Кораллово-красный

Школьный день закончился, и трое — Сакура, Нирэи и Хаято — неспешно брели по улице, ведущей от школьных ворот к дому Суо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в бледно-розовый и серый, и в воздухе пахло сухой травой и приближающейся осенью. Нирэи что-то рассказывал про тренировку с Сугишитой, размахивая руками, Сакура слушал вполуха, пиная камешек, а Хаято шагал рядом, заведя руки за спину и слушая болтовню друга, с которым давно не виделся. Их остановили у перекрёстка. Двое мужчин стояли так, будто ждали именно их, — один с руками, скрещенными на груди, и выражением лица человека, который только что проглотил лимон, второй — чуть поодаль, с тяжёлым вздохом и видом того, кто уже устал от всего ещё до начала разговора. Сакура оглянулся на них и нахмурился. Один из мужчин смотрел на него с лёгким интересом, другой — с едва заметным раздражением, которое, кажется, было его обычным состоянием. — Се Хуан, — произнёс тот, что выглядел более уставшим, и Хаято, услышав это имя, замер на секунду, а потом медленно, очень медленно повернулся к ним, и на его лице расцвела улыбка. — Надо же, — вздохнул он театрально. — Какие люди. Вы какими-то судьбами здесь или просто мимо проходили? Фэн Синь глубоко вдохнул, явно призывая всё своё терпение, и заговорил — медленно, как говорят с человеком, который только что нажал на все возможные кнопки и теперь ждёт реакции. — Мы просто пришли поговорить. — М-м-м, — Суо склонил голову набок, прикрывая глаза, и в этом движении было что-то до того лисье, что Сакура на секунду залюбовался. — В прошлый раз, когда вы «пришли поговорить», меня похитили. — Не строй из себя жертву, — закатил глаза один из них. — До сих пор дуешься, что на ремонт дворца пришлось раскашелится? — Се Хуан, — процедил Му Цин, и в его голосе зазвенела сталь, — хватит. — А то что? — Хаято улыбнулся ещё шире. — Родителям пожалуетесь? Сакура переводил взгляд с одного на другого, и его терпение заканчивалось с каждой секундой. Он не понимал ни кто эти люди, ни почему Хаято говорит с ними так, будто они старые враги, которые когда-то успели насолить ему лично, ни почему они называют Суо каким-то другим именем. Всё это бесило. — Ты можешь нормально объяснить, какого хрена творится? — спросил он, переводя взгляд на Хаято. — Какого хуя им от тебя надо? — Следи за языком! — тут же прикрикнул на него раздражённый, и Сакура мысленно окрестил его Мудаком. — Се Хуан, — продолжил Мудак, сверля Хаято взглядом, — тебе не мешало бы следить за тем, кого берёшь в друзья. Хаято приложил руку к груди и моргнул с таким невинным видом, что Сакура чуть не поперхнулся. — Чтобы не допустить того, что они кинут меня в момент, когда у меня ничего не останется, а потом свалят всё на стечение обстоятельств и ни разу не поинтересуются, как у меня дела за восемьсот лет? — Он сделал паузу. — Я не настолько плохо разбираюсь в людях. Я не мой папа. — Ты! — Мудак прищурился и перевёл взгляд на Сакуру. — Парень, завязывал бы ты с ним якшаться. Он тебя хорошему не научит. — Боишься, что его сексуальный опыт будет не таким обширным, как у тебя? — Хаято снова вздохнул, на этот раз ещё более театрально. — Ах, как грустно, что я не ношу звания твоего мужа и о моём достоинстве не поют дифирамбы на земле и небесах. Второй мужчина, который до этого молча стоял рядом, тяжело вздохнул и положил руку на плечо своему спутнику — молча, но выразительно: «Давай успокоимся и выдохнем». — Нам нужно проводить тебя в Призрачный город, — сказал он. — Как мило с вашей стороны думать, что я не знаю, как попасть к себе домой, — отозвался Хаято. Фэн Синь глубоко вдохнул, явно призывая всё своё терпение, и заговорил — медленно, как говорят с трудными детьми: — Его Высочество и его… — он запнулся, подбирая слово, — и собиратель цветов попросили нас присмотреть за вами двумя. Сейчас не самое лучшее время для твоей грызни, поэтому харе уже выёживаться, пойдём. Сакура нахмурился сильнее: — Э-э, это куда? И кто эти двое, Суо? Ты их знаешь? На лице Хаято расцвела та самая довольная ухмылочка, которая появлялась у него всякий раз, когда он собирался сказать что-то, что доведёт собеседника до белого каления. Он поднял руку и показал пальцем сначала на одного, потом на другого. — Один из них стирал одежду и подметал пол для моего отца, — сказал он с видимым удовольствием, — а второй был его телохранителем. Иными словами… слуги. — Ах ты мелкий… — Му Цин! Нирэи, который всё это время стоял чуть позади, потянул Сакуру за край пиджака. Когда тот наклонился, Нирэи зашептал ему на ухо: — Призрачный город — это обитель призраков. Он располагается между мирами уже много тысяч лет. Не все ёкаи знают туда дорогу. — А Суо знает? — Он… там живёт, — немного неуверенно пробормотал Нирэи и осёкся, потому что сам ещё не до конца привык к этой мысли. — Его отец заправляет там всем. Поэтому наш Суо, можно сказать, наследник всего этого города. — Еба-а, — протянул Харука, не обращая внимания на то, что его возлюбленный смотрит на него со смесью любви и задора. — Так твой отец — король демонов, типа? — Князь, если быть точнее, — поправил Хаято. — Непревзойдённый князь демонов. Сакура задумался на пару секунд, восстанавливая в голове события последних дней. Потом пожал плечами — жест человека, который договорился с самим собой ничему не удивляться. — Да ладно, чего уж там, — он усмехнулся. — Будь Се Лянь божеством каким-то, было бы прикольно. Типа демон и… — Кхм, кхм, — раздалось с двух сторон одновременно. Хаято закашлялся в кулак, Фэн Синь