Кораллово-красный

После завтрака, когда Хуа Чэн домывал посуду, а Се Лянь с перевязанной ладонью сидел за столом и молча наблюдал за ним, ребята засобирались в школу. Сакура, уже привычным движением застёгивая рубашку, вдруг замер у книжного стеллажа, которого, он мог поклясться, ещё вчера здесь не было. Или был, но он просто не обращал внимания? Деревянные полки, явно старые, с потёртыми краями и лёгким запахом лака, были уставлены томами в мягких и твёрдых обложках — некоторые на японском, некоторые на английском, а некоторые и вовсе с непонятными иероглифами на корешках, которые, казалось, складывались в узоры, древние и чужие. Сакура провёл пальцами по книгам, чувствуя под подушечками шершавую текстуру переплётов, и нахмурился, потому что одна из них — тонкая, в тёмно-красной обложке — показалась ему смутно знакомой, хотя он не мог бы сказать, откуда. — Я тут это... — пробормотал он, вытаскивая другой том и вертя его в руках. Иероглифы на обложке были ему совершенно незнакомы, но штрихи казались изящными и строгими, как будто их выводили кистью, а не напечатали в типографии. — Сколько языков ты знаешь, Суо? Демон-лис, который в этот момент стоял у зеркала и завязывал повязку на глазу, посмотрел через отражение на Харуку и легко пожал плечами. Его пальцы, привычно скользнувшие по завязочкам, затянули узел на затылке — аккуратно, плотно, но не туго, — и на секунду задержались на виске, поправляя выбившуюся прядь каштаново-красных волос. Убедившись, что повязка сидит ровно и не слетает, он развернулся. — Три, — ответил он. — Китайский, английский и японский. Владение свободное, если тебя это интересует. — Три, — повторил Сакура, всё ещё держа книгу в руках. — Охренеть. Я на одном-то с трудом разговариваю, а ты на трёх. Прям вот так, без запинки? — Без запинки, — Хаято чуть склонил голову к плечу, и в его глазу — единственном видимом — блеснула знакомая искра, та самая, которая всегда появлялась, когда он собирался сделать что-то, что Сакура поймёт не сразу. — Ну-ка, — Сакура захлопнул книгу и сунул её обратно на полку, задвигая в ряд так, чтобы корешки стояли ровно, — скажи что-нибудь на китайском. А то я, кроме «ни хао», ничего не знаю, а ты вон у нас полиглот. Хаято помолчал. В комнате было тихо, только с кухни доносился плеск воды — демон, кажется, всё ещё возился с посудой, — да где-то за окном ветер шелестел листьями старой криптомерии. Потом губы Хаято дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке. Он шагнул ближе — плавно, бесшумно, — и остановился ровно на расстоянии вытянутой руки. — «Хочу быть звездой при твоей луне, чтобы каждую ночь сиять вместе», — произнёс он. Голос прозвучал ниже обычного, мягче, и древние строки, сложенные кем-то много веков назад, стекли с его губ, как вода по гладкому камню. Сакура понял, что это китайский, по тому, как изменилась мелодика речи — звуки стали резче и в то же время плавнее, перетекая друг в друга с какой-то странной, почти музыкальной гармонией, — но ни слова, разумеется, разобрать не смог. А затем Хаято поднял руку и коснулся пальцами собственного виска — легко, почти невесомо, — а потом протянул ту же руку вперёд и коснулся виска Сакуры. Прикосновение было тёплым и до того мимолётным, что Сакура почти не ощутил его — только лёгкое покалывание в том месте, где только что были чужие пальцы. Жест вышел плавным и интимным, как что-то, что не предназначено для посторонних глаз, и у Сакуры перехватило дыхание, хотя он понятия не имел, что всё это значит. — Чего? — спросил он, глядя на юношу круглыми глазами. — Ты что сказал-то? И что это за жест такой? Суо убрал руку и улыбнулся — на этот раз шире, почти весело, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — Ничего особенного, — сказал он. — Просто старая китайская поэзия. — Какая ещё поэзия? — Сакура нахмурился, и между бровей залегла складка. — Ты мне сейчас признание в любви сделал, что ли? — Возможно. — Суо! — Ты сам просил сказать что-нибудь на китайском. Я сказал, — он развёл руками с таким видом, будто это всё объясняло. Сакура всплеснул руками, и рюкзак, который он до этого прижимал