято вяло водил ложкой в тарелке, бульон почти не убывал. Хаято делал глоток, морщился — едва заметно, но Сакура заметил, — и откладывал ложку, чтобы передохнуть. Его кадык дёргался при каждом глотке, а пальцы, сжимающие ложку, чуть подрагивали. — Ты почти не ешь, — сказал Сакура. Он сидел напротив, подперев щёку кулаком, и хмурился всё сильнее с каждой минутой. — Не могу. — Хаято отложил ложку и прижал пальцы к виску, будто это помогало справиться с болью. — Глотать больно. После того, что случилось с шеей… горло тоже пострадало. Проходит, но медленно. Сакура стиснул зубы. Под столом его колено заходило ходуном — нервный тик, от которого он не мог избавиться с детства. Сакура помолчал, потом подался вперёд, упёрся локтями в стол и вперил в Хаято тяжёлый взгляд. — Кто. Кто тебя ранил. И почему. Хаято поднял на него глаза и долго смотрел — спокойный, собранный, но в глубине зрачков пряталось что-то, чего Сакура раньше не видел. Усталость пополам с осторожностью. Так смотрят люди, которые знают больше, чем говорят, и не уверены, стоит ли говорить вообще. — Это сложно, — сказал он наконец. — А я никуда не тороплюсь. — Сакура откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Его челюсть была сжата так, что желваки проступили сквозь кожу. — Ты два дня лежал в отключке. И я хочу знать, кому за это разбить лицо. Хаято с лёгкой улыбкой опустил взгляд в тарелку. Его пальцы медленно вращали ложку — просто чтобы занять руки. Свет лампы над столом падал на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже. Молчание затянулось настолько, что Сакура уже открыл рот, чтобы повторить вопрос, — но Хаято заговорил первым. — Есть вещи, о которых мне пока нельзя говорить. Не потому, что я тебе не доверяю. — Он поднял глаза и посмотрел прямо, без увёрток. — А потому, что это касается не только меня. Там замешаны другие ёкаи. И последствия могут быть серьёзными, если я начну рассказывать. Я прошу тебя просто… подождать. — Другие, — повторил Сакура. Он подался вперёд, упёрся ладонями в стол и прищурился. — Какие ещё другие? Те двое, которые тут всё разнесли? Эндо и Чика? Хаято поднял голову. В его взгляде мелькнуло удивление — лёгкое, почти незаметное. Бровь чуть приподнялась. Пальцы, вращавшие ложку, замерли. — Откуда ты… — Нирэи сказал, — перебил Сакура. — В школе. Пока тебя не было. Он их видел, кажется. Сказал, что они какие-то мутные и что это они к тебе приходили в ту ночь. Ну, я и сложил. — Сакура развёл руками, будто это было очевидно. — Так это они тебя? Хаято молчал несколько секунд. Потом его плечи чуть опустились — неуловимо, почти незаметно. Он медленно кивнул. — Они. — Он отвёл взгляд, и его голос стал тише. — Но я правда не могу рассказать всего. Пока не могу. Просто поверь мне. Сакура смотрел на него — на бледное лицо, на тени под глазами, на то, как пальцы Хаято чуть подрагивали, сжимая ложку, — и чувствовал, как внутри закипает ярость. Слепая, горячая — та, от которой кулаки сжимались сами собой, а перед глазами вставала красная пелена. Где-то в груди что-то сжалось — тугое, горячее, требующее выхода. Сакура хотел вскочить, ударить кулаком по столу, заорать: «Почему ты молчишь?! Почему ты мне не сказал?!» — но вместо этого просто сжал кулаки под столом и медленно, очень медленно выдохнул. Нельзя. Не сейчас. Не на него. — Ладно, — сказал Сакура глухо. — Я подожду. Потом-то расскажешь? — Возможно, — Хаято слабо улыбнулся — одними уголками губ, бледно, почти прозрачно. — А сейчас… у меня есть просьба. — Какая? Хаято отложил ложку. Металл звякнул о керамику — тонкий, одинокий звук в тишине кухни. Он посмотрел на Сакуру — прямо, серьёзно, без тени обычной иронии. Его взгляд скользнул по лицу Сакуры, задержался на его глазах, опустился ниже — к шее, туда, где под воротом футболки ещё угадывался бледный след от прошлого укуса, — и вдруг стал другим: глубже, тяжелее. — Подойди ко мне, — сказал он. — Пожалуйста. Сакура нахмурился. Между бровей залегла складка. Он не понимал, что задумал Хаято, и это непонимание заставляло его медлить. Но всё же Сакура поднялся — стул скрипнул по деревянному полу, — обошёл стол и встал рядом с Хаято. Близко. Глядя на него сверху вниз. Стоял, засунув руки в карманы, и хмурился. — Чего ты хочешь? — Ничего такого. — Хаято протянул руку и взял его за запястье. Пальцы были прохладными, но хватка — мягкой, почти нежной. Он потянул Сакуру на себя — легонько, без усилия, просто обозначая желание. — Побудь рядом. Ближе. Сакура сделал ещё полшага — теперь он стоял вплотную, колени упирались в край стула, на котором сидел Хаято. Сакура смотрел на него с лёгким подозрением, но руку не убирал. Хаято поднялся — медленно, плавно, — и красный шёлк ханьфу скользнул по его телу, заструился