Кораллово-красный

Вот чего Се Лянь точно не ожидал, так это того, что после его просьбы позаботиться о Суо, он застанет их с Сакурой в таком интересном… положении. Они вернулись под утро. Небо за окнами только начинало сереть, и в доме стояла та особенная, глубокая тишина, какая бывает лишь за час до рассвета. Се Лянь тихо разулся в прихожей, повесил плащ и на цыпочках прошёл в гостиную, чтобы проверить, всё ли в порядке. Хуа Чэн шёл следом — бесшумно, как всегда, — и, кажется, уже предвкушал, что сейчас увидит нечто интересное. Он не ошибся. На диване, в ворохе подушек и старом клетчатом пледе, спали двое. Хаято лежал на спине, раскинув руки, и красное ханьфу — то самое парадное, расшитое серебром, которое он надевал для визита в призрачный город, — было смято до состояния траурной тряпки. Шёлк задрался до бёдер, пояс валялся на полу, рукава свисали с подлокотника. Сакура лежал наполовину на нём, наполовину рядом: его голова покоилась на груди Хаято, одна рука обнимала его за талию, а ноги переплелись так, что уже было не разобрать, где чьи. Се Лянь замер. Его щёки стремительно порозовели, и он уже открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «пойдём, не будем им мешать», но не успел. — Хм, — произнёс Хуа Чэн, оглядывая картину с выражением глубочайшего удовлетворения. — С дорогими вещами можно бы и поаккуратнее обращаться. Се Лянь поперхнулся воздухом. — Сань Лан! — прошипел он, дёргая мужа за рукав. — Что? — Хуа Чэн приподнял бровь, и в его тёмном глазу блеснул знакомый огонёк. — Это ханьфу стоило целое состояние. Шёлк ручной работы, вышивка серебряной нитью. А теперь посмотри на него, гэгэ. Его даже гладить бесполезно — только сжечь и развеять пепел над горой. — Пожалуйста, замолчи… — взмолился Се Лянь. Но было поздно. Хаято зашевелился. Он медленно открыл глаза, не сразу сфокусировал взгляд, а потом увидел родителей, стоящих над диваном с видом музейных смотрителей, и замер. Несколько секунд он просто смотрел на них, потом перевёл взгляд на Сакуру, спящего у него на груди, потом на смятое ханьфу, потом снова на родителей. И вздохнул — длинно, обречённо, как человек, который только что проснулся и уже устал. — Почему вы здесь? — спросил он. Голос был хриплым со сна. — Вы должны быть в Призрачном городе. — Мы волновались, поэтому прибыли сразу, как смогли, — принц неловко улыбнулся. — И, судя по всему, зря, — добавил Хуа Чэн, оглядывая диван. — Ты явно был в надёжных руках. Ну, и не только в руках, судя по потрескавшимся уголкам губ твоего ненаглядного. — Вы могли бы постучать, — заметил Хаято, сдерживая себя, чтобы не повысить голос и не наорать на отца. — В дверь собственного дома? — Хуа Чэн изогнул бровь. — Так и знал, что не нужно было оставлять у нас этого вредителя... Ты хоть знаешь, что пятна с дивана теперь хрен выведешь? Вы хоть бы предохранялись, что ли. Сакура проснулся. Не медленно, не неохотно, не сквозь пелену нежных поцелуев — а резко, рывком, как от удара током. Прямо над его ухом только что произнесли слово «предохранялись», и это слово каким-то непостижимым образом пробилось сквозь сон, сквозь усталость, сквозь блаженное ничего-не-сознаю, и Сакура распахнул глаза. Над ним склонялся Хаято — растрёпанный, с припухшими со сна губами, — и выражение его лица могло бы рассмешить Сакуру в любой другой ситуации. Но не в этой. Потому что за спиной Хаято, в дверях гостиной, стояли Се Лянь и Хуа Чэн. Се Лянь — красный до корней волос, с выражением тихого ужаса на лице, одной рукой вцепившийся в рукав мужа. Хуа Чэн — с таким видом, будто он только что выиграл в лотерею и уже прикидывал, на что потратит выигрыш. Сакура моргнул. Перевёл взгляд на Хаято. Потом на родителей Хаято. Потом на смятое ханьфу, валяющееся на полу. Потом на плед, который едва прикрывал его до пояса — и откуда он только взялся? Потом на собственные руки, всё ещё обнимавшие Хаято за талию. Потом снова на Хуа Чэна. И замер. — Доброе утро, — произнёс Хуа Чэн и сделал глоток чая. — А мы тут как раз обсуждаем важность контрацепции в юном возрасте. И сохранность антикварной мебели. Две темы, не связанные напрямую, но в данном контексте — очень даже. Лицо Сакуры сменило цвет с бледного на ярко-алый за долю секунды. Уши, щёки, шея, плечи — всё вспыхнуло разом, и он почувствовал, как жар заливает его с головы до пят. Сакура дёрнулся, пытаясь сесть и одновременно натянуть плед до самого подбородка, но Хаято держал его за плечо — то ли по привычке, то ли из какого-то запоздалого чувства самосохранения, — и Сакура, застряв в его объятиях и в собственном ужасе, смог только вцепиться в край пледа побелевшими пальцами и выдавить сиплое: — Здрасьте. Хаято посмотрел на него, потом на отца, и в его взгляде промелькнуло что-то среднее между раздражением и обречённостью. — Ты не мог бы не комментировать? — спросил он. — Мог бы, — легко согласился Хуа Чэн. — Но зачем? Это мой дом, мой сын, мой диван и, строго говоря, моё право интересоваться, чем вы тут занимались, пока нас не было. — Сань Лан, — прошептал Се Лянь, глядя куда-то в потолок. — Может быть, мы всё-таки... — Может быть, поставим чай? — закончил за него Хуа Чэн. — Прекрасная идея, гэгэ. И заодно спросим у молодых людей, не хотят ли они завтрак. Энергию, знаешь ли, надо восполнять. Особенно после... — Сань Лан! — ...