к груди, чуть не упал на пол. — Это что вообще было?! — Это традиционный жест, — Хаято уже откровенно наслаждался его растерянностью, и его голос приобрёл ту самую ленивую, поучительную интонацию, с которой он иногда объяснял Сакуре что-то очевидное. — Означает «ты в моих мыслях». Или «я думаю о тебе». Или всё вместе. Честно говоря, за много лет толкования размылись, но общий смысл остался. Харука открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Его уши предательски загорелись, и он почувствовал, как краска заливает щёки — сначала одну, потом другую, — и спускается ниже, к шее. Он отвернулся к книжному шкафу, делая вид, что поправляет какой-то том, хотя на самом деле просто прятал лицо, и буркнул: — Дурацкий лис. Сакура, всё ещё красный, схватил рюкзак и пошёл следом за Суо, который, посмеиваясь, направился сначала вниз к лестнице, а потом к выходу из дома. Но на полпути к двери он вдруг остановился. Мысль, которая крутилась в его голове всё утро — с того самого разговора за завтраком, когда Хуа Чэн вскользь упомянул, что душу Сакуры украли из владений Юйши, и Хаято добавил, что те же, кто напал на деревню, напали и на него, — эта мысль наконец оформилась в слова. Он поднял голову и посмотрел на Хаято. — Погоди, — сказал он. — Я хочу знать. Те двое, которые на тебя напали... кто они? Ну, что за существа? Хоть это ты можешь сказать? Хаято замер. Его рука, уже лежавшая на дверной ручке, медленно опустилась. Он обернулся, и в его лице что-то изменилось — улыбка исчезла, уступив место тому самому холодному, собранному выражению. Солнечный свет всё ещё падал на его лицо, но теперь он не смягчал черты, а, наоборот, делал их резче. — Двое, — сказал он. — Инкуб и кицунэ. Деталей пока не проси — я расскажу, когда придёт время. — И всё? — Сакура нахмурился, и складка между бровей стала глубже. — Просто инкуб и кицунэ? А имена? Ты знаешь их имена? — Знаю. Но пока не скажу. Не потому, что не доверяю тебе, — Хаято поднял ладонь, предупреждая возражение, — а потому, что кое-что ещё не подтверждено. Как только будет — я всё расскажу. Обещаю. Сакура хотел настоять, но передумал. Он знал этот тон — ровный, спокойный, непроницаемый, как стена. Хаято упёрся — и с места не сдвинется. Поэтому Сакура просто кивнул и замолчал. Но молчание это было не пустым. Инкуб и кицунэ. Сакура мысленно повторил эти слова, и они прозвучали в его голове глухо, как удар колокола. Он вспомнил свои сны — те самые, которые приходили к нему последние ночи: земляная яма, темнота, хруст собственных крыльев, чужие голоса. Там тоже были инкуб и кицунэ. И если Хуа Чэн сказал правду, если он действительно душа, если он когда-то был тем парнем по имени Фуурин, то выходило, что он знал этих двоих. Знал лично. Был с ними заодно. Жил с ними под одной крышей, делил еду и кров. И если эти двое напали на Хаято, вырезали у него жемчужину, едва не убили, то выходило, что это его прошлое пыталось уничтожить его настоящее. Выходило, что Хаято пострадал из-за него. Из-за того, кем он был раньше и с кем был связан. Эта мысль вгрызлась в сознание, как холодная сталь, и Сакура почувствовал, как к горлу подступает тошнота — медленно, неотвратимо. Его пальцы сжали лямку рюкзака так, что побелели костяшки, но лицо он удержал спокойным. Он не хотел, чтобы Хаято видел, что с ним творится. Не сейчас. Не тогда, когда ещё ничего не подтверждено, и все эти выводы — только его догадки, смутные и пугающие. — Золотце? — голос Хаято пробился сквозь этот внутренний шторм, и Сакура вздрогнул. — Ты в порядке? — Нормально, — сказал Сакура, и его голос прозвучал глуше, чем ему хотелось бы. Он отвёл взгляд и поправил рюкзак на плече, просто чтобы занять руки. — Просто задумался. Пошли. Хаято посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, который, казалось, видел всё: и его страх, и его догадки, и его попытку спрятать их за спокойным лицом. Но он ничего не сказал. Просто открыл дверь и вышел в коридор. Сакура шагнул следом, и дверь за ними закрылась с мягким щелчком, отрезая дом с его странными, но такими добрыми и удивительными жителями от всего остального мира.