складками, поймал свет кухонной лампы и отбросил его обратно алыми бликами на стену. Сакура на секунду забыл, как дышать. В голове мелькнуло: «Охренеть, он правда как божество». Но вслух Сакура ничего не сказал — только сглотнул. Хаято это заметил. Его губы дрогнули в лёгкой улыбке, но он не стал комментировать. Вместо этого он поднял руку и коснулся пальцами шеи Сакуры — того самого места, где ещё виднелся бледный, почти сошедший след от укуса. Погладил — легко, задумчиво. — Скажи мне, — произнёс он тихо, и его голос прозвучал ниже обычного, глубже, — как ты себя чувствовал? После того раза. Сакура замер. Его спина напряглась, будто через неё пропустили ток. Сакура не отвёл взгляда, но в его глазах мелькнуло что-то растерянное — казалось, к такому вопросу он был совсем не готов. Хаято не давил. Просто ждал. Его пальцы всё ещё лежали на шее Сакуры, мягко поглаживая старый след. — Ты про что вообще… — начал Сакура, но осёкся, потому что Хаято чуть наклонил голову и посмотрел на него так, что врать сразу расхотелось. — Ты прекрасно знаешь, про что. — Его большой палец провёл по выступу ключицы, едва касаясь. — Я тогда был не самым… лучшим любовником. Мне нужно было напитаться силой, и, кажется, я с этим переборщил. Сакура молчал. Его кадык дёрнулся. Сакура отвёл взгляд — в сторону, в окно, в темноту сада, куда угодно, только бы не смотреть в эти глаза, которые видели его насквозь. — Ну… — сказал он наконец хрипло. — Нормально. — Нормально? — Хаято чуть приподнял бровь и склонил голову к плечу. — Я искусал тебя, как дикий зверь, и заодно вытянул из тебя столько жизненной силы, что ты после этого проспал полтора суток. Ты уверен в своём ответе, золотко? Сакура стиснул зубы. Его уши предательски загорелись, и Сакура знал, что Хаято это видит — не мог не видеть, потому что они стояли так близко, что их дыхание смешивалось. Сакура молчал. Хаято молчал тоже. А потом Сакура шумно выдохнул, поднял руку и потёр затылок — резко, нервно, как делал всегда, когда не знал, куда девать эмоции. — Ладно, — сказал Сакура. — Ладно, хорошо. Тебе честно? Было больно. — Он наконец поднял глаза. — Реально больно. У меня шея горела, будто её огнём прижгли, и я реально думал, что сдохну, когда проснулся на следующее утро и не мог встать с кровати без того, чтобы голова не закружилась. — Сакура помолчал. — Но в то же время… — Он осёкся. — В то же время? — переспросил Хаято. — В то же время это было… не знаю… — Сакура снова отвёл взгляд, но теперь в его голосе прорезалось что-то упрямое. — Я не жалею. Типа если это тебе помогло, то мне нормально. Сакура замолчал и резко выдохнул, будто только что скинул с плеч что-то тяжёлое. Поднял глаза на Хаято — сердито, почти вызывающе, как будто ждал, что тот сейчас начнёт смеяться. Но Хаято не смеялся. Он смотрел на Сакуру — и в его взгляде не было ни насмешки, ни иронии. Только что-то глубокое и тёплое. — Ну не жалею. И что? — Сакура нахмурился. — Хочешь — смейся. Мне плевать. — Я не смеюсь. — Хаято поднял руку и коснулся его щеки — легко, кончиками пальцев. — Я просто… рад. Сакура замер. Потом накрыл его ладонь своей и сжал — молча, без слов, потому что слова кончились. Они перешли в гостиную. Хаято сел на диване с идеальной осанкой и кружкой остывшего чая, и голос его звучал слишком ровно — так ровно, что у Сакуры от этого спокойствия сводило зубы. Он повернулся на секунду к своему заму, что бы о чем-то спросить, но тут разглядел рластырь на шее юноши. – Чё с шеей? – М? – отозвался демон-лис, полнося к губам чашку, но тут же её отставляя, а потом улыбнулся – Ах, это... Сакура стоял напротив и молча смотрел на эту улыбку, не зная, чего хочется больше: разбить ему лицо или поцеловать. Оба варианта казались одинаково заманчивыми. — Это просто царапина, — добавил Хаято. — Небольшая ранка, баобэй, и она уже почти зажила. Моему золотцу не о чем... — Заткнись. Хаято моргнул, но рот закрыл. Сакура выдохнул — коротко, резко, как перед дракой, — и шагнул к дивану. Не остановился, не замер в нерешительности. Просто пересёк расстояние между ними в два шага, развернулся и сел Хаято на колени — тяжело, уверенно, как садятся на своё место. Сакура старался не сжимать его бёдра слишком сильно, помнил, что Хаято еле держится, — но и слезать не собирался. Хаято напрягся. — Что ты делаешь? — спросил он. В его голосе впервые за вечер проскользнуло что-то помимо иронии — лёгкая, едва заметная трещина. — Проверяю, — ответил Сакура и усмехнулся, глядя на него сверху вниз. — А ты думал, я чай с тобой просто так пришёл пить? Мне что, заняться больше нечем? Одной рукой Сакура перехватил запястья Хаято — оба сразу — и поднял их вверх, над его головой. Движение было быстрым, точным, отработанным: Хаято не успел ни отдёрнуться, ни