тяжёлой ночи. Я просто проявляю заботу о своём ненаглядном сыне. Сакура сидел, вцепившись в плед, и мечтал провалиться сквозь диван. Сквозь пол. Сквозь землю. В ту самую яму из сна — там хотя бы не было так стыдно, как здесь. Хаято, заметив его состояние, чуть сильнее сжал его плечо и наклонился к самому уху. — Золотко, давай-ка мы встанем. Тебе действительно не помешает поесть. — Я не голоден, — буркнул юноша. — Ел вчера вечером. Хаято несколько раз недоумённо моргнул, а потом с привычной для него насмешливостью, будто объяснял что-то ребёнку, произнёс: — Это не считается за еду. Сакура нахмурился, пытаясь понять, почему это не считается, — он же съел вчера до прихода Хаято полноценный бенто, — и до него не сразу дошло, о чём говорит демон-лис. — Ах ты ублюдок! Суо со смехом упал на пол после того, как его столкнули с дивана, и хихикал ещё несколько минут под хмурый взгляд своего возлюбленного. До кухни они добирались долго: сначала душ, потом поиски чистой одежды, потом Хаято ещё и пришлось потратить несколько минут на то, чтобы уговорить Сакуру выйти из ванной. Вернее, не уговорить даже, а пообещать, что он лично придушит своего отца, если тот скажет что-то совсем уж непотребное. Сакура слабо верил в эту угрозу, но всё же согласился. Когда они вошли на кухню, Се Лянь уже накрыл на стол: рис, овощи, свежие булочки и чайник зелёного чая, от которого поднимался тонкий пар. Хуа Чэн сидел во главе стола, лениво помешивая свой чай, и выглядел при этом как кот, который только что съел канарейку и теперь прикидывает, не съесть ли ещё одну. На появление юношей Хуа Чэн отреагировал едва заметным движением брови — дескать, явились, голубки. — Доброе утро, — выдавил Сакура, глядя куда-то в район собственных тапочек. — Ещё раз. — Доброе утро, Сакура, — Се Лянь улыбнулся, и улыбка у него была до того тёплой и искренней, что Сакура чуть не споткнулся о порог. Никакого осуждения. Никакого холода. Только тепло. Только «я рад тебя видеть». — Как ты себя чувствуешь? Выспались? Садись, я как раз налил тебе чай. И булочки. Бери, пока горячие. — Я… эм… — Сакура сел за стол, чувствуя, как уши снова начинают гореть. Он ожидал чего угодно: холодного молчания, вежливого осуждения, может быть, даже короткой лекции о правилах поведения в чужом доме. Но вместо этого Се Лянь пододвинул к нему тарелку с булочками и посмотрел на него с такой заботой, с какой смотрят на замёрзшего котёнка, которого только что принесли с улицы. — Спасибо. Всё нормально. Хаято сел рядом, взял чашку и сделал глоток с таким видом, будто каждое утро начиналось у него именно так — в кругу семьи, с чаем и булочками, — и ничего особенного не происходило. Но Сакура заметил, как напряжена его спина. Хаято ждал атаки отца. И атака не заставила себя ждать. — Ну что, — произнёс Хуа Чэн, отставляя чашку и переводя взгляд на сына, — как ощущения от первой ночи, проведённой с вредителем в отчем доме? Нигде не жмёт? Ничего не болит? Хаято сделал ещё один глоток, прежде чем ответить, и Сакура мысленно восхитился его выдержкой. — Ощущения прекрасные, — сказал Хаято ровно. — Единственное, что доставляло дискомфорт этим утром, — это голос отца, раздающийся над ухом в неурочный час. И, судя по тому, что я слышал, ты тоже провёл ночь не один. Как там твоя спина, кстати? Всё ещё выдерживает вес наследного принца, или возраст даёт о себе знать? Сакура поперхнулся чаем. Се Лянь, который как раз подносил чашку к губам, замер на полпути. Хуа Чэн, напротив, улыбнулся — широко, почти одобрительно. — Моя спина в порядке, спасибо, что спросил, — ответил он. — А вот твоя дипломатия, смотрю, пострадала. Видимо, ночные бдения сказываются на умственных способностях. Не находишь? — Я нахожу, — Хаято даже бровью не повёл, — что твоя озабоченность моей личной жизнью достигла того уровня, когда уже стоит задуматься о собственном хобби. Может, заведёшь рыбок? Или кактусы? Кактусы сложно убить. — Зачем мне кактусы, если у меня есть ты? — Хуа Чэн подпёр щёку рукой и посмотрел на сына с тем же ленивым, насмешливым выражением, которое Хаято унаследовал у него в полной мере. — Ты колючий, неприхотливый и регулярно доставляешь мне поводы для веселья. Идеальное растение. Се Лянь тихо вздохнул, опуская чашку на стол. Он уже явно смирился с тем, что эти двое не могут провести и пяти минут вместе без взаимных подколов. — Может быть, перейдём к завтраку? — предложил он с той мягкой, но непреклонной интонацией, которая обычно означала, что даже Хуа Чэну лучше притормозить. — Да, перейдём к завтраку, — согласился Хаято, беря