***

— СУО-О! — Нирэи, заметив друга, бросился к нему в объятья, но был перехвачен Сакурой, который схватил его за шиворот как маленького котёнка и осторожно отвёл в сторону. Ещё не хватало, чтобы Суо случайно упал на пол при всей своей грации. — Где ты был столько времени!? Мы чуть с ума не сошли! — Мы? — улыбнулся Суо, давая жест юноше, чтобы он отпустил одноклассника, и тот тут же прижался к нему, обнимая. — Кто-то ещё заметил, что меня не было? — Разумеется, — Цугаура хлопнул его по плечу, чем вызвал неприязненный взгляд демона-лиса. — Что ты, что Кирю, пропали, и ищи-свищи вас потом. Может, это и есть твоя фишка, а, Хаято? Улыбка ребёнка демона и небожителя, которую тот адресовал Тайге, явно намекала на недостаток у последнего ума, однако вслух он ничего заявлять не стал. Его опередил Сакура, который чуть нахмурился, глядя на Нирэи, на щеке у которого красовался пластырь, которого вчера там точно не было. — Что с лицом? — спросил он, и его черты лица ужесточились. — Ударил кто? Акихико сначала не понял, а потом замотал руками, отходя на шаг от Хаято. — Нет-нет-нет, я сам ударился, меня никто не бил, ты не подумай, ОЙ! — последнее он сказал, вздрогнув всем телом, когда кто-то сзади положил ладонь ему на плечо. Сакура обернулся. Сугишита стоял за спиной Нирэи, как тень, сотканная из тишины и серого утреннего света. Он появился бесшумно — то ли подошёл слишком тихо, то ли просто всегда был здесь, просто никто не обращал внимания. Его лицо, как обычно, ничего не выражало: тёмные глаза смотрели куда-то сквозь, губы сжаты в тонкую линию, плечи расправлены, но не напряжены. Волосы как обычно были распущены и свободно лежали на плечах. — Доброе утро, — произнёс он ровно. — Извини, что опоздал. — Ты! — Сакура шагнул вперёд, и его глаза сузились. — Это твоих рук дело? Сугишита перевёл взгляд на Сакуру — медленно, как будто только сейчас заметил его присутствие. — Я учу его защищаться, — сказал он наконец. — Без синяков не бывает. — Слышь... — Сакура, — Нирэи взял его за рукав, — правда, я сам. Он меня не бил, он просто показывал приём, а я споткнулся, и… — Эй, патлатый, — староста не отрывал взгляда от Сугишиты, и его голос стал жёстче, — не слишком много на себя берёшь? Учить он его вздумал. А сам-то кто такой, чтобы… Он не договорил. Потому что Нирэи вдруг отстранился, повернулся к Сугишите и, привстав на цыпочки, провёл ладонью по его волосам. — Ой, Сугишита, у тебя волосы растрепались, — сказал он и, прежде чем кто-либо успел что-то сказать, вытащил из собственного кармана синюю ленточку — ту самую, которая, кажется, всё это время ждала своего часа. — Нагнись. Сугишита моргнул. Потом медленно, без единого слова наклонился — послушно, как будто делал это уже сотню раз. Нирэи, ничуть не смущаясь, собрал его волосы в аккуратный низкий хвост и перевязал лентой. Движения у него были быстрыми, точными, почти привычными. В коридоре повисла тишина. Сакура замер с открытым ртом. Цугаура смотрел на них, хлопая глазами. Хаято, который всё это время молча наблюдал за сценой, склонил голову к плечу и хмыкнул. — Спасибо, — сказал Сугишита, выпрямляясь. — Не за что, — Нирэи лучезарно улыбнулся и посмотрел на Сакуру с выражением, которое яснее всяких слов говорило: «Ну? Что ты там хотел сказать?» Сакура закрыл рот. Открыл. Снова закрыл. А потом выдохнул сквозь зубы, потёр переносицу и буркнул: — Ладно. Понял. Всё, молчу. Цугаура, который всё это время стоял с таким выражением лица, будто только что стал свидетелем сцены из романтического сериала, хлопнул себя по лбу и разразился громким, совершенно не смущённым смехом: — Так вы двое!.. Вот это да! Нирэи, ты чего молчал-то?! И как это — сам сделал первый шаг? Рассказывай давай, не томи! Сугишита промолчал. Нирэи ничего не сказал, но чуть сдвинулся ближе к нему, и его пальцы сами собой сжались на краю его рукава — легко, почти незаметно, но достаточно, чтобы Кётаро чуть повернул голову и посмотрел на него. Хаято, стоявший чуть поодаль, медленно перевёл взгляд на Цугауру. Его лицо оставалось безупречно спокойным, и только в уголке губ дрогнула та самая улыбка, которая обычно предвещала что-то убийственно вежливое и одновременно уничтожающее. — Цугаура, — произнёс он, и его голос зазвучал мягко, как шёлк, скользящий по лезвию ножа, — твоя способность замечать всех, кроме того, кто смотрит на тебя дольше всех, поистине достойна восхищения. Возможно, однажды ты обернёшься и поймёшь, что тот, кто тебе нужен, всё это время был рядом. Но, зная тебя, это случится не раньше, чем у него закончится терпение. Впрочем, судя по всему, оно у него ангельское. Цугаура моргнул. Потом ещё раз. А потом расплылся в улыбке: — Да? Буду рад познакомиться с красивой девушкой! — Не девушка, — лениво протянул Кирю, который как раз подошёл к ним своей обычной, чуть расслабленной походкой, засунув руки в карманы. Его голос звучал ровно, почти равнодушно, но в глазах горел тот самый знакомый огонёк, который появлялся у него всякий раз, когда он смотрел на Тайгу. — И не надо. Не мучай Хаято. У него сегодня игривое настроение, а ты всё равно ничего не поймёшь, пока тебе на лбу не напишут. — Кирю! — Цугаура обернулся к нему и хлопнул по плечу. — А ты чего такой мрачный? Тоже тренировался? Или просто не выспался? — Просто не выспался, — Кирю зевнул, прикрывая рот ладонью, и бросил короткий взгляд на Хаято. Сакура, который всё это время переводил взгляд с одного на другого, нахмурился. Он посмотрел на Цугауру, потом на Кирю, потом снова на Цугауру, и в его голове что-то щёлкнуло. Брови поползли вверх, а рот приоткрылся сам собой. — Погодите, — сказал он, и его голос прозвучал слишком громко в наступившей тишине. — А разве это не он? Тот, кто на тебя смотрит, Цугаура? Это же Ки... Договорить он не успел. Две ладони — одна с длинными, изящными пальцами, другая с лёгким запахом увлажняющего крема и аккуратным маникюром — одновременно запечатали ему рот. Хаято оказался слева, Кирю — справа. Оба двигались с такой скоростью, что Сакура даже не понял, как это произошло. — Золотце, — произнёс Хаято, и его голос прозвучал так ласково, что у Сакуры по спине пробежал холодок. — Ты, безусловно, очень наблюдателен. Но иногда, — он чуть сильнее прижал ладонь, — наблюдательность следует держать при себе. — Да-а, Сакура, — добавил Кирю лениво, снова зевнув и прикрывая рот свободной рукой. — Послушай нашего дзенко, он дело говорит. Цугаура переводил взгляд с одного на другого, и его лицо выражало крайнюю степень недоумения. — Чего? — спросил он. — Что Кирю? Кто на меня смотрит? Вы чего ему рот зажимаете? — Ничего, — хором ответили Хаято и Кирю, и их голоса слились в один до того слаженно, что даже Нирэи, всё ещё державшийся за рукав Сугишиты, моргнул. Видно было, что эти двое довольно близки, в каком бы плане это ни было. Впрочем, прозвеневший звонок избавил их от дальнейшего объяснения, а фигура Ци Дунъяна, замаячившая в начале коридора, замотивировала перебраться в класс.