вдруг очень заинтересовался небом, а Му Цин прикрыл глаза с выражением человека, который только что увидел, как поезд сходит с рельсов, и ничего не может с этим сделать. Нирэи тихо засмеялся, прикрывая рот ладонью. — Ладно, — сказал Сакура, выдыхая. — Ладно, хрен с тобой и твоей семейкой, меня уже, блядь, ничто не удивит. — Вот это правильный настрой, — одобрил Хаято. Фэн Синь кивнул и сделал шаг в сторону, очерчивая рукой дугу в воздухе. Воздух перед ними дрогнул, пошёл рябью, и в этой ряби проступил проход — тёмный, но не пугающий, пахнущий пряностями и дымом, с мерцающими в глубине огоньками фонарей. Он сложил руки на груди, ожидая, пока эти двое соизволят зайти. — Нирэи, — сказал Хаято, оборачиваясь, — Ещё увидемся. — Ага! Сакура, удачи! – он помахал рукой – Привези мне сувениров. Хаято взял Сакуру за руку — крепко, уверенно, переплетая пальцы, — и шагнул в проход первым, увлекая его за собой. На секунду Сакуру окутало теплом, странным и густым, как летний воздух перед грозой, и он почувствовал лёгкое головокружение — не тошнотворное, а скорее похожее на то, как если бы мир на мгновение перевернулся и встал на место. Перед глазами поплыли огни, запахи ударили в нос — пряности, дым, карамель, что-то древнее и живое, — а потом всё стихло. Он открыл глаза и обнаружил, что стоит на изогнутой улочке Призрачного города. Фонари мерцали зеленоватым светом, пахло жареным мясом и карамелью, и где-то вдалеке играли на эрху. Одежда на нём изменилась: простая школьная форма исчезла, уступив место ханьфу — белому с чёрным, с короткой туникой до середины бедра, подхваченной широким поясом, и мягкими сапогами. Ткань была лёгкой, почти невесомой, и Сакура почувствовал, как тело само собой расслабляется, привыкая к ней. Хаято всё ещё держал его за руку. Его пальцы были тёплыми, почти горячими, и он уже шагал вперёд, явно собираясь вести Сакуру за собой, но Сакура вдруг замер. Память вспыхнула — не сон, не видение, а что-то глубже, что-то, что было с ним на самом деле, в другой жизни или на грани между ними. Этот переулок. Этот запах. Эти фонари, мерцающие зеленоватым светом. Он уже был здесь. Он помнил этот камень под ногами и эту вывеску с полустёртыми иероглифами. — Суо, — позвал он, и его голос прозвучал странно, приглушённо. — Я уже был здесь. Раньше. Я помню этот переулок. И этот запах. И эти фонари. Я был здесь. До того, как… Но Хаято, кажется, не услышал. Он шёл вперёд, увлекая Сакуру за собой, и его шаг был быстрым и уверенным — как у человека, который знает дорогу домой. И Сакура, всё ещё оглядываясь на мерцающие огни, пошёл за ним. Сакура шёл рядом с Хаято, стараясь не крутить головой слишком очевидно, но получалось плохо. Ткань оказалась на удивление лёгкой, не сковывала движений, и Сакура уже решил, что это, пожалуй, самая удобная одежда, которую он когда-либо носил. Хаято рядом с ним выглядел как наследный принц: его красное ханьфу с вышитыми белыми бабочками струилось до самой земли, широкие рукава колыхались при каждом шаге, а пояс с серебряной нитью ловил свет фонарей и отбрасывал его обратно алыми бликами. Они составляли странную пару — один простой, как служка, другой роскошный, как божество, — и именно поэтому на них почти не оборачивались. Или, наоборот, оборачивались, но быстро отводили взгляд: ханьфу с бабочками здесь явно узнавали. Сакура замедлялся почти у каждого прилавка, и Хаято приходилось то и дело мягко тянуть его за рукав, чтобы они не застряли здесь до ночи. Сладости притягивали Харуку с какой-то необъяснимой силой — он замирал перед лотками с засахаренными фруктами, перед горами рисовых колобков, перед связками сушёных фиников в медовой глазури, — и каждый раз Хаято приходилось напоминать, что они ещё не обедали. Очередная лавка привлекла его внимание ярким светом: на длинных деревянных подносах, выстланных рисовой бумагой, лежали плоды боярышника, нанизанные на тонкие палочки и покрытые слоем застывшей карамели. Ягоды блестели под светом фонарей, как драгоценные камни — рубины, гранаты, тёмный янтарь, — и запах сахара, смешанный с лёгкой кислинкой, плыл над прилавком, оседая на языке сладким предвкушением. Сакура замер, разглядывая это великолепие, и Хаято остановился рядом, чуть склонив голову к плечу. — Это танхулу, — сказал он. — Засахаренный боярышник в глазури. Хочешь попробовать? — Мгм, — Сакура, всё ещё заворожённый блеском карамели, потянулся в карман за деньгами, но Хаято мягко остановил его, взяв за запястье. Его пальцы были горячими, как всегда, и Сакура на секунду забыл, зачем вообще тянулся к поясу. — В Призрачном городе валюта несколько отличается от привычных тебе йен, — сказал Хаято. — Позволь мне. Он взял одну палочку с подноса — самую длинную, с самыми крупными ягодами, — и, прежде чем Сакура успел что-либо сообразить, отломил одну ягоду и поднёс к его губам. Движение вышло плавным и совершенно естественным, как будто Хаято проделывал это сотню раз. Палочка замерла в миллиметре от рта Сакуры, и тот, всё ещё не понимая, что происходит, просто приоткрыл губы. Карамель хрустнула, когда он ее раскусил, брызнула сладким соком, и Сакура зажмурился от удовольствия — а когда открыл глаза, Хаято всё ещё смотрел на него, и на его губах играла та самая мягкая, почти неуловимая улыбка, от которой у Харуки обычно всё внутри переворачивалось. — Вкусно? — спросил он и, не дожидаясь ответа, отломил вторую ягоду. — Подожди, я сам могу взять… Но Хаято уже снова поднёс танхулу к его губам, и юноше ничего не оставалось, кроме как открыть рот. На этот раз