булочку. — А то у отца, кажется, сахар в крови упал. Он становится ворчливым. Ещё немного — и начнёт жаловаться на молодёжь. — Я не жалуюсь на молодёжь, — Хуа Чэн взял булочку сам. — Я жалуюсь на то, что молодёжь портит дорогую одежду. Кстати, о дорогой одежде... — он перевёл взгляд на Хаято, и в его глазах блеснул тот самый огонёк, который не предвещал ничего хорошего. — Это ханьфу, — он указал на смятый шёлк, который Хаято, уходя в душ, кое-как повесил на спинку стула, — придётся выбросить. Спасению оно не подлежит. Я уж молчу про пятна. — Выбросить? Ты серьёзно? — Абсолютно. Шёлк порвался по шву, вышивка осыпалась, форма утрачена. Реставрировать — дороже, чем купить новое. Так что избавься от него. Если будешь хорошо себя вести — может быть, закажем тебе новое. Сакура, который до этого момента старался слиться с чашкой чая, не выдержал. Он переводил взгляд с Хуа Чэна на ханьфу и обратно, и выражение его лица становилось всё более ошарашенным. — Погодите, — сказал он. — Вы серьёзно хотите его выбросить? Просто взять и выкинуть? Его же можно… ну, постирать, наверное? Или зашить? Или… что там с шёлком делают? — Это не просто шёлк, — ответил Хаято, не глядя на него. — Это шёлк из Сучжоу. Вышивка серебряной нитью. Ручная работа. Отец заказывал его в единственной мастерской, которая до сих пор делает такой орнамент, и у них очередь на полгода вперёд. — И сколько это… ну, стоило? — спросил Сакура, уже предчувствуя, что ответ ему не понравится. Хаято отпил чай и ответил — ровно, буднично, как будто речь шла о цене на рис в супермаркете: — Девятьсот тысяч иен. Без учёта доставки. Сакура поперхнулся воздухом. Булочка выпала у него из пальцев и приземлилась обратно на тарелку. Он уставился на Хаято так, будто тот только что признался в государственной измене. — Сколько?! — голос Сакуры дал петуха. — Девятьсот тысяч?! За одну тряпку?! — Это не тряпка, — поправил Хаято. — Это произведение искусства. Ну, было. До того, как ты на него наступил. — Я не наступал! — взвился Сакура. — Я вообще к нему не прикасался! Хуа Чэн, который всё это время наблюдал за перепалкой с выражением глубочайшего удовольствия, отпил чай и переглянулся с Се Лянем. Тот прикрыл глаза и едва заметно покачал головой, но на губах у него всё равно дрожала улыбка. — Девятьсот тысяч, — повторил Сакура уже тише, явно всё ещё не в силах осознать эту цифру. — Вы там что, из золота нитки прядёте? — Из серебра, вообще-то, — ответил Хаято. — Настоящего. И шёлк ручной работы. Я же сказал: Сучжоу. Там каждая нить на вес золота. — Это не нить на вес золота, — Сакура схватился за голову. — Это золото на вес нити. Это… Да я всю жизнь столько не заработаю! Хуа Чэн допил чай, поставил чашку на стол и поднялся, всё с той же ленивой, довольной улыбкой. — В общем, так, — сказал он. — От ханьфу избавься. Сакура, не переживай, ты тут ни при чём. Хаято сам виноват — нечего было оставлять дорогие вещи на полу. Я ему ещё в детстве говорил: порядок в комнате — порядок в жизни. Не слушал. Теперь расплачивается. — Ты никогда не говорил мне про порядок в комнате, — возразил Хаято. — Ты говорил: «Если ты не уберёшь свои игрушки, я скормлю их Черноводу». — Воспитывал, — пожал плечами Хуа Чэн. — И сейчас воспитываю. Избавься от ханьфу. Он развернулся и вышел из кухни, оставив после себя тишину и ощущение, что над столом только что пронёсся торнадо. Хаято допил чай и поднялся следом, бросив на Сакуру ласковый взгляд: — Не переживай. Он это не со зла. Просто отыгрывается за все те разы, когда я в детстве мешал им с папой уединяться. Это у него такая форма терапии. Сакура остался сидеть за столом, глядя на смятое ханьфу, висящее на спинке стула. Девятьсот тысяч иен. Девятьсот тысяч! Ему захотелось немедленно пойти и повеситься на этом самом ханьфу. Если оно, конечно, выдержит. За такие деньги, наверное, выдержит. --- — Лисёнок, — Се Лянь подлил себе чая и отодвинул чайник ближе к Хуа Чэну, который как раз лениво пролистывал что-то в телефоне, — не забудь, сегодня у тебя несколько занятий. Никуда не уходи до обеда, чтобы не пропустить. Сакура, который в этот момент дожёвывал остатки риса, вскинул бровь и перевёл вопросительный взгляд на Хаято. Тот сидел напротив, с невозмутимым видом поедая сашими — длинные, полупрозрачные ломтики лосося, разложенные по тарелке с почти художественной аккуратностью, — и, кажется, вообще не собирался участвовать в разговоре. Его палочки двигались неторопливо, точно, как всё, что он делал. Пару секунд Сакура беспокоился о том, сможет ли Суо проглотить это, но вскоре его опасения не оправдались. — Занятий? — переспросил он. — Не в школе? — В вашей-то яме? — Хуа Чэн оторвался от телефона и хмыкнул, заработав уничтожающий взгляд сына. — Там не дают нужных знаний. Ты мальчик умный, сам, наверное, всё понимаешь. Сакура кивнул — медленно, задумчиво, — и вдруг посмотрел на Хаято внимательно, словно только сейчас сложил в голове кусочки