воспротивиться. Его спина вжалась в спинку дивана, кружка выпала из пальцев и покатилась по подушке, расплёскивая остатки чая на обивку. — Золотце, — Хаято дёрнулся, но Сакура держал крепко. — Это лишнее. Правда. Я же сказал... — А я сказал — завали ебало, дурацкий лис. — Сакура наклонился ближе, глядя ему прямо в глаза. — Ты мне ещё тут повыступай. Я всё это время место себе не находил, думал, ты там сдох где-нибудь. А ты тут сидишь с этой хернёй на шее и строишь из себя бессмертного. Хуй там. Свободная рука Сакуры потянулась к шее Хаято — медленно, очень медленно. Пальцы коснулись края пластыря — того самого плотного марлевого квадрата, который белел на коже на середине шеи, — и замерли. Сакура чувствовал, как под его пальцами бьётся пульс Хаято — быстро, слишком быстро, как у загнанного зверя. — Нервничаешь? — хмыкнул Сакура. — Ты сидишь у меня на коленях и держишь мои руки, — отозвался Хаято сдавленно. — С чего бы мне нервничать. — Трави свои байки тому, кто в них поверит. Сакура начал отклеивать пластырь — осторожно, край за краем. Липкая лента отходила от кожи с тихим, влажным звуком, и каждый миллиметр давался Хаято с трудом: он не стонал, не жаловался, но дыхание его становилось всё более частым, а пальцы, которые Сакура всё ещё сжимал над его головой, подрагивали. Сакура чувствовал это своей ладонью — эту дрожь, которую Хаято не мог контролировать, — и что-то внутри него сжималось в ответ. — Ты пропал, — сказал Сакура хрипло, не отрываясь от своего дела. — На два чёртовых дня. Ни звонка, ни сообщения, ни одной, блять, весточки. Хотелось бы набить тебе ебало, но Се Лянь запретил. Для Хаято стало приятным сюрпризом, что Сакура считается с мнением его отца, — хотя слова Се Ляня вообще-то было сложно игнорировать, такой уж он человек. — С каких пор ты его слушаешься? — спросил Хаято, и в его голосе мелькнула та самая насмешливая нотка, лёгкая, как касание шёлка. — Моему золотцу не всё равно на слова моего отца? Сакура на секунду замер, уставившись на него исподлобья, потом кашлянул — коротко, сухо — и покачал головой. — Твой отец, — сказал Сакура, — единственный человек в этом ёбаном мире, которому я не могу послать нахуй. Он меня кормит и ночевать пустил. — Ты как кот, которого подобрали с улицы, — вырвалось у демона-лиса. — Ёкаям слово не давали. Сакура дёрнул пластырь — не грубо, но резко, одним движением, потому что если бы он медлил ещё хоть секунду, то не сделал бы этого вообще. Марля отошла от кожи с влажным чмокающим звуком. Хаято выдохнул сквозь зубы — не закричал, нет, — но его тело дёрнулось под Сакурой, и пальцы сжались в кулаки над головой. Сакура увидел рану и замер. Это была не царапина. Круглая, воспалённая, с рваными краями, которые только начали затягиваться. Кожа вокруг покраснела и припухла, а в центре темнела запёкшаяся кровь. Кто-то вырезал что-то из шеи Хаято — что-то, что было там, что-то, что было частью его. Сакура смотрел на эту рану и чувствовал, как внутри одновременно взрываются ужас и ярость — слепая, горячая, требующая выхода. Ему хотелось избить Хаято прямо здесь, прямо сейчас: за то, что молчал, за то, что позволил кому-то сотворить с собой такое, за то, что сидит тут с этой своей улыбочкой, пока у него на шее зияет дыра. Но нельзя. Нельзя, потому что Хаято — бледный, истощённый, едва живой — сидел под ним, и его пульс бился часто-часто, а ресницы подрагивали. Он аккуратно вернул пластырь на место, пригладив его пальцами, что бы лучше прилип. Юноша отпустил его запястья — медленно, почти нехотя. Его пальцы коснулись шеи Суо — не раны, а кожи вокруг неё, едва ощутимо. Харука обвёл воспалённый круг по краю кончиками пальцев, и Хаято вздрогнул. — Прости, — сказал Сакура. Голос прозвучал глухо, незнакомо. — Я не хотел... сделать больно. — Ты не сделал, — насмешливо отозвался Хаято. Сакура покачал головой, нахмурился, но ничего не ответил. Он смотрел на рану — и ненавидел. А потом ярость схлынула — так же резко, как появилась, — и на её место пришло что-то третье. Сакура никогда никого не любил. Его не любили — не баловали лаской, не гладили по голове перед сном. Он не знал, как называется то, что разливается под рёбрами теплом, когда Хаято смотрит на него снизу вверх. Не знал, но чувствовал — кожей, горлом, кончиками пальцев, всё ещё лежащими на чужой шее. Сакура любил Хаято — без объяснений, без причины, без надежды, что это взаимно. Просто любил. И от этого было страшнее, чем от любой раны. Сакура наклонился вперёд и поцеловал Хаято — жёстко, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Хаято ответил — на секунду, на один короткий удар сердца, — его губы были тёплыми, податливыми, и Сакура почти поверил, что сейчас всё будет как обычно. А потом Хаято упёрся