***

— То есть как это — исчез? — Се Лянь, нахмурившись, увеличил громкость на телефоне, думая, что он, стало быть, ослышался. — Он что, ребёнок, чтобы бесследно пропасть? — Когда утром я пришла поговорить с Мэй Няньцином, его там не было, — откликнулась Линвэнь спокойно. — Он ничего не знает о том, что произошло, и оснований ему не верить у меня нет. Его превосходительство так же утверждает, что незадолго до моего прихода бывший владыка был на месте. — Деменция штука страшная, — подал голос Хуа Чэн, принявший облик юноши и рассматривающий хаос, который царил во дворе. Часть его Сакура с Се Лянем убрали, но большая часть требовала починки. — Нужно развесить объявления о том, что сбежал психологический больной. — Рад, что тебе весело, — сухо произнёс Се Лянь, а потом обратился к повелительнице литературы: — Твой дворец может организовать поиски? — Уже распорядилась. Генералы Наньян и Сюаньчжень тоже вызвались добровольцами, поэтому не думаю, что его поиски займут много времени. — Хорошо, большое спасибо, — вздохнул наследный принц, потерев точку между бровями. — Как там Юйши Хуан? Никто из жителей не пострадал? Мне пришлось поспешно отлучиться, так что я не остался до самого конца. — Вашими стараниями все целы и невредимы, пострадали только поля, но это решаемо, — поспешно заверила его Линвэнь, а потом в телефоне раздались гудки — кажется, Се Ляню пытались дозвониться с другого номера. — Эм... Линвэнь, я перезвоню, спасибо за информацию! Не успел он отключить предыдущий звонок, как ему в ухо тут же закричали: — Се Лянь! Что у вас, мать твою, там происходит!? Принц через силу улыбнулся — за столько столетий Фэн Синь не утратил свою скверную привычку ругаться, и разумеется, рядом тут же раздался другой голос, не менее возмущённый: — Какого чёрта ты орёшь? Он и так услышит, дубина ты безмозглая, дай сюда телефон! Послышалась недолгая возня, а потом Му Цин, видимо, отобрав у своего мужа мобильник, наконец отошёл от него на расстояние удара и заговорил: — Ваше Высочество, как Се Хуан? Хуа Чэн с Се Лянем переглянулись — их, кажется, озадачил этот вопрос. Генералы редко справлялись о их сыне, а учитывая то, что он натворил в прошлый раз, вообще должны были его презирать, однако голос Му Цина звучал действительно обеспокоенно. — Ему уже лучше, он сейчас в школе... А почему ты спрашиваешь? В трубке повисла пауза — короткая, но весомая, как затишье перед бурей. Му Цин явно подбирал слова, и это само по себе было тревожным знаком: генерал, который никогда не лез за словом в карман, сейчас молчал, а значит, новости были такими, что их не выплеснешь сгоряча. Наконец, после глубокого вдоха, он произнёс ровно, но с той особенной, сдерживаемой напряжённостью, которая бывает только у людей, сообщающих что-то по-настоящему важное: — Появилась информация, что в вашем городе находится третий кицунэ. И это кто-то из биологических родителей Суо.