ягода была чуть крупнее, карамель потрескалась на зубах, и капля сладкого сока — тёплая, липкая — стекла по подбородку, норовя сорваться вниз. Сакура дёрнулся, чтобы стереть её рукавом, но не успел. Суо поднял ладонь и поймал эту каплю большим пальцем — легко, почти невесомо коснувшись кожи, — а затем, так же легко, провёл пальцем по нижней губе Сакуры, стирая остатки карамели. Прикосновение было медленным, тщательным, почти изучающим, и Сакура замер, чувствуя, как по телу пробегает дрожь — не от холода, а от того, как Хаято на него смотрел. В его единственном видимом глазу — кораллово-красном, с темным зрачком — горело что-то тёплое и очень, очень личное. — Испачкался, — сказал Хаято почти шёпотом, и его голос звучал ниже обычного. Сакура хотел ответить — что-то вроде «сам виноват, нечего было с рук кормить», — но слова застряли в горле, потому что Хаято, не сводя с него глаз, поднёс к губам собственный большой палец. Тот самый, которым только что касался губ Сакуры. И медленно, почти лениво облизнул его — от основания до кончика, — не разрывая зрительного контакта. Движение вышло до того откровенным и в то же время до того изящным, что Сакура забыл, как дышать. Его лицо вспыхнуло — не просто покраснело, а залилось краской, как будто кто-то провёл кистью от шеи ко лбу, и ему показалось, что он сейчас задымится от смущения. — Ты… — выдохнул он, отступая на полшага и чувствуя, как горят уши, щёки, шея, — ты… блять… прекрати! Но Хаято уже и не думал прекращать. Он смотрел на Сакуру с той самой ленивой, довольной улыбкой, которая всегда появлялась у него, когда ему удавалось выбить Харуку из колеи, и даже не пытался сделать вид, что смущён. А вокруг них уже собиралась толпа. Продавец за прилавком — тот самый невысокий демон с чешуёй на висках — прижимал руки к груди, и в его узких, как у ящерицы, глазах блестели слёзы. Демоница с кошачьими ушами, стоявшая у соседнего лотка, смотрела на них с таким восторгом, будто только что стала свидетельницей исторического события. Старый демон, торговавший амулетами, одобрительно закивал и показал Сакуре большой палец — жест, явно подсмотренный у людей. А откуда-то из толпы, которая к этому моменту уже изрядно разрослась, донеслись голоса — приглушённые, но отчётливые: — Вы только посмотрите на них!.. — Какая пара!.. — Счастья молодым господам!.. — И сладкой жизни!.. — И побольше наследников! — добавил кто-то особенно ретивый, и толпа одобрительно загудела. Сакура медленно повернулся к Хаято. Его лицо всё ещё пылало, но теперь к краске примешивалось что-то ещё — растерянность пополам с неверием. Он открыл рот, чтобы сказать что-то язвительное, но Хаято уже снова поднёс к его губам ягоду танхулу — на этот раз последнюю, самую маленькую, с самой толстой карамельной корочкой. — Ешь, — сказал он. — Пока карамель не растаяла. И не обращай внимания — они просто рады за нас. Многие из них помнят моих отцов ещё с тех времён, когда те были молодыми, и теперь радуются, что у их сына всё сложилось. Сакура, смирившись со своей участью, открыл рот и позволил Хаято положить ему на язык последнюю ягоду. Карамель хрустнула, сок брызнул, и он зажмурился — на этот раз не только от удовольствия, но и от того, что не мог больше выносить все эти взгляды, все эти улыбки, весь этот гул одобрения, который, кажется, разносился по всему Призрачному городу. Хаято, проводив взглядом последнюю ягоду, исчезнувшую за губами Сакуры, удовлетворённо кивнул, отряхнул пальцы от крошек карамели и потянулся к поясу, где в складках красного ханьфу был спрятан тонкий кошелёк. — Сколько с нас? — спросил он, уже вытаскивая несколько бумажных купюр — тех самых, ритуальных, которые здесь, судя по всему, имели хождение наравне с золотом. Продавец — тот самый невысокий демон с чешуёй на висках и узкими, как у ящерицы, глазами — всплеснул руками с такой силой, что едва не опрокинул поднос с оставшимися танхулу. Его лицо, и без того выразительное, приняло выражение глубочайшего священного ужаса — так, будто Хаято только что предложил ему взятку за убийство императора. — Что вы, что вы, молодой господин Се! — забормотал он, кланяясь так часто, что его подбородок едва не касался груди. — Никаких денег! Ни в коем случае! Моя скромная лавка и без того почтена вашим вниманием! Вы только представьте — сам молодой господин Се остановился у моего прилавка! Да я теперь до конца года буду рассказывать об этом каждому посетителю! — Я настаиваю, — Хаято протянул купюры, но демон отшатнулся, как от огня. — Нет-нет-нет! — он замотал головой так быстро, что чешуйки на висках засверкали в свете фонарей. — Моя лавка пользуется популярностью у самих Князей, а с вас, молодой господин Се, я и вовсе денег не возьму! Это честь — честь, которую не купишь ни за какие бумажки! Передавайте привет и поклон для градоначальника и дядюшки Се! И вам, юный господин, — он отвесил отдельный поклон Сакуре, — доброго здравия и сладкой жизни! Вы сделали правильный выбор! Молодой господин Се — лучшая партия во всём Призрачном городе, уж поверьте моему слову! Сакура, который только-только начал остывать после всей этой истории с кормлением с рук, снова вспыхнул, как спичка, и уставился куда-то в сторону, делая вид, что изучает соседний прилавок с сушёными грибами. Хаято, ничуть не смутившись, убрал деньги обратно в кошелёк, кивнул продавцу с той самой спокойной, аристократичной вежливостью, которая у него получалась без малейших усилий, и взял с подноса ещё одну палочку танхулу — на этот раз для себя. — Благодарю, — сказал