ладонью ему в грудь и отстранил — мягко, но уверенно. Сакура замер. Его лицо — в каких-то жалких сантиметрах от лица Хаято — сначала выражало недоумение, потом неверие. А потом брови Сакуры сошлись на переносице, и в разноцветных глазах вспыхнула обида — детская, жгучая, тщательно замаскированная под ярость. — Ты охренел? — выдохнул Сакура, отдёргиваясь, но только для того, чтобы возмущённо вскинуть руки. — Да ты... ах ты неблагодарная скотина! Я, блять, тут с ума схожу двое суток, я сижу у твоего отца и делаю вид, что всё в порядке, пока ты там валяешься с дырой в шее! Я еле сдерживаюсь, чтобы не разнести полгорода в поисках тех, кто это сделал! И когда ты возвращаешься, я вижу эту херню, — Сакура ткнул пальцем в сторону раны, — и я ещё держу себя в руках, хотя вообще-то мне хочется тебя задушить за то, что ты молчал! А теперь ты сидишь тут и не даёшь мне тебя целовать?! — Именно так, — произнёс Хаято всё с тем же убийственным спокойствием. — Почему?! — От тебя пахнет сигаретами. Сакура моргнул. Открыл рот, закрыл, снова открыл. Он был настолько возмущён, что на секунду потерял дар речи — вещь, которая случалась с ним примерно никогда. — Ты... из-за сигарет? — переспросил Сакура. — Из-за ёбаных сигарет?! — Я бы попросил не материться у меня над ухом, но да, из-за сигарет. — Хаято чуть склонил голову набок, разглядывая его с выражением лёгкого, почти неуловимого превосходства. — Я не собираюсь целоваться с пепельницей. — Я не пепельница! — Рад, что ты признаёшь это. Тогда иди почисти зубы. Сакура уставился на него: грудь вздымалась, пальцы сжимались в кулаки, на скулах ходили желваки. Сакура был зол, унижен — но где-то глубоко внутри счастлив, потому что Хаято был жив и сидел тут, рядом. — Я сказал тебе заткнуться, — проговорил Сакура. — Ты повторяешься. — Пошёл нахуй. — Обязательно. Сразу после того, как ты почистишь зубы. Сакура чертыхнулся, слез с его колен и направился в ванную, на ходу бормоча себе под нос всё, что он думает о лисах, лисьих отцах и дурацких одноглазых ёкаях, которые не дают себя целовать из-за каких-то несчастных сигарет. Хаято проводил его взглядом, улыбнулся — мягко, почти незаметно — и откинулся на спинку дивана, впервые за вечер позволив себе расслабиться. Из ванной донеслось раздражённое: — У тебя паста закончилась! — В шкафчике, — отозвался Хаято, не открывая глаз. — Верхняя полка, за зеркалом. Там же новые зубные щётки, возьми себе одну. Суо закрыл глаза. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и слушал, как в ванной шумит вода и гремит зубная щётка. Усталость наваливалась тяжёлой волной, но где-то под ней пульсировало тихое, почти забытое чувство. Сакура пришёл. Сакура ждал. Сакура убрал дом — он заметил, едва переступив порог: заметил и залатанное окно, и вытертые полы, и цветы в вазе, которые мог сорвать только он. Сакура сидел на крыльце и курил, потому что не знал, чем ещё занять руки. И Хаято чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и невозможное. А Сакура в это время стоял над раковиной, сплёвывал мятную пену, хмурился своему отражению в зеркале и думал. Он думал, что Хаято сегодня какой-то не такой — не тот, что неделю назад, не тот, что всегда. В нём появилось что-то новое, едва уловимое, как привкус на языке. Се Лянь предупреждал: травма, слабость, перенесённый шок — характер может немного измениться. Так что Сакура не придавал этому особого значения. Подумаешь... Выжил — и ладно. Остальное приложится. Но всё же, вытирая руки и выходя из ванной, Сакура поймал себя на мысли, что этот новый Хаято, со странной молчаливостью и ещё более долгими взглядами, цепляет его ещё сильнее. Когда Сакура вернулся, Хаято стоял у комода и как раз собирался снять ханьфу — красный шёлк уже сполз с одного плеча, открывая бледную кожу и край пластыря на шее, — но остановился, заметив Сакуру. — Ты чего? — спросил он, обернувшись. Сакура сглотнул. Свет лампы падал на красный шёлк, и тот переливался алым и золотым, струился по телу Хаято, как жидкий огонь. — Не снимай, — сказал Сакура хрипло. Хаято приподнял бровь: — Что? — Ханьфу. Не снимай. — Сакура шагнул ближе. — Ты в нём такой… ну, ты видел себя в зеркале? Это вообще… нет, не снимай. Оставь. Пожалуйста. Хаято моргнул — и на секунду в его глазах мелькнуло удивление. Сакура редко просил, ещё реже — так прямо, без колкостей и мата. И он смотрел на Хаято сейчас с таким выражением, что отказать было невозможно. Сакура подошёл вплотную, положил ладони на талию Хаято поверх широкого пояса и притянул его к себе — без слов, без колкостей. Просто взял и притянул. Хаято подчинился, но ровно на секунду, а потом его руки легли на плечи Сакуры, и он потянул его к дивану с другим намерением: развернуть, уложить, взять инициативу