***

Урок тянулся медленно, как сонная река. За окнами школьного кабинета шумел ветер, гоняя по двору сухие листья, а внутри класса стояла та особенная, вязкая тишина, какая бывает только на последнем уроке, когда стрелки часов словно застревают в патоке. Ци Дунъян стоял у доски и размеренно объяснял что-то про древние японские легенды. Его голос звучал ровно, но в нём то и дело проскальзывали нотки сарказма, которые он, кажется, даже не пытался скрывать. О, эта прекрасная наследственность. Сакура сидел за партой, подперев щёку кулаком, и делал вид, что слушает. На самом деле его взгляд то и дело скользил к Цугауре, который с энтузиазмом записывал что-то в тетрадь, а потом к Кирю, который сидел через ряд и смотрел на Тайгу с тем самым выражением, которое Сакура уже научился узнавать. Долгий, спокойный взгляд. Ленивый, как у кота, но при этом до краёв наполненный чем-то таким, от чего у Сакуры сводило челюсть. Он наклонился к Хаято, который сидел перед ним и, казалось, вообще не следил за уроком — его ручка лениво выводила какие-то иероглифы на полях тетради. — Суо, — прошептал Сакура, стараясь говорить как можно тише, — а почему Кирю просто не признается Цугауре? Ну, в чувствах. Он же смотрит на него так, будто тот — последняя булочка на витрине. Чего он ждёт? Хаято замер. Его ручка остановилась на полуслове, и он медленно поднял глаза на Сакуру. В его взгляде промелькнуло что-то — тень, которую Сакура не сразу смог распознать. — Это сложно, — сказал Хаято так же тихо. — Отец Кирю — очень жестокий человек. И ярый гомофоб. Кирю боится, что если он признается, отец узнает, и тогда пострадает не только он сам, но и Цугаура. А Цугаура — человек. Он не сможет защититься от ёкая, если тот решит вмешаться. Сакура нахмурился. Его пальцы, лежащие на парте, сжались в кулак. — Блять, — прошептал он, и его голос прозвучал громче, чем он рассчитывал, — да какие страдания? Какая к чёрту разница — ёкай, не ёкай? Если любишь, то любишь, и плевать на всё остальное! Что за бред — бояться того, что ты не человек? Ты, например, вообще лучший из всех, кого я… Он осёкся. Класс затих. Двадцать пар глаз уставились на Сакуру. Ручка Хаято замерла в воздухе. Даже муха, бившаяся о стекло, кажется, перестала жужжать. А Ци Дунъян медленно, очень медленно повернулся от доски. Его лицо оставалось спокойным, но в уголках губ дрогнула та улыбка, которая не предвещала ничего хорошего. — Сакура, — произнёс учитель, и его голос зазвучал до отвращения ласково, — я вижу, тебе есть что рассказать классу. Что ж, не смею тебя сдерживать. Может, покажешь себя у доски? Мы как раз проходим легенду о сотворении Японии. Идём, поведаешь нам об Идзанаги и Идзанами. В лицах, если потребуется. И, пожалуйста, постарайся быть таким же выразительным, как сейчас. Сакура медленно поднялся из-за парты. Его лицо горело, уши пылали, и он чувствовал, как взгляды одноклассников впиваются в него, как иголки. Хаято, сидевший перед ним, даже не пытался скрыть улыбку. Он подпёр щёку рукой и смотрел на Сакуру с выражением, которое означало: «Я тебя люблю, но сейчас буду наслаждаться». Сакура вышел к доске. Ци Дунъян протянул ему кусок мела и отступил на шаг, скрестив руки на груди с видом человека, который только что купил билет в первый ряд на лучшее шоу сезона. И Сакура, глубоко вдохнув и проклиная всё на свете, начал рассказывать. Когда урок закончился, класс мгновенно наполнился тем привычным, почти ритуальным шумом, который всегда сопровождает начало перемены: задвигались стулья, захлопали учебники, зазвенели голоса, кто-то уже рванул к двери, кто-то полез в телефон, кто-то с грохотом вытаскивал из-под парты сменку, и весь этот гвалт сливался в единый, непрерывный гул, висевший в воздухе, как пыль в солнечном свете. Но Кирю спал, и этот шум, казалось, не достигал его — он лежал, уронив голову на скрещенные руки, и его дыхание было ровным и таким глубоким, каким оно бывает только у людей, которые не спали несколько суток, а теперь провалились в сон, как в бездонный колодец, из которого не хочется возвращаться. Цугаура заметил это первым. Он, уже успевший закинуть сумку на плечо, обернулся, чтобы позвать Кирю, и осёкся, и его лицо — обычно весёлое и беззаботное — вдруг стало серьёзным, таким серьёзным, каким оно бывало только в драке, когда он понимал, что противник сильнее, но отступать всё равно не собирался. Он посмотрел на спящего Кирю, потом на Хаято, потом на Сакуру, и в его голосе, когда он заговорил, прозвучала непривычная тревога: — Чего это он? Что с ним? — Устал, — коротко ответил Хаято, и его голос прозвучал ровно, но в нём, если прислушаться, можно было различить металл. — Пусть поспит, если хочет, у него были тяжёлые последние пару дней. Цугаура нахмурился, переводя взгляд с Хаято на Кирю