паззла. — Понимаю, конечно... — протянул он. — Кстати. А почему ты вообще поступил в Фурин? Не в какую-нибудь элитную школу? Хаято, не поднимая глаз, аккуратно подцепил палочками следующий кусок. Его лицо оставалось до отвращения спокойным. Он прожевал, проглотил, промокнул губы салфеткой — и ничего не ответил, делая вид, что не расслышал вопроса. Тишина за столом стала чуть более плотной. Хуа Чэн, напротив, отложил телефон и откинулся на спинку стула. Улыбка тронула его губы — та самая, ленивая и до ужаса довольная, которая появлялась у него всякий раз, когда он собирался рассказать что-то, что его сын предпочёл бы оставить в прошлом. Скрестив руки на груди, он посмотрел на Хаято с видом человека, который сейчас прольёт свет на самую тёмную страницу семейной истории. — О, это прекрасная история, — произнёс он, не обращая внимания на предупреждающий взгляд Хаято. — Видишь ли, Хаято действительно учился в элитной школе. Очень дорогой. Очень престижной. С мраморными полами, охранниками на входе и учителями, которые кланялись родителям богатеньких наследников. А потом его оттуда выгнали. Вместе с Кирю. — За драки? — Сакура подался вперёд, забыв про булочку в руке. Историю о том, что Мицуки родом из состоятельной семьи и был вышвырнут за своё неумение держать себя в руках, он уже слышал. — За драки, — подтвердил Хуа Чэн. — Три за один семестр. Исключительный результат, учитывая, что семестр, в общем-то, короткий. Сакура перевёл взгляд на объект обсуждения, ожидая, что тот будет оправдываться или хотя бы смутится. Но Хаято отложил палочки, поднял глаза и улыбнулся — открыто, почти весело, и в этой улыбке не было ни капли раскаяния. Она была лёгкой и острой, как лезвие хорошо заточенного ножа. — Те люди были мусором, — сказал он. — Они не знали своего места. Я ничуть не жалею. Если бы меня попросили повторить, я бы повторил. Возможно, даже с бо́льшим удовольствием. Сакура медленно откинулся на спинку стула и уставился на него. — Так ты у нас, оказывается, проблемный ребёнок, — сказал он с некоторым удивлением. — А ты думал, я буду эмоционально стабильным с такой-то роднёй? — Хаято взял чашку и сделал глоток. — Удивительно, что ты не вырос каким-нибудь бандюганом, — заметил Хуа Чэн, поправляя прядь волос, упавшую Се Ляню на лицо, и заправляя её за ухо. Его пальцы задержались на виске супруга, скользнули ниже, к скуле, и легли на шею — легко, почти невесомо, но в этом прикосновении было столько собственнической нежности, что Сакура на секунду отвёл взгляд. — От цыгана слышу, — отозвался Хаято. Се Лянь устало вздохнул, а Сакура почувствовал, как по телу разлилось неприятное, холодное чувство. Будь его родители хотя бы наполовину такими, какими были отцы Суо, — пришлось бы ему сейчас проходить через всё то, что происходит? Почему некоторым достаются семьи, где к ним относятся как ко второму сорту, а кому-то — такая любовь? Эти двое одноглазых делали вид, что терпеть друг друга не могут, однако, по словам Се Ляня, именно Хуа Чэн присматривал за сыном, когда тот пострадал. Пока Сакура размышлял, принц легко поднялся из-за стола и направился к холодильнику. Открыв дверцу, он заглянул внутрь и замер. — Странно, — произнёс он, оглядывая полки. — Молоко закончилось. Я только вчера открывал новый пакет. Неужели мы столько выпили? Сакура, который как раз потянулся за чашкой, замер. Его рука повисла в воздухе, а лицо приняло выражение человека, который только что вспомнил нечто важное и не очень удобное. — А, — сказал он. — Это я. Вчера, когда я вернулся из школы, приходил тот котёнок. Ну, белый такой кроха. Ну, я налил ему немного, а потом и сам выпил. Се Лянь кивнул, закрыл холодильник и указал на небольшой блокнотик на магнитиках, прикреплённый к дверце. Там же висела мини-ручка на тонком шнурке. — Если допиваешь последнюю бутылку — дописывай в список. Если что-то хочешь, тоже пиши. — Э... ладно. Я так понял, котёнок — не ваш? — он поднёс чашку к губам. Хуа Чэн, который до этого лениво скроллил ленту, медленно поднял голову. Его глаз блеснул. — А-а-а, — протянул он с той самой интонацией, от которой у Хаято обычно начинало дёргаться веко. — Хаято, так это твой женишочек приходил. Сакура поперхнулся чаем. Хаято замер с палочками в руке и медленно, очень медленно повернул голову к отцу. — Что? — переспросил Сакура, кашляя. — Какой ещё женишочек? — Ты не знаешь? — Хуа Чэн отложил телефон и подпёр щёку рукой, явно наслаждаясь моментом. — В детстве наш лисёнок был совершенно уверен, что когда вырастет — выйдет замуж за Кирю. Это была его... навязчивая мысль. Он даже спросил у меня, сколько надо заплатить за свадебный наряд, и очень расстроился, когда я сказал, что пока он такую сумму не потянет. — А Кирю разве не Цугеура нравится? — моргнул Сакура, разом заставив всех замолчать. — Ну, типа, если у вас с ним чёт серьёзное, то я... Суо улыбнулся и, протянув руку, погладил юношу по голове, но его пальцы были какими-то