в свои руки. Сакура почувствовал это движение, этот знакомый нажим, и внутри вспыхнуло: «Ну уж нет». Сакура упёрся ладонями в грудь Хаято и толкнул — не сильно, но достаточно, чтобы тот сделал шаг назад и упёрся бёдрами в подлокотник дивана. Хаято вскинул бровь. — О? — только и сказал он. Сакура ничего не ответил, просто шагнул вперёд, снова сокращая расстояние, и поцеловал его — настойчиво, глубоко. Запустил пальцы в волосы на затылке и сжал, не давая Хаято перехватить контроль. Тот ответил с готовностью, с жаром, и его руки тут же скользнули под футболку Сакуры, прошлись по спине, прижали ближе. Сакура выдохнул в поцелуй и толкнул его снова — теперь уже на диван. Хаято упал на подушки, красный шёлк разметался вокруг него алыми волнами, и он уже приподнялся на локтях, чтобы потянуть Сакуру на себя, — но Сакура сам опустился сверху, прижал его бёдра своими, не давая перевернуться. — Нет, — сказал Сакура. — Лежи. — Ты сегодня... настойчивый, — заметил Хаято. Голос был ровным, но дыхание уже сбилось, а зрачки расширились. — Ты меня два раза до этого доводил до ручки и бросал, помнишь? — Сакура наклонился и провёл губами по его шее — выше пластыря, туда, где кожа была горячей и гладкой. — Один раз вообще ушёл в самый неподходящий момент. Так что сегодня лежи и не рыпайся. Хаято хотел что-то возразить — Сакура увидел это по его глазам, по тому, как дрогнули губы, — но Сакура не дал. Поцеловал — медленно, тягуче, провёл языком по нижней губе, прикусил легонько. Хаято выдохнул и на секунду замер, забыв о борьбе. Его пальцы, до этого сжимавшие плечи Сакуры, расслабились и заскользили вниз — по спине, по рёбрам, — уже не пытаясь перехватить контроль, а просто принимая. Сакура спустился поцелуями ниже — по подбородку, по шее — и остановился у основания, там, где под кожей бился пульс. Сакура прижался губами к этому месту и потянул — сильно, с нажимом, — оставляя засос. Хаято вздрогнул и стиснул пальцами край его футболки. — Сакура… — выдохнул он. — Ага, — Сакура оторвался от его шеи, посмотрел на результат — тёмное пятно на бледной коже — и хмыкнул. — Так тебе и надо, дурацкий лис. Сакура оставил ещё один засос — ниже, на ключице, потом ещё один — у плеча, там, где шёлк ханьфу сполз и открывал кожу. Хаято не сопротивлялся: его дыхание стало частым и неровным, пальцы сжимались и разжимались, а в глазах плескалось что-то, чего Сакура раньше не видел — растерянность пополам с удовольствием. Он явно не ожидал такой нежности, такой осознанной, самостоятельной, упрямой нежности от того, кто обычно отдавал инициативу ему. Но когда Сакура чуть ослабил хватку, Хаято тут же воспользовался моментом. Его ладонь скользнула Сакуре на затылок, притянула ближе, и их губы снова встретились. Теперь целовал Хаято — глубоко, жарко, с той самой настойчивостью, которую Сакура так хорошо знал. Его бедро скользнуло между ног Сакуры, раздвигая их, и он начал приподниматься, меняя их положение. — Куда? — Сакура упёрся ладонью ему в грудь и снова толкнул обратно, не давая сесть. — Лежи. — А я не хочу лежать, — Хаято усмехнулся, и в его глазах мелькнула та самая лисья искра. — Ты чего такой упрямый сегодня? — Ты на себя посмотри, — парировал Сакура. Они смотрели друг на друга, тяжело дыша. Воздух между ними искрил от напряжения — наполовину борьба, наполовину прелюдия. Хаято провёл ладонью по его бедру и чуть сжал: — Может, компромисс? — Какой? Вместо ответа Хаято резко подался вперёд, поймал губами мочку его уха и прикусил. Сакура охнул, на секунду ослабил хватку — и Хаято тут же перевернул их, меняя местами. Теперь сверху был он. Красный шёлк накрыл их обоих, как шатёр. Хаято посмотрел на Сакуру сверху вниз и улыбнулся — мягко, победно. — Ничья, — сказал он. — Продолжим? Сакура хотел возмутиться, но Хаято наклонился и поцеловал его в уголок губ — легко, почти невесомо, — и всё возмущение куда-то испарилось. А потом Хаято поцеловал снова, на этот раз глубже, жарче, и спустился к шее. Сакура уже не понимал, где заканчивается он и начинается Хаято. Борьба, которая ещё минуту назад искрила между ними — с попытками перевернуть друг друга, с рывками за плечи и сдавленными смешками, — превратилась во что-то другое: более вязкое, более горячее, лишённое проигравших. Хаято снова оказался сверху, и Сакура уже не пытался его скинуть — просто лежал на подушках, дышал тяжело, приоткрыв рот, и смотрел снизу вверх, как красный шёлк ханьфу струится вокруг них алым шатром. А потом Хаято сделал то, чего Сакура не ожидал: приподнял край его футболки — той самой, старой, с растянутым воротом, — и нырнул головой под неё. Ткань натянулась на его затылке, скрывая лицо, и Сакура увидел только макушку — каштаново-красные волосы, рассыпавшиеся по его животу. А