и обратно, а потом решительно скинул сумку обратно на парту и подошёл к Кирю. Сакура ожидал, что юноша сейчас начнёт трясти его за плечо, будить, кричать что-то вроде «эй, вставай, хватит дрыхнуть», но Тайга не сделал ничего такого. Вместо этого он наклонился — медленно, почти благоговейно, — и кончиками пальцев убрал прядь волос, упавшую на лицо Кирю. Движение вышло до того осторожным, до того невесомым, что Сакура, стоявший в нескольких шагах, задержал дыхание. Кирю открыл глаза. Не резко, не испуганно — просто медленно поднял веки, и в его взгляде, всё ещё затуманенном сном, мелькнуло что-то тёплое, узнающее. Он увидел склонённого над ним Цугауру — нахмуренного, обеспокоенного, с рукой, застывшей у его виска, — и уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке. — Доброе утро, — произнёс он, и его голос прозвучал хрипловато со сна, но в нём уже слышалась та самая ленивая, чуть насмешливая интонация, которая была свойственна Кирю в минуты, когда он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы флиртовать. — Я надолго заснул? Цугаура моргнул, явно не ожидавший такого поворота. — Вообще-то да, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая прямолинейная честность, которая всегда отличала его от остальных. — Может, тебе в комнату отдыха пойти? Там и кровати есть. Могу тебя понести, если ты устал. — О, — Кирю всё ещё улыбался, и его пальцы — медленно, почти лениво — поднялись и коснулись кудрявых волос Цугауры, которые торчали во все стороны после долгого учебного дня. Он намотал одну прядь на указательный палец, легонько потянул, и Тайга, кажется, забыл, как дышать. — Заманчивое предложение. Но я, пожалуй, пойду сам. Хотя, — он чуть склонил голову к плечу, и в его глазах зажёгся тот самый знакомый огонёк, — от того, чтобы ты меня проводил, я бы не отказался. Составишь компанию? Юноша открыл рот, закрыл, снова открыл, и его лицо сменило цвет с бледного на розовый, а потом на ярко-красный. Он явно не знал, что ответить, и этот контраст — его смущение против ленивой, кошачьей грации Кирю — был до того комичным, что Хаято, стоявший у своей парты, тихо хмыкнул. — Я… — начал Цугаура, потом прокашлялся. — Короче, потопали. Я провожу. — Вот и славно, — Кирю выпустил его прядь из пальцев, и его рука, скользнув по плечу Цугауры, легла на парту, помогая ему подняться. Он встал — медленно, осторожно, стараясь не делать резких движений, — но улыбка с его лица так и не сошла. — Идём, здоровяк. Они вышли в коридор — Цугаура, чуть ссутулившийся, чтобы быть ближе, и Кирю, идущий рядом с ним, но не опирающийся на его руку, а лишь изредка касающийся её кончиками пальцев. Хаято проводил их взглядом и, когда дверь за ними закрылась, повернулся к Сакуре. — Кажется, — сказал он, — наш котик только что получил больше, чем рассчитывал. — Ага, — Сакура хмыкнул, всё ещё глядя на дверь. — И, кажется, он даже не понял, что это был флирт. — О, так ты догадался? — удивлённо улыбнулся Суо. — Какой умничка, научился распознавать знаки внимания. — Умничек ебут у тумбочек, — отозвался Сакура. — Поэтому завали ебало и скажи мне вот что, — он взял Хаято за рубашку китайского покроя и притянул к себе. — Я правильно понял, что Кирю служит твоему отцу, но он проебался и его избили? Суо поражённо молчал, не зная, что ответить. Сакура сделал такой вывод, имея лишь крохи информации, а потом сложил их в цельную картинку. Благо, класс довольно быстро почти полностью опустел, ребята разбрелись кто куда, а потому они могли говорить спокойно. — Не проходит и дня, чтобы я не восхищался тобой всё бо... Хлёсткая пощёчина, которую Сакура отвесил Хаято, заставила того удивлённо замолчать. Он замер, словно зритель на представлении фокусника, который не знал, что ещё выкинет его возлюбленный, подобно тому, как зрители не знали, чего ожидать далее. — Он и тебя бьёт? — голос Харуки прозвучал слишком холодно для того, кто ещё утром смущался от того, в каком состоянии его обнаружили родители возлюбленного. — Отвечай, Хуа Чэн поднимает на тебя руку? Суо на секунду представил такой поворот событий: Князь демонов поднимает руку на сына, а потом получает люлей от своего супруга, божества войны. Его губы предательски дрогнули. — А что, так похоже? — Не ёрничай, дурацкий лис. Суо, заметив, что настроение юноши с каждым мгновением портится всё больше, поспешил его успокоить. — Родители никогда не использовали насилие в воспитательных целях. Если я сильно плошал, меня заставляли читать сутры и тренироваться больше, могли оставить без сладкого, но это всё. Подождав несколько секунд, словно ожидая, что Хаято добавит к своей речи что-то ещё, староста наконец его отпустил, засунул руки в карманы и отвернулся. Неясно было, злится он или, наоборот, расстроен, но, кажется, к расспросам