он. — Передам. Демон просиял так, будто ему только что вручили ключи от города, и поклонился ещё трижды — на этот раз уже вслед, пока они отходили от прилавка. Толпа, всё ещё не расходившаяся, проводила их одобрительным гулом, а кто-то из задних рядов крикнул что-то про «счастливую судьбу» и «благословение предков». Сакура, шагая рядом с Хаято и глядя строго вперёд, сжимал в пальцах пустую палочку от танхулу и думал о том, что, кажется, впервые в жизни ему было настолько стыдно — и настолько хорошо одновременно. Пока Сакура и Хаято гуляли по Призрачному городу, пробуя танхулу и разглядывая витрины с амулетами, Резиденция Блаженства медленно погружалась в вечернюю тишину. Слуги, привыкшие к порядкам, заведённым в этом доме, исчезали из коридоров, едва солнце касалось горизонта — каждый знал, что вечером господа предпочитают уединение, а тревожить их без крайней необходимости не стоит. Последней ушла Чэнь-и, плотно задёрнув шторы в спальне и оставив на столике у двери поднос с чаем и фруктами. Се Лянь стоял у окна, глядя в сад камней, и молчал. Его белое ханьфу, всё ещё безупречно чистое, держалось на плечах ровно, но пальцы, сжимавшие край рукава, побелели от напряжения. Он был собран, подтянут, прям, как тетива, которую натянули слишком сильно и забыли отпустить. Хуа Чэн вошёл в спальню бесшумно, как всегда. Он закрыл за собой дверь, задвинул засов — медленно, металл скользнул в паз с тихим, окончательным щелчком, — и несколько секунд просто смотрел на мужа. Се Лянь не обернулся. Его спина оставалась прямой, а плечи — напряжёнными, и в этом напряжении было что-то, чего Хуа Чэн не видел давно. Не гнев. Не ярость. Скорее, усталость. Та самая, глубокая, которая накапливается годами, а прорывается в самый неподходящий момент. Хуа Чэн подошёл ближе — но сегодня он не стал ждать позволения. Он встал за спиной мужа, положил ладони на его плечи и сжал — сильно, почти грубо, заставляя Се Ляня покачнуться. Тот вздрогнул, но не обернулся. Тогда Хуа Чэн наклонился и впился губами в изгиб его шеи — не нежно, не вопросительно, а жадно, требовательно, как делал всегда, когда хотел выдернуть мужа из оцепенения. Он провёл языком по коже, прикусил, оставив красный след, и почувствовал, как напряглись мышцы под его губами. Но Се Лянь молчал. Его тело оставалось каменным, и только жилка на виске билась чаще обычного. — Гэгэ, — выдохнул Хуа Чэн ему в плечо, разворачивая его к себе лицом. Его ладони скользнули по талии, сжали бёдра, притянули ближе — так близко, что между их телами не осталось и листа бумаги. Он поцеловал Се Ляня в губы — глубоко, настойчиво, вкладывая в этот поцелуй всё своё желание, всё обожание, всю жажду, — но тот не ответил. Стоял неподвижно, как статуя, и смотрел куда-то мимо, сквозь него, сквозь стены, сквозь время. Хуа Чэн отстранился, провёл большим пальцем по его нижней губе — влажной, но безответной, — и усмехнулся. В его глазу горел тот самый тёмный, голодный огонь. — Я как будто снова целую твою статую, — произнёс он, и голос его прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой. Се Лянь медленно поднял глаза. В них больше не было пустоты. В них разгорался холодный, острый огонь. И когда он заговорил, его голос прозвучал иначе — ниже, жёстче, с той самой властной ноткой, от которой у Хуа Чэна обычно подкашивались колени. — Я не в настроении, — сказал Се Лянь, и каждое слово упало, как камень в воду. — Но раз уж ты такой настойчивый… тогда вспомни, кто твой господин, демон. И как следует покажи свою любовь. Хуа Чэн замер. Его глаз вспыхнул — не гневом, не обидой, а тем самым тёмным, голодным огнём. Он сглотнул. Его кадык дрогнул, и он медленно, очень медленно опустился на колени. Движение вышло плавным, хищным — как у зверя, который признаёт силу и подчиняется ей добровольно, с наслаждением. Его ладони легли на бёдра Се Ляня, сжали сквозь тонкий шёлк, чувствуя тепло кожи под тканью, и он поднял глаза снизу вверх — с выражением такого обожания, такой безоговорочной преданности, что у любого на его месте перехватило бы дыхание. Но Се Лянь только смотрел. Холодно. Пристально. Как владыка, принимающий поклонение. — Как прикажете, Ваше Высочество, — произнёс Хуа Чэн. Се Лянь смотрел на него сверху вниз, и его лицо оставалось холодным, почти надменным. Он поднял руку и запустил пальцы в волосы Хуа Чэна — не ласково, а требовательно, сжимая у корней. Хуа Чэн выдохнул сквозь зубы, прикрыл глаза и подался вперёд, подставляясь под это прикосновение. — Тогда покажи мне, — сказал Се Лянь. — Покажи, как сильно ты меня любишь. Хуа Чэн открыл глаза. Он потянулся к поясу ханьфу Се Ляня — медленно, томительно, не разрывая зрительного контакта, — и шёлк соскользнул вниз, открывая бёдра. Хуа Чэн наклонился, коснулся губами внутренней стороны бедра — не нежно, а с той самой голодной жадностью, которую сдерживал весь день, — и провёл языком по коже. Се Лянь не пошевелился, но его дыхание стало чуть глубже. Он всё ещё был холоден. Но лёд уже начал таять. Хуа Чэн провёл губами выше, оставляя влажный след. Прикусил кожу — сильно, до красного пятна, до тихого шипения сквозь зубы, — и тут же зализал место укуса, смягчая боль. Он целовал его живот, талию, выступающие косточки таза. — Хорошо, — сказал Се Лянь наконец. — Продолжай. И Хуа Чэн продолжил. Он поднял мужа на руки — легко, как пушинку, — и понёс к кровати. Опустил на простыни, которые ещё хранили дневную прохладу, и навис сверху, раздвигая его колени. Се Лянь смотрел на него снизу вверх, и в его глазах больше не было ни холода, ни