потом почувствовал. Губы — горячие, мягкие — коснулись его груди, сначала легко, почти невесомо, и Сакура выдохнул, вцепившись пальцами в край дивана. Хаято поцеловал снова, ниже, провёл языком по рёбрам, прикусил кожу у самого края — не больно, но достаточно, чтобы прострелило током до позвоночника, — и Сакура застонал, выгибаясь навстречу. Под футболкой было темно и душно, пахло их телами и шёлком, и Хаято пользовался этим: целовал, прикусывал, оглаживал ладонями бока, пока Сакура лежал, запрокинув голову, и видел только, как его собственная футболка ходит ходуном от движений Хаято. Ответом ему стал ещё один поцелуй — теперь у самого сердца, долгий, влажный, — и Сакура зажмурился, сжимая пальцами подушку, потому что это было слишком хорошо. Хаято наконец вынырнул из-под футболки — растрёпанный, с припухшими губами и влажными от пота висками. Он помог Сакуре стянуть футболку окончательно, и та полетела на пол. Теперь между ними не было ничего, кроме красного шёлка, который всё ещё держался на плечах Хаято, но уже сполз до локтей. Хаято наклонился и поцеловал Сакуру в губы — глубоко, медленно, — а потом вдруг заскользил вниз. Его губы прошлись по подбородку, по шее, по ключицам, спускаясь всё ниже, и Сакура понял, что Хаято собирается сделать, за секунду до того, как горячее дыхание обожгло низ живота. — Эй. — Сакура схватил его за плечо и довольно грубо отдёрнул вверх. — Какого хуя, по-твоему, ты делаешь? Хаято замер. Поднял глаза — растерянные, всё ещё затуманенные пеленой желания и долгожданной близости. — Я ведь уже делал это для тебя, золотце, у тебя в квартире, помнишь? Сакура приподнялся на локте одной руки, другой отвесив юноше щелбан. Тот растерянно потёр лоб, словно не понимая, что не так. — Ты бульон нормально проглотить не можешь, думаешь, член полегче будет? Совсем в своём Призрачном городе мозги все растерял? Хаято моргнул. Открыл рот — и закрыл. Он явно не ожидал такого напора, не ожидал, что Сакура — его Сакура, который обычно краснел от одного намёка, — сейчас сидит перед ним, нахмуренный, решительный, и говорит таким тоном, будто это он тут главный. — Нет уж, — сказал Сакура и уже разворачивал Хаято к себе, устраиваясь между его ног. — В этот раз — моя очередь. Ты лежишь. Я делаю. — Сакура… — начал Хаято, но осёкся, потому что Сакура уже опустился на колени. Его ладони легли на бёдра Хаято — тёплые, чуть дрожащие, хотя контраст их температур был впечатляющим: сейчас термометр показал бы, что температура демона-лиса на пять градусов выше человеческой нормы. — Я давно хотел, — сказал Сакура, и его голос прозвучал ниже обычного. — Просто ты вечно первый. А тут ты лежишь, и вообще… короче. В этот раз я. Сакура наклонился. Сердце колотилось где-то в горле. Перед ним был Хаято — растрёпанный, в сползшем ханьфу, с пластырем на шее и припухшими губами, красивый до невозможности. Сакура сглотнул и замер, понимая, что не знает толком, с чего начинать. Наверное, всё-таки стоило посмотреть те ссылки, которые в тот раз скинул Нирэи. Хаято смотрел на него сверху вниз. В его глазах всё ещё плескалось удивление: Сакура был решительным, почти дерзким, и это было так неожиданно, что у Хаято перехватило дыхание. — Можешь не делать, если не хочешь, — сказал он тихо. Сакура вскинул голову. Его лицо горело, уши пылали, но челюсть была упрямо сжата. — Хочу. Очень. Просто… стесняюсь. Немного. — Сакура выдохнул. — Ладно. Я попробую. Если что не так — скажешь. Сакура наклонился и коснулся губами головки — просто коснулся, легко, почти невесомо, — и тут же отдёрнулся, будто обжёгся. Хаято издал звук, подозрительно похожий на смешок. Сакура вскинул голову. Его лицо залилось краской до корней волос. — Ты смеёшься?! — Нет, — Хаято закусил губу, но глаза у него смеялись. — Просто ты такой милый. Сакура закатил глаза, всем своим видом показывая Хаято, что он думает о его предпочтениях и о том, что тот считает милым. Сакура снова наклонился, на этот раз медленнее. Взял головку в рот — осторожно, неглубоко, — и провёл языком, пробуя. Солёный, тёплый. Хаято выдохнул и откинулся на подушки, и его пальцы легли на затылок Сакуры — не давили, не направляли, просто касались. Сакура попытался взять глубже — и тут же поперхнулся, закашлялся, отдёрнулся и вытер рот ладонью. — Чёрт, — выдохнул Сакура. Глаза слезились, он и не думал, что это ощущается именно так. Хаято чуть приподнялся на локтях. Его дыхание ещё не выровнялось, грудь вздымалась, но взгляд был мягким. — Не надо так глубоко, — сказал он. Голос звучал низко, с хрипотцой. — Просто в своём ритме. И рукой помогай. Вот так. Он накрыл ладонь Сакуры своей и показал движение. Сакура сглотнул, глядя на их переплетённые пальцы, и вдруг почему-то успокоился. Сакура попробовал снова — теперь не пытался взять много. Его губы сомкнулись вокруг головки, язык прошёлся по нижней стороне — медленно, изучающе, — и Хаято застонал, тихо, глухо. Его пальцы сжались на затылке Сакуры. Сакура продолжил — сбивчиво, неровно, иногда задевая зубами, и тогда Хаято шипел, а Сакура замирал и мычал «прости» с набитым ртом, но не останавливался. Сакура слушал: слушал дыхание Хаято, ловил каждое его движение — как дёргается бедро, как сжимаются пальцы, как сбивается ритм вдохов. — Хорошо, — выдохнул Хаято, и его голос дрогнул. — Золотце… очень хорошо… Сакура ускорился. Его собственная челюсть ныла, но Сакура не обращал внимания. Он чувствовал, как Хаято дрожит под ним, как его дыхание становится рваным, как пальцы сжимаются всё крепче. — Сакура… — голос Хаято сорвался. — Я сейчас… Сакура прижался губами плотнее. Хаято вдохнул — коротко, сдавленно, — его тело выгнулось, и он кончил. Сакура замер, не успевший отстраниться, и тёплая жидкость попала ему на губы и подбородок. Сакура отдёрнулся, закашлялся и принялся вытирать лицо ладонью. Хаято открыл глаза. Он тяжело дышал, на щеках горел румянец, а в здоровом кораллово-красном глазу плескалось что-то тёплое и совершенно беззащитное. Хаято посмотрел на Сакуру — растрёпанного, с мокрым подбородком и красными ушами, — и вдруг, вместо того чтобы откинуться на подушки и закрыть глаза, потянулся к нему. — Иди сюда, — сказал он ласково, всё ещё дыша немного глубже обычного. — Теперь твоя очередь. Сакура моргнул: — Чего? — Я хочу сделать тебе хорошо. — Хаято уже разворачивал его, укладывая на подушки. Красный шёлк ханьфу соскользнул с его плеч окончательно и упал на пол, забытый. — А то не очень красиво, что только я здесь веселюсь. — Но твоё горло… — Существует много разных способов довести до оргазма. — Хаято сел, а потом и вовсе опустил ноги вниз, чтобы спуститься с дивана и направиться к ящику, где, как он знал наверняка, хранилась смазка. — Минет — это не конец человеческих фантазий. Когда Хаято отыскал нужный тюбик и вернулся к возлюбленному, в нос Сакуре ударил запах дыни, который он определённо уже чувствовал сегодня, но сознание вообще отказывалось обрабатывать хоть какие-то мыслительные запросы, поэтому Сакура не стал заострять на этом внимание. Сакура смотрел на него — на то, как масло поблёскивает на длинных пальцах в свете лампы, — и чувствовал, как сердце снова пускается в галоп. Хаято склонился над ним, поцеловал в губы — глубоко, медленно, не торопясь, — а потом скользнул ниже. Его губы прошлись по подбородку, по шее, задержались на ключице, тогда как Сакура не сразу понял, что он собирается делать. А когда понял — его лицо залилось краской. — Ты что… ты же не… — Тише, золотце, — голос Хаято прозвучал приглушённо, и в следующую секунду его пальцы нашли вход в тугое колечко мышц. Сакура вскрикнул. Его бёдра дёрнулись, но Хаято держал крепко. Он работал пальцами — медленно, влажно, с той тщательной нежностью, от которой у Сакуры перед глазами поплыли круги. Это было слишком. Слишком горячо. Сакура чувствовал каждый миллиметр, каждое движение, каждое прикосновение — и не мог сдержать стона. А потом Хаято наконец начал вводить пальцы. Один — осторожно, медленно — скользнул внутрь одновременно с движением языка где-то рядом с соском. Сакура застонал громче и вцепился пальцами в подушку. Хаято двигался плавно, не торопясь, давая ему привыкнуть. Его пальцы проникали всё глубже, в то время как язык по очереди обводил ореолы сосков, губы захватывали их, слегка посасывая и целуя. И от этого двойственного ощущения у Сакуры кружилась голова; Сакура стонал, уже не сдерживаясь. Ощущения наслаивались одно на другое: губы на груди, пальцы внутри, язык, который только что был там, а теперь снова здесь, на его коже. Это было слишком — слишком для него. Хаято добавил второй палец — теперь глубже, — и Сакура всхлипнул. Не от боли — от полноты. От того, как много он чувствовал одновременно. От того, как Хаято смотрел на него — внимательно, нежно, следя за каждой его реакцией. От того, как его пальцы двигались внутри, задевая ту самую точку, от которой перед глазами вспыхивали искры. От того, как его губы снова и снова возвращались к груди. От всего этого вместе. — Непобедимый Сакура Харука, — прошептал Хаято, заметив, как на глазах Сакуры заблестели слёзы. — Пал жертвой собственного разврата. Сакура зажмурился. Слёзы потекли по вискам — не от боли, не от грусти, а от переполнявших его эмоций. Сакура не привык к такой нежности, не привык чувствовать себя настолько уязвимым — и настолько защищённым одновременно. — Я… — начал Сакура и осёкся. Не хватало воздуха или не нашлось слов — Сакура уже не понимал. Все его мысли занимал только Суо. — Моё прекрасное золотце, — Хаято