он больше не был настроен, а потому Суо, обняв его сзади за талию и положив голову ему на плечо, осторожно спросил: — Золотко, почему ты так за это переживаешь? Отец поступил недальновидно, наказав Мицуки, но он ёкай, и через пару дней будет уже как новенький. — Они немного помолчали в тишине. — Тебя... — Да, — коротко бросил Сакура и вдруг почувствовал себя до тошноты отвратительно. Зачем он вообще об этом сказал? Зачем, зачем, зачем... — Не вздумай жалеть меня, понял? Мне нормально, я вполне доволен той жизнью, которая сейчас есть. — Почему ты раньше не рассказывал? — голос Суо звучал настолько нежно-заботливо, что Сакуре захотелось ему от души врезать, что он, собственно, и сделал: развернувшись в объятьях, он со всей силы ударил его лбом по лицу, заставив ребёнка демона и небожителя отступить на шаг назад. Губа Хаято тут же окрасилась алым — тонкая струйка крови побежала по подбородку, и он, прижав ладонь к разбитой губе, удивлённо посмотрел на Сакуру. — Сука, мне обязательно нужно тебя ударить, чтобы ты меня услышал? — раздражённо поинтересовался Харука, глядя на него и приподнимая бровь. — Покажи. — Дожили, — тяжело вздохнул Хаято, пока Сакура рассматривал то, что натворил: губа была разбита, но не сильно, просто треснула кожа, и кровь уже начинала сворачиваться. — Родители никогда не били, а возлюбленный руки распускает. — Так врежь в ответ, тоже мне неженка. Хаято опустил ладонь, слизнул кровь с губы и вдруг, не говоря ни слова, шагнул вперёд. Его пальцы легли на подбородок Сакуры — мягко, почти невесомо, — и он поцеловал его. Солёно. С привкусом крови. Медленно, глубоко, с той самой тщательной нежностью, которая всегда заставляла Сакуру забывать обо всём на свете. А когда он отстранился, его губы дрогнули в лёгкой, чуть насмешливой улыбке. — Я слишком хорошо воспитан, чтобы бить своего возлюбленного. Даже когда он этого заслуживает. — Да не пизди, — выдохнул Сакура, всё ещё чувствуя на губах привкус крови и тепло чужого дыхания, а потом понизил голос – Как трахать меня, так ты не такой уж воспитанный. – По мне так лучше решать проблемы в постели, а не на кулаках, – пожал юноша плечами – Хотя я знаю парочку, у которых драка от секса неотличима.

***

Комната отдыха оказалась небольшой, но уютной: кушетка у стены, застеленная чистым покрывалом, пара стульев, окно, выходящее во внутренний двор, и тишина — та самая, глубокая, какой никогда не бывает в классах. Цугаура пропустил Кирю вперёд и прикрыл дверь, отсекая шум коридора, а потом подошёл к кушетке и поправил подушку. — Давай, ложись, — сказал он. — Поспишь нормально, это очень важно! Если не будешь отдыхать, твои мышцы никогда не будут сильными, даже если будешь тренироваться часами напролёт! Кирю посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, а потом медленно опустился на кушетку, вытянул ноги и откинулся на подушку. Его глаза всё ещё блестели тем самым огоньком, который появлялся у него всякий раз, когда он смотрел на Тайгу, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — благодарность, смешанная с усталостью. Он лежал и смотрел, как Цугаура устраивается на стуле рядом — шумно, неуклюже, задевая локтем спинку и бормоча что-то про то, что стулья тут слишком маленькие для нормальных людей. И от этой привычной, родной неуклюжести у Кирю защемило в груди. Цугаура заметил его взгляд. — Ты чего? — спросил он, наклоняясь ближе. — О чём думаешь? У тебя такое лицо, будто ты сейчас заплачешь. Эй, Кирю, ты чего? Тебе больно? В драке поранился? — Нет, — Кирю покачал головой и отвёл взгляд к окну. — Не больно. Просто… думаю. О человеке, которому я очень долго не могу признаться. Цугаура моргнул, а потом его лицо озарилось тем самым выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он узнавал что-то, что, по его мнению, требовало немедленного вмешательства. — Ого! — сказал он. — Так ты влюблён! Вот это да! И что, она красивая? Почему не говоришь? Кирю, ну ты чего, нельзя же так! Если любишь — надо говорить! А то будешь сидеть и ждать, а она возьмёт и найдёт кого-нибудь другого, и что ты тогда будешь делать? Так и останешься один, как дурак! Кирю слушал его, и на его губах медленно проступала слабая, почти прозрачная улыбка. Если бы Тайга знал, о ком именно идёт речь, он бы, наверное, не был так воодушевлён. — Я не могу, — лениво улыбнулся он. — Есть причины. — Какие причины? — Цугаура всплеснул руками. — Кирю, ты посмотри на наших парней в классе! У них же всё хорошо в отношениях! Вот Суо и Сакура — они же счастливы! И Нирэи с Сугишитой тоже! Все нашли себе кого-то, все ходят довольные! А ты сидишь и молчишь! Это неправильно! Он помолчал, а потом добавил, откидываясь на спинку стула и закидывая руки за голову: — Хотя я, наверное, с парнем никогда бы встречаться не смог. Тем