пустоты. Только ожидание. Только голод. Хуа Чэн не торопился. Он стянул с мужа остатки одежды — бережно, но без колебаний, — и теперь перед ним было тело, которое он знал лучше своего собственного. Он наклонился и поцеловал ключицу, провёл языком по ямке у основания шеи, спустился ниже. Его губы находили самые чувствительные места — те, о которых Се Лянь сам едва помнил, — и задерживались там, оставляя на бледной коже красные, расцветающие пятна. Засосы распускались, как цветы: на шее, чуть ниже уха, где пульс бился особенно часто; на плече, которое дёргалось от каждого прикосновения; на рёбрах, куда Хуа Чэн переместился, слушая, как дыхание мужа становится всё более рваным. Он обводил языком сосок, прикусывал, посасывал, и Се Лянь наконец застонал — низко, сдавленно, словно этот звук вырвали из него силой. — Продолжай, — выдохнул Се Лянь, и это было не приказом, а мольбой. Хуа Чэн не заставил просить дважды. Он подготовил мужа — тщательно, не торопясь, растягивая пальцами, смазанными маслом, пока Се Лянь дышал всё чаще и кусал губы, сдерживая стоны. Его спина выгибалась над простынями, пальцы сжимали край подушки, а из груди вырывались тихие, прерывистые звуки. Хуа Чэн наклонился и поцеловал его в живот — нежно, почти благоговейно, — а потом вошёл одним глубоким, плавным движением. Се Лянь вскрикнул. Его тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в плечи мужа, и на секунду он замер, привыкая. Хуа Чэн ждал, прижимаясь губами к его виску и шепча что-то неразборчивое. А потом начал двигаться. Ритм нарастал постепенно — от медленных, глубоких толчков, от которых Се Лянь всхлипывал и запрокидывал голову, до быстрых, ритмичных, выбивающих из лёгких весь воздух. Хуа Чэн знал, куда надавить, где задержаться, под каким углом войти, чтобы муж под ним терял связь с реальностью. И Се Лянь терял. Его стоны становились громче, дыхание срывалось, и он хватал ртом воздух, как утопающий. Слёзы текли по его вискам — не от боли, а от переполнявших его чувств, от того, как сильно, как глубоко, как невыносимо хорошо. Хуа Чэн вытрахивал из него все мысли — о Цзюнь У, о мести, о страхе, о сыне, — оставляя только своё имя на губах, только жар, только эту ночь. Се Лянь кончил в первый раз, когда Хуа Чэн взял его особенно глубоко, — с громким, сдавленным криком, выгнувшись дугой и вцепившись пальцами в спину мужа. Хуа Чэн дал ему несколько секунд, чтобы отдышаться, а потом продолжил — уже быстрее, жёстче. Второй раз накрыл Се Ляня через несколько минут: он замер, захлебнувшись собственным стоном, и его тело содрогнулось в спазме. Хуа Чэн поцеловал его в губы — глубоко, влажно, — и, не давая передышки, снова начал двигаться. Третий раз подбирался медленно. Се Лянь уже дрожал всем телом. Его лицо было мокрым от слёз, на губах — ни единого связного слова, только обрывки имени мужа и тихое «пожалуйста». Хуа Чэн входил в него глубоко и размеренно, и с каждым толчком Се Лянь подавался навстречу, уже не контролируя ни тело, ни голос. Он был на грани — на той самой грани, где удовольствие становится почти невыносимым, — и Хуа Чэн вёл его к этой грани, неумолимо и нежно. Се Лянь кончил в третий раз — беззвучно, с широко распахнутыми глазами, и его тело обмякло на простынях, как сломанный цветок. Хуа Чэн последовал за ним через несколько секунд — с низким, утробным стоном, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Они замерли, прижавшись друг к другу, и в комнате стало тихо. А потом в дверь постучали. Стук был тихим, но настойчивым — два коротких удара, пауза, ещё один. Хуа Чэн поднял голову и нахмурился. Се Лянь даже не пошевелился — он лежал с закрытыми глазами, всё ещё тяжело дыша, и на его шее, плечах, рёбрах расцветали засосы — красные, лиловые, розовые, как следы поклонения, нанесённые с обожанием. — Градоначальник, — раздался из-за двери голос Инь Юя. Он звучал приглушённо, но в нём слышалась та самая сдержанная настойчивость, которая означала, что дело действительно важное. — Прошу прощения, что беспокою. Но случилось нечто, что требует вашего вмешательства. Срочно. Хуа Чэн посмотрел на мужа. Се Лянь медленно открыл глаза и встретился с ним взглядом. Он был измотан, обессилен, но в его глазах больше не было ни холода, ни пустоты. Только умиротворение. И лёгкая, едва заметная искра благодарности. — Иди, — сказал он тихо. — Я подожду. Хуа Чэн наклонился и поцеловал его в лоб — долго, нежно, — а потом поднялся, накинул халат и направился к двери. За ней стоял Инь Юй, и по его лицу было видно: то, что случилось, действительно не могло ждать. *** Они прошли через центральную площадь, где торговали амулетами и живыми тенями, через ряды с тканями, переливающимися в свете фонарей, как жидкий шёлк, мимо лавки старьёвщика, где на полках лежали древние свитки, костяные гребни и сосуды с заспиртованными духами. Сакура понемногу привыкал к тому, что на них оборачиваются, — точнее, не на них, а на Хаято, который в своём алом ханьфу с бабочками и с повязкой на глазу выглядел здесь как хозяин, случайно вышедший прогуляться среди своих подданных. Когда они наконец устали и сели в одной из лавок, спрятанной в боковом переулке, над ними зажглись бумажные фонари, и хозяин — юркий, шустрый демон с крысиными усами и бусинками глаз — уже спешил к их столику, неся две чашки с дымящимся зелёным чаем. Сакура, раскрасневшийся от ходьбы и впечатлений, притягивал любопытные взгляды посетителей: белое с чёрным ханьфу явно выделялось среди местных нарядов, хотя сам он этого не замечал. — Кстати, — начал он, когда