уж слишком горячими даже для его вчерашнего состояния. Продолжая улыбаться, он посмотрел на Се Ляня. — Тебе следовало позволить той толпе затоптать его. — Хаято! — Гэгэ, сколько, говоришь, ушло денег на это неблагодарное создание? Выпиши ему чек, и пусть собирает вещи. — Сань Лан! Демон-лис тем временем опустил руку и сжал ладонь Сакуры — крепко, ободряюще, и его пальцы были горячими, как угли, остывающие после пожара. — Не слушай это позорище, золотце, лучше послушай меня. У меня с Кирю ничего не было, это просто была детская привязанность. Харука пожал плечами, высвобождая руку и принимаясь за еду: — Да если честно, мне как-то всё равно, чё у тебя там раньше было, — он взял палочками кусочек сашими и положил в тарелку Хаято. — Но если вдруг я узнаю, что ты не только со мной мутишь, я тебя так отделаю — отцы родные не признают. — Он легонько ткнул его в лоб. — Понял, дурацкий лис? — Понял, — со смешком произнёс Суо, а потом, положив руки на стол, опустил на них голову, чтобы посмотреть на Сакуру снизу вверх. — Какой же ты у меня всё-таки замечательный, баобэй. Уголок рта юноши дрогнул, он почти облизнул губы, внезапно ставшие сухими, когда раздался голос Хуа Чэна: — Значит, когда я делаю комплименты своему супругу, то я извращенец, а когда ты подкатываешь к своему парню, то ты герой-любовник? — с насмешкой бросил он за секунду до того, как Се Лянь успел закрыть ему рот ладонью. — Хоть раз открывая рот, ты можешь сказать хоть что-то стоящее? — процедил Хаято. — Тебе стоит быть более уважительным с родителями и почаще слушать своего отца. Мудрость поколений, знаешь ли. Хуа Чэн взял руку Се Ляня — ту самую, которой тот пытался его заткнуть, — и поднёс к губам. Его пальцы скользнули по запястью, по тонкой коже, где бился пульс, и остановились на кончиках пальцев супруга. Он поцеловал каждый — по очереди, неторопливо, с той же ленивой тщательностью, с какой делал всё. Указательный — легко, почти невесомо. Средний — задержавшись губами чуть дольше. Безымянный — с едва уловимым прикусом, от которого Се Лянь дрогнул ресницами. Мизинец — нежно, почти целомудренно. Ладонь Се Ляня осталась в его руке, как пойманная птица, и Хуа Чэн, не отпуская её, поднял глаза на сына. — Когда глупец стареет, он не становится мудрецом, он становится старым глупцом, — закончил Хаято, но голос его прозвучал чуть тише, чем обычно. Се Лянь выглядел так, будто последнее, что ему сейчас хотелось, — это выслушивать перебранку мужа и сына. Он прикрыл глаза, вдохнул — спокойно, глубоко, как человек, который провёл в медитации несколько столетий и знает цену терпению, — а потом, не говоря ни слова, взял лицо Хуа Чэна в ладони, наклонился и поцеловал его. Это был не робкий поцелуй. Не целомудренное касание, каким обмениваются супруги за завтраком. Се Лянь целовал мужа долго и основательно — так, что Хуа Чэн на секунду замер, а потом его руки сами собой легли на талию супруга, притягивая ближе. В тишине кухни стало слышно только их дыхание. Сакура замер с палочками в руке. Его лицо стремительно сменило цвет с обычного на ярко-алый — уши, щёки, шея, — и он уставился в свою тарелку с таким видом, будто надеялся, что тарелка сейчас поглотит его целиком. Он не знал, куда деть глаза. Ему казалось, что он только что стал свидетелем чего-то, что не предназначалось для посторонних, — и в то же время это было настолько естественно, настолько в духе этого дома, что он даже не удивился. Только смутился. До скрежета зубов. Хаято, напротив, наблюдал за родителями с выражением лёгкой, почти философской отстранённости. Он не краснел, не отводил взгляд, не делал вид, что занят сашими. Он просто смотрел — спокойно, как человек, который видел это тысячу раз и давно перестал считать это чем-то из ряда вон выходящим. Когда поцелуй затянулся, он перевёл взгляд на Сакуру, заметил его пунцовые уши и едва заметно улыбнулся. — Привыкай, — сказал он тихо, одними губами. Сакура метнул в него взгляд, полный отчаяния, но ничего не ответил. Се Лянь отстранился от мужа ровно через несколько секунд после того, как за столом воцарилась идеальная тишина. Его губы чуть припухли, на щеках горел лёгкий румянец, но голос звучал ровно и спокойно: — Может, обсудим более важные моменты? — Для тебя, моё высочество, всё что захочешь. Сакура, всё ещё красный до кончиков ушей, молча уставился в свою тарелку. Хаято, напротив, выглядел до отвращения довольным — как человек, который только что выиграл спор, даже не участвуя в нём. Он взял кусочек сашими, который положил ему Сакура, и отправил его в рот, прожевал с видимым удовольствием, а затем выпрямил спину и сложил руки на столе — жест, который означал, что шутки кончились и сейчас начнётся что-то серьёзное. — Итак, о важных моментах, — произнёс он и повернулся к Сакуре. Голос его звучал мягче обычного, и в нём не было ни привычной иронии, ни ленивой насмешки. — Дитя, ты ведь знаешь, что ты далеко не самый обычный