наклонился и поцеловал его в губы — долго, глубоко. — Мой смелый, прекрасный Сакура. Хаято ускорил движения пальцев, и Сакура застонал в поцелуй. Его тело дрожало, бёдра подрагивали. Он чувствовал, как приближается разрядка, — и когда она накрыла его, он вскрикнул и выгнулся дугой. Оргазм прокатился по телу волной — горячей, ослепительной, — и юноша рухнул обратно на подушки, тяжело дыша и всё ещё чувствуя, как по щекам текут слёзы. Хаято вытащил пальцы — медленно, осторожно, не переставая целовать его. Губы скользили по щеке, по виску, по уголку рта — лёгкие, почти невесомые, — но тот уже отвечал на ласку слабо, почти неохотно, словно сил не осталось совсем. Сакура лежал, раскинув руки, и тяжело дышал, глядя в потолок. — Мой ненаглядный возлюбленный удовлетворён? — голос Хаято прозвучал с той самой ленивой, нахальной интонацией, от которой у Сакуры обычно сводило челюсть. Сакура скосил глаза. Хаято лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел на него сверху вниз — всё ещё растрёпанный, со здоровым румянцем, без привычной повязки; казалось, что даже его невидящий глаз заглядывает в самую глубину души. Суо самодовольно улыбался, как кот, который объелся сметаны и теперь разглядывает пустую миску с видом полного превосходства. — Завали, — сказал Сакура. — Тоже мне, герой-любовник. — Мой баобэй разбивает мне сердце… — Хаято театрально приложил руку к груди. — Могу я получить хотя бы капельку благодарности за свой тяжёлый труд? — Благодарности? — Сакура приподнялся на локтях. Его лицо всё ещё горело, на висках блестели капельки пота. — Ты меня чуть наизнанку не вывернул своими пальцами, а потом языком туда же… и теперь ждёшь, что я скажу «спасибо»? — Было бы неплохо, — Хаято чуть склонил голову к плечу. — Но я приму и молчаливое обожание. Сакура застонал и упал обратно на подушки: — Дурацкий лис. Хаято тихонько засмеялся, подаваясь вперёд и касаясь его губ своими — всего на мгновение. Казалось, он совсем забыл, что пару дней назад был на волосок от смерти. Сакура замахнулся на него подушкой, но Хаято перехватил его руку и прижал к дивану, а потом вдруг лёг сверху — не придавливая, но достаточно близко, чтобы Сакура почувствовал жар. Хаято был горячим — нет, он был обжигающим. Его кожа пылала так, будто изнутри его грел какой-то собственный внутренний огонь, и это тепло окутывало Сакуру, проникало под кожу, растекалось по телу. — Блин, — выдохнул Сакура. — Ты горячий. Давя в себе желание ответить с сарказмом на это простое заявление, демон-лис улыбнулся. — После того, как отец снял ограничение, температура тела стала выше. Я ещё не привык, поэтому контролировать сложно. Тебе жарко? Только сейчас Харука заметил, что грудь Хаято полностью чистая: на ней не было ни следа татуировки, которую Сакура видел на нём всего неделю назад. Наверное, с ней и ушло ограничение? Сакура моргнул, пообещав себе, что с этим он разберётся позже. — Немного, — признался Сакура. Он попытался отодвинуться, но Хаято не пустил. — Потерпи, — прошептал Суо, наклоняясь к уху. — Ты такой прекрасно расслабленный и соблазнительный, так горячо дышишь... — Ты извращенец, — беззлобно сказал Сакура. — О-о-о? — ребенок демона и небожителя облизнул губы. — Это говорит мне тот, у кого снесло крышу от моего красного ханьфу? — Ой, завали ебало. Хаято тихо рассмеялся и уткнулся лицом в его шею. Сакура полежал немного, чувствуя, как жар разливается по телу, как сердце постепенно выравнивает ритм, как мышцы расслабляются. Сакура убрал руки от лица и посмотрел на Хаято. Тот лежал рядом — растрёпанный, горячий, нахальный до безобразия, — и всё же в его глазах было что-то бесконечно нежное. И Сакура вдруг понял, что даже это самодовольство, даже эта наглость — часть его. Часть того Хаято, которого Сакура любил. И Сакура не хотел ничего менять. Сакура поднял руку и положил ладонь на спину Хаято — между лопаток, туда, где кожа была особенно горячей. Хаято вздохнул и прижался ближе. Его нос уткнулся в изгиб шеи Сакуры, губы коснулись ключицы — не поцелуй, просто прикосновение, — и он замер. Сакура смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на окно, за которым всё ещё было темно, потом снова на Хаято — и понял, что тот спит. Просто взял и заснул: вот так — сверху, на нём, с рукой, засунутой между подушкой и плечом Сакуры. Его дыхание было ровным и тихим, ресницы не дрожали. Сакура поймал себя на том, что гладит его по спине — медленно, круговыми движениями, — и даже не помнил, когда начал. — Вот ты… — прошептал Сакура, но не закончил. Потому что глаза уже закрывались сами собой. Потому что жар Хаято укутывал Сакуру, как кокон. Потому что сил больше не было — ни на слова, ни на мысли. Только на то, чтобы обнять его покрепче и закрыть глаза.