они устроились на деревянных скамьях, — почему тот тип назвал тебя господином Се? Суо, рассматривая меню — длинный свиток с иероглифами, выведенными киноварью, — не поднял глаз. — Потому что это моя фамилия. — Твоя фамилия разве не Суо? — Сакура нахмурился. Хаято осторожно опустил меню, посмотрел на возлюбленного и подпёр подбородок ладонью. Свет фонаря упал на его лицо, смягчая резкие черты и делая его почти неземным. — Моих отцов зовут Хуа Чэн и Се Лянь, — произнёс он. — Откуда взяться фамилии Суо? — Это я, блять, должен тебя спрашивать! — взвился Сакура, и сидящий за соседним столиком демон испуганно прижал уши. — Ну-ну, золотко моё, не кипятись, — Хаято протянул руку и смахнул крошки карамели с его щеки. — У меня два имени. Одним я пользуюсь в мире людей, а другое использую здесь и в неб... — он запнулся на долю секунды, — в других местах. Харука скрестил руки на груди и вздёрнул светлую бровь: — Хочешь сказать, у других ни разу не возникло вопроса, почему у тебя не такая фамилия, как у родителей? — Почему же. По документам я Се Хуан. — Он пожал плечами и снова взялся за меню. — Вот, золотко, тут подают вкусную лапшу или пельмени со свининой — смотря что тебе больше нравится. — У демонов престижно иметь два имени, что ли? Или чисто для понтов себе их выбираете? — Сакура приподнялся, пытаясь заглянуть в меню, но Хаято уже прикрыл цены ладонью. — Ну давай пельмени. Харука заметил, что Суо не отложил меню в сторону, а продолжает его изучать с таким сосредоточенным видом, будто там было написано что-то очень важное. — Ты чего такой хмурый? — спросил Сакура, кивая на свиток и пододвигая к себе чашку с чаем. От чая поднимался тонкий, горьковатый пар, пахнущий жасмином. — Нет того, чего хотел? Хаято чуть склонил голову к плечу: — Тут есть человеческая печень, — сказал он тем же тоном, каким сказал бы «тут есть лапша с овощами». — В нескольких вариантах приготовления. Я не хотел портить тебе аппетит, поэтому думаю, заказать ли нам что-то более традиционное. Сакура моргнул. Потом пожал плечами и сунул в рот последнюю ягоду танхулу. — Ебашь, — сказал он с набитым ртом. — Мне всё равно, что ты ешь. Хаято посмотрел на него долгим взглядом — в его глазу промелькнуло что-то среднее между удивлением и нежностью, — а потом тихо рассмеялся и покачал головой. К ним уже спешил хозяин. Он низко поклонился Суо, едва не коснувшись носом пола, и произнёс дрожащим от усердия голосом: — Молодой господин Се! Какая честь для нашей скромной лавки! Прошу вас, передавайте пожелания здоровья Дядюшке Се и почтение градоначальнику! Мы всегда рады служить вашей семье! Хаято кивнул, и они с хозяином обменялись несколькими фразами о сегодняшнем меню: демон, запинаясь от волнения, перечислял блюда, которые могли бы понравиться молодому господину, — лапша с грибами и овощами, пельмени со свининой, утка в медовой глазури, рисовые колобки с начинкой из красной фасоли, и, конечно, фирменная печень. Хаято слушал, задавал уточняющие вопросы, и Сакура вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится наблюдать за ним в такие моменты — собранным, вежливым, говорящим с демонами так, будто это самое естественное занятие на свете. Когда хозяин наконец удалился, пообещав принести «всё самое лучшее», Сакура подался вперёд и спросил: — Так. Фамилию ты носишь папину. Не отцову. Почему? Хаято, который как раз подносил чашку с чаем к губам, замер на секунду. Потом поставил чашку на стол и посмотрел на Сакуру. — Ну, — произнёс он, растягивая слово, — тут есть один нюанс. Видишь ли, «Хуа» — это не совсем фамилия в привычном тебе смысле. Скорее... название города. Или местности. Или чего-то вроде псевдонима, который отец выбрал себе сам и который со временем стал звучать как титул. А «Се» — это род. Древний и когда-то императорский, если хочешь. Сакура подался вперёд, всё ещё сжимая палочки в пальцах, и спросил: — Погоди. То есть Се — это типа более неконфликтная фамилия, что ли? Ну, в смысле, Хуа Чэн — демон, князь, его все боятся, а Се Лянь — он же... ну, ты понимаешь. Спокойный. Дипломатичный. Его все любят. Поэтому ты Се, а не Хуа? Хаято замер с чашкой в руке. В его мыслях пронеслась короткая, но очень яркая картинка: Се Лянь в расцвете своей юности, с мечом в одной руке и с лицом человека, который только что в одиночку вырезал половину страны, а теперь думает, не вырезать ли вторую. «Безобидная фамилия». «Спокойный». «Дипломатичный». Боги, дайте ему сил. Он поставил чашку на стол и посмотрел на Сакуру с той самой лёгкой, ироничной улыбкой, которая появлялась у него всякий раз, когда он собирался сказать что-то, что лишь наполовину было шуткой. — Ага, она действительно менее конфликтная. В глазах окружающих. По крайней мере, на первый взгляд. Хозяин вернулся с подносом, уставленным тарелками: дымящиеся пельмени, пиалы с соусом, нарезанный имбирь, лапша с овощами и ещё какие-то закуски, которых Сакура не заказывал. Отдельно, на маленькой керамической тарелочке с синей глазурью, лежали тонкие ломтики печени, приправленные пряностями и обжаренные до хрустящей корочки. Демон снова поклонился — на этот раз трижды, — пожелал Суо долгих лет и процветания, а затем так же низко поклонился Сакуре, пробормотав что-то про «спутника молодого господина», и исчез так же быстро, как появился. Сакура подождал, пока он отойдёт, взял палочки и подцепил пельмень. Потом наклонился к Хаято и спросил, понизив голос: — Ладно, это я понял. Но почему мне все кланяются? Я ж просто с тобой пришёл. Хаято взял палочки и аккуратно подцепил