человек? Сакура оторвался от тарелки и перевёл взгляд на Хаято. Что-то в тоне Суо заставило его напрячься. — А... тип душа? Вы говорили как-то, но не объяснили, что это, — он пожал плечами, словно это имело мало значения, но пальцы его сами собой сжались на краю стола. Се Лянь посмотрел на Хаято, предоставляя ему слово. Тот кашлянул, отпил немного чая и заговорил — размеренно, спокойно, как учитель, объясняющий ученику сложный, но важный предмет: — Душа — это духовный сгусток. Не совсем человек, но пока и не ёкай. Представь себе каплю воды, которая ещё не стала ни облаком, ни льдом — она где-то между, и в этом промежуточном состоянии она наиболее уязвима. Пока у души нет сосуда, то есть тела, она не способна ни навредить, ни постоять за себя. Она просто существует — и ждёт. Сакура нахмурился, переваривая услышанное. Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал отсутствующим — так бывало всегда, когда он пытался осмыслить что-то, выходящее за пределы его привычного мира. Прошло несколько долгих секунд. Потом он медленно кивнул, и Хаято продолжил: — Такие сгустки не появляются без причины. И в перерождении обычно не участвуют. Чаще всего их хозяева погибают насильственной и ранней смертью, которая не была им уготована судьбой. Душа, покидая тело, не может успокоиться, поэтому находит место, богатое духовной энергией, и обитает там, пока не впитает в себя достаточно силы, чтобы найти для себя новый сосуд. А найдя — проживает в нём ту жизнь, которой лишилась. Сакуре вдруг вспомнился сон. Тот самый — о Фурине, о земляной яме, о темноте, которая давила на грудь и не давала дышать. Он видел его уже вторую ночь подряд, и теперь, слушая Хаято, с холодным, липким ужасом осознал, к чему всё идёт. Скорее всего, того беднягу убили. Убили ни за что — просто за то, что он был другим. За то, что пытался помочь. И теперь его душа... — Ты такая же душа, — подал голос Хуа Чэн, и Сакура вздрогнул, выныривая из своих мыслей. — Во время отдыха ты находился в деревне Юйши Хуан, повелительницы дождя. Они с супругой решили, что дадут потерянной душе шанс. Эти прекрасные дамы пожертвовали довольно большим количеством энергии — или магии, если тебе так понятнее, — чтобы придать тебе форму. Он махнул рукой, очерчивая в воздухе силуэт человечка указательным пальцем, — жест вышел ленивым и в то же время точным, как у художника. — Но тебя украли из их уютного гнёздышка. А потому магия, не успев завершить работу, соткала вокруг твоей души это необычное тело. В разноцветных глазах Сакуры — сером и золотом — отражался весь его мыслительный процесс. Он сидел, замерев, и можно было почти физически увидеть, как в его голове вращаются шестерёнки, цепляясь одна за другую. Ещё немного — и из ушей, кажется, повалил бы пар. — Ага, — кивнул он наконец, и в его голосе прозвучало осторожное понимание. — Стоп. А если бы я остался там, я стал бы... ёкаем? Или кем-то типа? Се Лянь мягко улыбнулся. Было неясно, пытается ли он приободрить Сакуру или просто принимает его таким, какой он есть, — растерянным, но упрямо пытающимся во всём разобраться. — Это неизвестно, мой мальчик. Может, стал бы, а может, и нет — чего гадать почём зря? — он чуть склонил голову к плечу, и в его золотистых глазах блеснул огонёк. Сакура замолчал. На этот раз молчание затянулось. Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на столе, и долго смотрел на них. Сидел и пытался осознать, что всё, что он знал о себе, — всё, что он считал собой, — на самом деле было лишь обрывком чьей-то неоконченной истории. Но вместе с этой мыслью пришла и другая, более важная. Если его душа существовала — значит, кто-то её создал. Кто-то дал ей начало. А если её забрали из того места, где она должна была обрести покой, значит — о ней заботились. О нём заботились. Он поднял голову и, слегка покраснев, спросил: — То есть, типа, ну... — он запнулся, прокашлялся, и румянец на его щеках стал гуще, — это может считаться за то, что у меня всё-таки есть родители? Се Лянь и Хуа Чэн переглянулись. Между ними промелькнуло что-то неуловимое — короткий обмен взглядами, который длился не дольше секунды, но вместил в себя целый разговор. — Родители, — произнёс Хуа Чэн, растягивая слово, как дорогой шёлк. — Да. Но не биологические. Скорее... создатели. Или покровители. Юйши Хуан и Линвэнь вложили в тебя свою силу, а это, знаешь ли, дорогого стоит. В магическом смысле ты им не чужой. — Они хотели бы с тобой встретиться, — добавил Се Лянь, и его голос прозвучал мягко, но с той особенной интонацией, которая появлялась у него всякий раз, когда он говорил о чём-то действительно важном. — Если ты будешь не против. Сакура не ответил. Его лицо оставалось спокойным, почти неподвижным, но пальцы — пальцы, лежащие на столе, — сами собой сжались в замок, переплелись и сжались до побелевших костяшек. Это движение было едва заметным, почти невольным, и заметить его мог только тот, кто смотрел очень