более с ёкаем. Хотя они молодцы, что смогли. Дружить — пожалуйста! Дружить я готов с кем угодно, хоть с демоном, хоть с небожителем, хоть с кем. Но строить жизнь с таким — нет, спасибо. Я лучше найду красивую девушку, которая будет меня любить и которую буду любить я. Это как-то… правильнее, что ли. Для меня. Ну, ты понимаешь. Кирю закрыл глаза. В груди что-то оборвалось — тихо, беззвучно, как струна, которую перетянули на полтона. Он не вздрогнул, не изменился в лице, но внутри — там, где ещё несколько минут назад теплилась крошечная, почти угасшая надежда, — стало холодно и пусто. Вот так просто, сам того не зная, Тайга только что отрезал всё. Не со зла. Не из жестокости. Просто потому, что это была его правда. Его, Тайги, правда — простая, прямая и беспощадная, как удар мечом. — Понимаю, — сказал Кирю, и его голос прозвучал ровно, почти равнодушно. — Ты прав. Каждый выбирает сам. — Вот именно! — Цугаура просиял, явно довольный тем, что его мудрость была оценена по достоинству. — Так что ты давай, не тяни! Признавайся своей девушке! Пока её у тебя не увели! — Обязательно, — Кирю слабо улыбнулся. — Спасибо за совет. Он откинулся на подушку и прикрыл глаза, делая вид, что хочет спать. Цугаура, посидев ещё немного и решив, что его миссия выполнена, поднялся со стула. — Ладно, отдыхай, — сказал он, направляясь к двери. — Если что — я в классе. И, Кирю… — М? — Ты это… не грусти. Всё у тебя получится. Ты хороший, даже если ты ёкай. Дверь закрылась. Кирю лежал неподвижно, слушая, как шаги Цугауры стихают в коридоре. «Даже если ты ёкай». «С парнем никогда бы не смог». «Лучше найду красивую девушку». Слова прокручивались в голове, как заевшая пластинка, и каждое новое повторение отдавалось глухим ударом где-то в солнечном сплетении. Он знал. Знал с самого начала. Но почему-то от этого было не легче. Теперь у него не осталось даже невзаимной любви — только стыд, только горечь, только бесконечное, тоскливое одиночество. Он лежал, глядя в потолок, и мысли его текли медленно, вязко, как река, в которой вместо воды был джем. Почему одним достаётся всё, а другим — ничего? Вот Суо, например, он ведь кицунэ — наполовину, конечно, но всё же. Кицунэ вообще редкость, их и так-то по пальцам пересчитать можно, а уж полукровок — и того меньше. Кирю за всю свою жизнь встретил, кажется, только одного — и тот сидел с ним в одном классе, носил повязку на глазу и смотрел на своего старосту так, будто тот был солнцем. И Сакура — человек, обычный человек, — принял его. Полюбил. Остался с ним, несмотря ни на что. Даже родители Суо — Се Лянь и Хуа Чэн — обожают своего сына так, как Кирю его никогда не обожали. Они смотрят на него, как на сокровище, а не как на обузу. А у Кирю нет ничего такого. У него только отец, который ненавидит его, и пустой дом, в котором его не ждут. Он не заметил, как дверь открылась. Не услышал ни шагов, ни скрипа петель. И только когда воздух в комнате едва уловимо изменился — стал плотнее, тяжелее, — Кирю резко повернул голову. В дверях стоял молодой мужчина в белом халате. На вид — обычный доктор: приветливое лицо, очки в тонкой оправе, планшет в руке. Он улыбнулся — мягко, располагающе — и прикрыл за собой дверь. — Здравствуй, Кирю, — произнёс он, проходя в комнату и опускаясь на стул рядом с кушеткой. — Меня зовут доктор Хирано. Я школьный врач. Мне сказали, что ты переутомился и тебе нездоровится. – Немного. – Давай посмотрим, что можно сделать. Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Слабость есть? Кирю смотрел на него, и его зрачки медленно расширялись. Доктор говорил обычные вещи — те самые, которые должен говорить школьный врач. Но что-то было не так. Что-то в том, как он двигался, как держал голову, как смотрел. А потом Кирю почувствовал это — тот самый, ни с чем не сравнимый отголосок силы, который он знал слишком хорошо, потому что чувствовал его каждый день рядом с Хаято. Кирю похолодел. Кицунэ были редкостью. Огромной редкостью. Встретить одного — уже событие. Встретить второго — почти невозможно. Он попытался сесть, но доктор мягко положил ладонь ему на плечо — без нажима, без угрозы, просто останавливая. — Тише, — сказал он всё тем же приветливым, почти ласковым голосом. — Не надо резких движений, ты и без того ослаблен. Я просто хочу помочь. У тебя сильное переутомление. Я сделаю тебе укол — просто укрепляющее средство. Ты поспишь, а когда проснёшься, тебе станет легче. Хорошо? Кирю открыл рот, чтобы возразить, но доктор уже достал шприц — аккуратно, бережно, — и обработал сгиб его локтя ваткой. Игла вошла в вену — холодно, но без боли. Лекарство растеклось по крови — быстро, неумолимо. Последнее, что увидел Кирю, прежде чем темнота поглотила его, были глаза доктора, которые сверкнули кораллово-красным огоньком.