пельмень. Его лицо оставалось спокойным, но в глазу блеснула та самая знакомая искра. — Потому что ты со мной, — сказал он. — А я — Се Хуан, сын их обожаемых глав. Здесь это кое-что значит. И если кто-то хочет выказать уважение мне, он выказывает его и тебе. Это правило. Никто не станет оскорблять спутника члена семьи градоначальника — по крайней мере, открыто. Сакура помолчал, переваривая услышанное. Потом взял ещё один пельмень и задумчиво прожевал. А потом его взгляд упал на Хаято, который с невозмутимым видом подцепил палочками ломтик печени и отправил его в рот. Сакура смотрел, как двигаются его челюсти, как он проглатывает, как тянется за следующим куском, и вдруг его накрыло. Это было странное чувство — не страх, не отвращение, а скорее осознание. Он сидел в обители демонов и мертвецов, за одним столом с существом, которое ело человеческую печень и даже не поморщилось. Вокруг них кишели тени, торговались демоны, звенели монеты, мерцали фонари, и где-то в углу лавки паук размером с кулак плёл паутину между стропилами. Всё это должно было бы его пугать. Должно было бы вызывать желание бежать без оглядки. Но вместо этого Сакура чувствовал себя странно... спокойно. Как дома. Как будто он уже бывал здесь когда-то. Как будто этот город — с его жутковатым уютом, с его странными законами, с его демонами, которые кланяются ему в пояс, — был не чужим местом, а чем-то, что он просто забыл и теперь вспоминает заново. Он отвёл взгляд от Хаято и уставился в свою тарелку. «Ебать, — подумал он про себя. — Мне тут комфортно. Реально комфортно. В городе демонов. С парнем, который жрёт человеческую печень. Ну и дела». — Ты чего? — спросил Хаято, заметив его задумчивость. — Ничего, — Сакура взял ещё один пельмень. — Просто задумался. *** Резиденция Блаженства встретила их тишиной — той особенной, глубокой тишиной, какая бывает в старых домах, где половицы помнят шаги многих поколений. Это было огромное здание в самом сердце Призрачного города: с изогнутыми крышами, уходящими в темноту, с резными балками, с галереями, опоясывающими внутренний двор, и с садом камней, который в лунном свете казался застывшим морем. Сакура шёл за Хаято по длинному коридору, всё ещё переваривая впечатления от прогулки — танхулу, пельмени, вкус лапши на языке и странное, тёплое чувство от того, что ему тут было комфортно. Он уже начал привыкать к тому, что дом Суо — это не просто дом, а целая вселенная, но Резиденция Блаженства была чем-то совсем иным. Она дышала древностью, властью и ещё чем-то — чем-то, что заставляло его чувствовать себя крошечным и незначительным. Они миновали несколько поворотов, прошли через зал с фонтаном, где вода стекала по каменным ступеням с тихим, убаюкивающим журчанием, и вышли в небольшую гостиную, смежную с главной спальней. Дверь в спальню была приоткрыта, и оттуда лился мягкий, золотистый свет — неяркий, приглушённый бумажными фонарями. Хаято шагнул вперёд, уже открывая рот, чтобы позвать родителей, но замер на пороге. Сакура, шедший следом, едва не врезался ему в спину. На низкой тахте у окна, выходящего в сад камней, сидел Се Лянь. Его белое ханьфу — то самое, простое, из тончайшего шёлка, которое Сакура видел на нём всего пару раз, — сползло с одного плеча, открывая бледную кожу, острые ключицы и длинную, изящную шею. Волосы, обычно собранные в аккуратный узел, были распущены и свободно лежали на плечах, спускаясь ниже лопаток, и несколько прядей прилипли к влажному виску. Он сидел босиком, поджав одну ногу под себя, и смотрел куда-то в сад — но взгляд его был рассеянным, отсутствующим, словно он только что очнулся от долгого сна и ещё не до конца понял, где находится. И на его коже были синяки. Не страшные, не тёмные — лёгкие, розоватые, едва заметные в золотистом свете фонарей. Один на шее, чуть ниже уха. Второй — на ключице. Третий, совсем слабый, на внутренней стороне запястья, выглядывающей из-под широкого рукава. Следы пальцев. Следы губ. Следы того, что здесь происходило совсем недавно и явно не имело ничего общего с насилием — но выглядело при этом так, будто Се Ляня только что хорошенько оттрахали и бросили приходить в себя. Сакура замер. Его глаза медленно расширились. Он перевёл взгляд с Се Ляня на Хаято, потом обратно, потом снова на Хаято — и, схватив его за рукав, потянул на себя, заставляя наклониться. — Суо, — прошептал он очень, очень тихо, почти беззвучно. — Суо, блять, погоди. — Что? — Хаято наклонился к нему, и его бровь приподнялась. — Я, конечно, всё понимаю, — Сакура говорил быстро, глотая слова и косясь на Се Ляня, который, кажется, всё ещё их не замечал. — Я понимаю, что тут произошло. Я не дурак. Но ты уверен, что это всё было добровольно? Типа… посмотри на него. Он весь в синяках. Он сидит тут один, босиком, с потерянным взглядом, как будто его… ну… как будто ему помощь нужна. Я не говорю, что твой отец… но вдруг? Вдруг что-то пошло не так? Может, ему плохо? Может, надо спросить? Хаято посмотрел на Сакуру. Потом на Се Ляня. Потом снова на Сакуру. Его лицо оставалось спокойным, но в глазу зажглась та самая искра — смесь удивления, веселья и какой-то странной, почти отеческой нежности. — Золотце, — сказал он тихо, — я понимаю твоё беспокойство. И я его ценю. Но поверь мне: если бы папа не хотел, он бы не позволял. И если бы ему было плохо, он бы не сидел здесь с таким лицом. Он бы уже давно был на ногах, с мечом в руке, и моего отца бы здесь не было. В буквальном смысле. — Но он выглядит так, будто его… — Сакура осёкся, не в силах подобрать слово. — Будто