внимательно. Хаято смотрел. Он сидел, чуть склонив голову к плечу, и его кораллово-красный глаз был прикован к этим сцепленным пальцам с таким выражением, будто он только что увидел нечто очень важное. — Я рад, — сказал Сакура наконец, и его голос прозвучал глуше, чем ему хотелось. — Можете передать им, что я не против. Се Лянь хотел что-то ответить, но Хаято вдруг выпрямился, и выражение его лица изменилось. Улыбка исчезла, и на её место пришло что-то холодное и острое. — Хорошо, — сказал он. — С этим разобрались. Теперь следующий вопрос. — Он перевёл взгляд на отца, и в его голосе больше не было ни мягкости, ни иронии. — Кто украл душу из владений Юйши? Ты сказал «украли». Кто именно? Хуа Чэн откинулся на спинку стула. Его лицо не изменилось — та же ленивая полуулыбка, тот же расслабленный взгляд, — но воздух вокруг него словно стал плотнее. Он помолчал, взял чашку, сделал глоток и только потом ответил: — Тот же, кто чуть не убил тебя. Тишина, наступившая после этих слов, была не просто тишиной. Она была такой глубокой, что, казалось, даже цикады за окном умолкли, а солнечный свет, льющийся сквозь сёдзи, застыл в воздухе золотой пылью. Сакура почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от внезапного осознания. Тот, кто забрал его душу из безопасного места, тот, кто соткал его тело из незавершённой магии, и тот, кто вырезал лисью жемчужину из шеи Хаято, — это был один и тот же человек. Или не человек вовсе. И внезапно Суо перешёл на китайский. Сакура понял это инстинктивно — по тому, как изменилась мелодика речи, как звуки стали резче и в то же время плавнее, словно вода, обтекающая острые камни. Однако ни слова разобрать он не мог. Хаято говорил медленно, не сводя глаз с Се Ляня, и в его голосе не было ни привычной иронии, ни ленивой насмешки — только холодный, выверенный расчёт. — Я слышал, на деревню Юйши Хуан напали во время атаки на меня, — он прищурился, и золотистый глаз блеснул, как осколок стекла на солнце. — Случайность? — Не думаю, — отозвался Хуа Чэн. Его лицо оставалось расслабленным, но в тёмном глазу мелькнуло что-то острое, почти хищное. — Именно. — Хаято чуть склонил голову к плечу, и в этом жесте было что-то лисье, унаследованное от отца. — К тому же, кто имеет достаточно ресурсов, свободного времени и влияния, чтобы натравить целое войско демонов на святую святых — деревню Повелительницы дождя? Кто способен организовать нападение так, что оно совпадает с покушением на меня? Кто может дёргать за ниточки, оставаясь в тени? Хуа Чэн улыбался всё шире — ему определённо нравился ход мыслей сына. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и смотрел на Хаято с тем самым выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он видел, как его лисёнок превращается в хищника. Се Лянь же мрачнел с каждой следующей фразой. Его пальцы, лежащие на краю стола, чуть сжались, а взгляд стал тяжёлым и глубоким, как вода в старом колодце. — Только непревзойдённому, — продолжал Хаято, и его голос звучал ровно, словно он зачитывал приговор. — Дядю Хэ отметаем — он занят с тётушкой Ши, и ввязываться в такое не стал бы. Ты, отец, так делать бы не стал тем более. Ци Жун сейчас далеко и под присмотром этого идиота Цянцю, да и не хватило бы у него ни мозгов, ни ресурсов. Остаётся один. Он замолчал. За окном снова запели цикады, и их стрекот казался оглушительным в наступившей тишине. Сакура сидел, не шевелясь, и чувствовал, как воздух в комнате стал тяжелее, будто перед грозой. — Цзюнь У, — произнёс Хаято. Се Лянь закрыл глаза. Его лицо не изменилось — ни вспышки гнева, ни тени удивления, — но что-то в нём словно погасло, как лампа, в которой убавили масло. Он не спорил. Не возражал. Он просто сидел, прямой и бледный, и молчание его было тяжелее любых слов. Хуа Чэн, заметив это, накрыл его ладонь своей — легко, почти невесомо, — но взгляда от сына не отвёл. — Продолжай, — сказал он. — Эндо и Чика, — голос Хаято стал жёстче, — действуют заодно с Цзюнь У. А точнее — он их всячески поддерживает. Прикрывает, даёт ресурсы, направляет. Без него они бы не смогли ни подобраться ко мне, ни напасть на деревню Юйши, ни украсть душу из-под носа у Повелительницы дождя. Всё сходится. Он помолчал, переводя взгляд с Се Ляня на Хуа Чэна и обратно, а потом спросил — тихо, но с той самой стальной нотой, которая появлялась у него в моменты наивысшего напряжения: — Вопрос только один. Зачем? Зачем ему это? Зачем Цзюнь У, который веками сидел тихо и не вмешивался в дела смертных, вдруг начал охоту на меня и на Сакуру? Ему нужна душа? Или ему нужно что-то другое — то, о чём мы пока не догадываемся? Хуа Чэн медленно перевёл взгляд на Сакуру. Потом на Се Ляня. Потом снова на сына. Его улыбка стала другой — не весёлой, не ленивой, а какой-то странно удовлетворённой, словно он только что увидел, как его ученик впервые победил в настоящем бою. — Вот это, — сказал он, — действительно правильный вопрос.