его очень сильно любили? — подсказал Хаято. — Да. Так и было. Сакура открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент Се Лянь моргнул и повернул голову. Его взгляд сфокусировался не сразу — потребовалась пара секунд, чтобы он узнал вошедших. А потом его губы дрогнули в лёгкой, почти извиняющейся улыбке. — А, вы вернулись, — сказал он. Голос звучал мягче обычного, чуть хрипловато, но в нём больше не было того напряжения, которое Сакура слышал утром. — Простите, я не услышал, как вы вошли. — Мы только что, — Хаято выпрямился и шагнул в комнату. — Ты как, пап? В порядке? — Да, — Се Лянь чуть повернулся, поправляя сползшее ханьфу, но без особой спешки. — Просто устал... — Он помолчал и добавил, чуть склонив голову к плечу: — Сань Лан не с вами? — Мы думали, он с тобой, — сказал Хаято. – Он сказал, куда пошел? — Сказал, что нужно кое с кем переговорить. Видимо, нужно уладить какие-то дела Сакура, который всё это время стоял столбом, чувствуя, как горят уши, вдруг осознал, что Се Лянь смотрит на него — и улыбается. Не насмешливо. Не осуждающе. А как-то… тепло. Как будто он был рад его видеть. Как будто они были семьёй, и это было нормально — зайти в гостиную и увидеть его таким. — Если захотите есть, — сказал Се Лянь, поднимаясь и запахивая ханьфу, — скажите слугам. Тут где-то должна быть Чэнь-и, она обычно дежурит в этом крыле. — Мы не голодны, — ответил Хаято. — Но чай бы выпили. — Я распоряжусь. Се Лянь провёл ладонью по волосам, убирая их с лица, и направился к двери — босиком, с лёгкой улыбкой на губах. Сакура проводил его взглядом и только когда шаги стихли в коридоре, медленно выдохнул. Хаято похлопал его по плечу. — Видишь? — сказал он. — Всё в порядке. Они миновали ещё один поворот, прошли мимо закрытых дверей, за которыми было тихо и темно, и уже подходили к лестнице, когда Сакура вдруг остановился. — Погоди, — сказал он, хмурясь. — У твоего отца же были короткие волосы. Когда мы с ним виделись в прошлый раз — ещё до всего этого, — он был с короткими. А сейчас они у него длинные. Очень длинные, как были до этого. Как это вообще работает? Он что, парик носит? Хаято остановился и обернулся. Его бровь приподнялась, и на губах заиграла та самая ленивая, чуть насмешливая улыбка, которая всегда появлялась, когда Сакура задавал вопросы, ответы на которые ему, по мнению Хаято, следовало бы уже знать. — Золотце, — сказал он, — ты живёшь в одном доме с кицунэ, общаешься с демонами, гуляешь по Призрачному городу и ешь пельмени в компании существ, которые старше некоторых храмов. И тебя удивляет, что у моего отца отросли волосы? — Ну… — Сакура осёкся. — Я просто спросил. — Магия, золотце, — Хаято взмахнул рукавом, и жест вышел до того театральным, что Сакура невольно фыркнул. — С помощью магии волосы могут отрастать заново, если владелец позволит. Это не сложнее, чем отрастить хвост или уши. Просто большинство демонов предпочитают не заморачиваться, а отец… ну, папа говорит, что это одна из его немногих невинных радостей. — Невинных? — Сакура скептически приподнял бровь. — По сравнению с остальными его радостями — да. Сакура задумался. Они пошли дальше, и он некоторое время молчал, переваривая услышанное. Потом снова заговорил: — А у тебя так тоже можно? Ну, отрастить волосы магией? — Можно, — Хаято пожал плечами. — Но мне нравится моя длина. И потом, если я отращу их до пояса, ты будешь на них спать, и мы будем тратить по полчаса каждое утро, чтобы распутать колтуны. Оно тебе надо? — Нет, — честно ответил Сакура. — Вот и мне не надо. Они наконец добрались до комнаты — той самой, с низкой кроватью, жаровней и окном в сад камней. Хаято уже взялся за ручку двери, когда из тени коридора бесшумно выступила фигура. Это была Чэнь-и — одна из старших слуг Резиденции, немолодая демоница с седыми висками и безупречной осанкой, одетая в тёмно-синее ханьфу без единой складки. Она поклонилась — ровно, с тем сдержанным достоинством, которое выдавало многолетнюю службу при семье Се. — Молодой господин, — произнесла она, — градоначальник требует вас к себе. Дело срочное. Хаято замер, не успев повернуть ручку. Его лицо осталось спокойным, но что-то в тоне слуги заставило его насторожиться. Чэнь-и никогда не преувеличивала. Если она сказала «срочное», значит, это действительно не ждало. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел. В коридоре, за спиной Чэнь-и, возникла ещё одна фигура — на этот раз куда более внушительная. Хуа Чэн появился бесшумно, как всегда, но сегодня в его лице не было ни привычной ленивой усмешки, ни искры предвкушения. Он был серьёзен. Собран. И этот контраст с его обычным образом ударил по нервам сильнее, чем любые слова. Он посмотрел на Хаято и заговорил на китайском — резко, отрывисто, без тени привычного балагана. Сакура, стоявший рядом, не понял ни слова, но по тому, как напряглись плечи Хаято, как дрогнули его пальцы, сжимавшие ручку двери, он понял: это не шутка . Дело действительно серьёзное. Хаято ответил — тоже на китайском, коротко, двумя фразами. Его голос звучал ровно, но в нём появилась та самая стальная нота, которая всегда возникала, когда он переходил в режим боевой готовности. Затем он повернулся к Сакуре. — Золотце, — сказал он, и его голос смягчился, но остался сосредоточенным. — Прости, это срочно и мне нужно идти. Скоро придет Кирю, если захочешь погулять ещё, сходите вместе. — Я понял. Хаято посмотрел на него долгим взглядом, потом шагнул ближе и поцеловал — быстро, но крепко, в уголок губ. А затем развернулся и пошёл за отцом.