***

Утро выдалось необычайно тихим — эту перемену Мэй Няньцин уловил ещё на рассвете, когда проснулся не от привычного шума деревни, укрытой от глаз простых смертных, а от солнечного света, настойчиво бьющего в глаза. Видимо, его супруг снова забыл задёрнуть занавески. Впрочем, что с него взять — память у Цзюнь У уже определённо не та, что прежде. Ещё пару столетий назад тысячелетний груз прожитых лет ощущался иначе, не такой всепроникающей усталостью — они могли путешествовать месяцами, не возвращаясь в свою обитель. Теперь же, кажется, годы наконец-то начали брать своё, оседая в костях тупой, ноющей тяжестью и заставляя всё чаще искать покоя в стенах дома. Мэй Няньцин и сам редко покидал гору Тунлу, если только не возникала необходимость повидать любимого внука или ускользнуть на ночь в призрачный город, чтобы найти там соперников поинтереснее бездушных клонов-марионеток, с которыми давно уже было откровенно скучно. Цзюнь У же своё обиталище-тюрьму покидал ещё реже. То ли сказывался возраст, приглушивший былую жажду действия, то ли отсутствие грандиозных замыслов, но почти всё время он проводил рядом со своим когда-то верным последователем, а теперь просто любимым мужем — тем, кто предпочёл все земные праздности его обществу. Собрания Непревзойдённых он, разумеется, ещё посещал: область вокруг горы, пусть и не сохранила прежних, выжженных войной видов, была населена демонами, старавшимися жить в относительном порядке. Эти сборы происходили раз в месяц, хотя, спроси кто Хуа Чэна, он бы не видел лица этого ровесника пирамид вообще никогда. Своей ледяной, насквозь пропитанной старыми обидами враждебности Хуа Чэн не скрывал никогда, и ни для кого не было секретом почему. Впрочем, до кровопролития пока не доходило, и за это следовало благодарить Се Ляня, так и не давшего молчаливого согласия на убийство бывшего владыки. Обитатели горы редко её покидали, а гостей у них бывало и того меньше. Поэтому, когда Мэй Няньцин, заваривавший чай — горьковатый, с тонким ароматом хвои и дыма, — подошёл к окну, чтобы прикрыть створки, и заметил стоящую по ту сторону Линвэнь, он немало удивился. — Совершенная Владыка Линвэнь, — он чуть склонил голову, и женщина поклонилась в ответ — не низко, но высказывая достаточно почтения бывшему наставнику Се Ляня. — Господин Мэй, — выпрямившись, покровительница литературы спросила ровным, но будто тронутым усталостью голосом: — Могу я увидеть Его Высочество? Мэй Няньцин улыбнулся, и в этой улыбке сквозила мягкая, понимающая ирония: — Если хотела застать его на ногах, нужно было прийти ближе к обеду. Старики не просыпаются так рано. Хоть Линвэнь и привыкла безукоризненно следить за своими эмоциями, мужчине показалось, что в её глазах на долю мгновения проступило ясное: «Тогда почему ты здесь, а не в постели?» Впрочем, она была слишком хорошо воспитана для такого высказывания. — Дело срочное, — она устало потёрла глаза. Последние двое суток они с Юйши Хуан восстанавливали деревню, вычищая из почвы и воздуха проклятую энергию, чтобы не допустить увядания растений. От неё пахло сырой землёй и магией — терпкой, как озон после грозы. — Боюсь, не смогу его отложить. — Вот как... Проходи, — Мэй Няньцин отворил дверь, пропуская её вперёд. — Ты, кстати, видела сегодня кого-нибудь из деревни? А то я их уже пару дней не слышу. Линвэнь, сделавшая несколько шагов по коридору, резко обернулась. Ткань её платья качнулась, тяжело взметнув подол, когда она в упор посмотрела в глаза Мэй Няньцину. В наступившей вдруг звенящей, неестественной тишине её ответ упал, как камень в бездонный колодец: — Было бы странно, если бы вы слышали мёртвых, Ваше Превосходительство.

***

После завтрака Се Лянь остался, чтобы помыть посуду. Разумеется, можно было включить посудомойку, но сейчас ему нужно было как-то освободить голову, поэтому он решил сделать это самостоятельно. Хуа Чэн сначала молча смотрел на него, словно пытаясь угадать, о чём думает его супруг, но, видимо, получалось. — О чём мой гэгэ... Тарелка в руках Се Ляня треснула — он разломил её пополам. Демон замер. В наступившей тишине было слышно, как льётся вода и как собираются в школу мальчики наверху, однако больше ничего не мешало мрачной атмосфере сгущаться на кухне. — Возможно, — задумчиво проговорил Се Лянь, сжимая в руке осколок так, чтобы он вошёл в ладонь, а струйка крови потекла вниз, капая в раковину, — я был не прав, когда запрещал Сань Лану убивать. Если бы я тогда так не настаивал... — его лицо потеряло всякую выразительность, превратившись в восковую маску, — ...с нашим сыном такого бы не случилось. — Ваше высочество, — Хуа Чэн чуть улыбнулся, — вы же сами... — Молчать. Демон моргнул, а потом изо всех сил постарался сдержать выражение обожания, которое появилось у него, как только принц это произнёс. Он легко поднялся, подошёл почти вплотную, позволяя себе крепко прижаться к спине супруга грудью. Обнимая его сзади, он осторожно забрал из его рук тарелку и бережно вытащил осколок из ладони Се Ляня. Тот продолжал безэмоционально смотреть на льющуюся из раны кровь. — Любовь моя, ты порезался, — сказал он, кладя подбородок ему на плечо. — Позволь этому ничтожному демону позаботиться о тебе. Тело принца было напряжено до предела. В последние дни он совсем позабыл не то что о сне, но и об отдыхе в целом. Напряжение всё никак не спадало, преобразуясь в ярость и глухую злость. — Как только отдохнём, сразу отправляемся на Тунлу, — произнёс он, пока Хуа Чэн прижимался к его ладони губами, чтобы собрать капли крови языком. — Я хочу получить ответы.