Почему?

Витя       Они вернулись с задания благополучно. Наутро Алик вел себя как ни в чем не бывало. Наступила череда тяжелых, пыльных, кровавых дней с длинными пешими переходами, боями, вечными мозолями, поносом, оторванными конечностями и размазанными по песку кишками. На привале или перед сном, когда находилось время подумать, Витя проматывал в голове прошедшие дни, искал какой-нибудь намек: взгляд, рукопожатие, жест, но Алик, казалось, ничем его не выделял, относился хорошо и ровно, на задания тет-а-тет не брал. От его благожелательного равнодушия Вите делалось тоскливо, но он держал ночное обещание — заботился о Командире, прикрывал его в бою, незаметно подносил чай, бегал по мелким поручениям, даже когда сам был почти без сил.       На сотый день его срочной службы случилась беда. Их вдвоем с Антоном отправили с канистрами за водой, совсем недалеко. Все должно было быть чисто, но товарищ, шедший впереди, подорвался на мине и разлетелся на куски. Витю задело осколками, он потерял сознание, очнулся в лазарете с перемотанным бинтами лицом.       — Ничего, ничего, главное живой,— причитал над ним чей-то голос.       Дело дрянь, подумал Витя и провалился в сон без сновидений. Врач потом объяснил, что сделал все возможное, вытащил осколки и даже ухо у него будет слышать, что просто отлично, но вот шрамы на лице останутся, и тут уж ничего не поделать. Витя никогда не был красавцем и у девчонок большого интереса не вызывал, а с искореженной мордой шансы подцепить кого-то и не сдохнуть в одиночестве, если ему суждено выбраться из этой мясорубки, резко сходили на нет. Боевой дух, надежды, оптимизм оставили его. Он лежал, пялился в потолок полевого госпиталя и гонял по кругу мрачные мысли: никому не нужен, никому не будет нужен, урод навеки, лучше бы это я сдох, какая дрянь и глупость — эта война. Товарищи заходили, говорили: не вешай нос, шрамы украшают мужчину, спасибо, что живой, но видно было, что им нет до него дела, а жалеют они погибшего — веселого и обаятельного Тошу. Иногда через вязкий как мокрота сгусток размышлений прорывались голоса из радиоточки, подло оповещавшей сограждан об успехах Советской Армии и важности интернациональной миссии. На четвертый или пятый день пришел Алик в накинутом на гимнастерку халате и расплылся в улыбке. — Раньше не мог, задания. Ну как, боец, идешь на поправку? Витя угрюмо уставился на Командира. Даже сейчас улыбнуться, пошутить было ему невмоготу.       — Раскис?       Витя отвел взгляд и сильно испугался, что расплачется.       — Можно? — Алик проигнорировал шаткий табурет и уселся на краешек кровати. — Я чистый.       Они полулежали на металлической койке плечом к плечу в тишине, потом Алик пошарил в нижнем накладном кармане и вытащил потрепанную книгу в бумажной обложке.       — Вот, тебе. Еле раздобыл. Выменял.       — На что?       — Да не важно. Что б нескучно было.       — Алик, — голос почти сорвался, пришлось перейти на сиплый шепот — почитай мне, а?       Он предательски быстро заснул, а когда проснулся, друга уже не было, на тумбочке лежали “Приключения Тома Сойера”, а на второй главе был загнут уголок.       Потом Алик долго не приходил, но иногда появлялся врач и проделывал какие-то малоприятные штуки с его ухом. Скоро обещали снять бинты. Этого момента Витя боялся, но повлиять не мог.       Он ждал. Серо-коричневые дни в палатке лазарета тянулись однообразно и бессобытийно. После заката Витя беспокоился и плохо спал. В одну из ночей — он давно перестал смотреть на календарь — в приемном покое зашевелились, послышались голоса, кто-то коротко вскрикнул. Доставили раненого. Сердце у Вити сжалось в тревожный подергивающийся ком. Раненого перевезли в операционную, голоса отдалились. У Вити под бинтами разнылась челюсть, так сильно он, сам того не замечая, стиснул зубы. Минут через двадцать в палату завезли пациента, и Витя по силуэту угадал — Алик. Не думая ни секунды, вскочил, подбежал к медбрату, схватил за халат.       — Что с Командиром? Ранен?       — Полегче, больной. Все с ним хорошо. Голову слегка повредил. Жить будет.       Алика переложили на кровать через две свободных от его. В дальнем углу палаты слабым ночником светил прожектор, в его свете Алик выглядел пугающе бледным, обмотанная бинтами голова неудобно лежала на подушке. Витя дождался, пока все выйдут, подошел к койке, поправил подушку, подпихнув ее под шею. Сел рядом на табурет. Алик не открывал глаза и не шевелился. Что с ним стряслось? Витя осторожно взял Командира за руку: сухая и горячая. Согнувшись, он просидел у кровати несколько часов, дремал, возвращался в страшную реальность и снова ненадолго проваливался в поверхностный неспокойный сон. Рука Алика в его руке пошевелилась. Витя быстро разжал пальцы. Друг смотрел расфокусированным пугающим взглядом, потом просипел:       — Ведро.       Витя схватил из-под кровати белую эмалированную утку, и Алика вывернуло наизнанку. Он убрал посудину обратно под кровать, сбегал к своей койке и принес воды, хотел поить, но Командир уже отключился. Витя снова согнулся в три погибели и продолжил дозор.       Разбудил его утренний обход.       — Вольский, вы чего тут? Марш в кровать. — Доктор не злился, и это было приятно.       — С ним все будет в порядке? — Спросонья Витя мало что соображал.       — Все будет отлично. И с вами тоже. Но нужно отдыхать, чтобы скорее вернуться в строй!       Витя поплелся в свой опостылевший угол. Ныла шея, безбожно затекла спина. За обходом был завтрак, на который он не мог смотреть. Не ел. Вернулась медсестра с какими-то таблетками, ругала его как ребенка, что ничего не съел, что портит ей план лечения и образцовость госпиталя. Всю жизнь: в школе, дома и теперь здесь, на войне, его постоянно винователи безо всяких причин. Сколько так будет продолжаться, до смерти?       Пришло тупое утреннее затишье. Витя перебрался к Алику, сел на кровать в ногах. В дневном свете Алик выглядел получше. Веки у него задрожали, больной открыл глаза:       — Дай водички, дружище.       Потом его снова вывернуло. Витя позвал медсестру и долго дожидался, чтобы она ушла.       — Ты как, Алик?       — Лучше всех.       — Это в бою?       Лицо у Командира посерело.       — Не, это так... Потом расскажу. Иди, садись сюда.       Витя сбегал за своей подушкой, захватил книжку, подарок Алика, и улегся рядом, прижавшись к Командиру плечом.       — Ну что, боец, теперь ты мне почитай.       — Да я это… У меня голос некрасивый. Я как-то не умею вслух…— забормотал Витя, но под смеющимся взглядом Алика открыл Тома Сойера и начал читать про смекалистого паренька и покраску забора.       Алик уснул, уронив голову. Витя уложил его поудобнее и лег сам. Командир спал глубоким сном, Витя не утерпел и обнял его одной рукой. Поправляйся скорее. Остальное — фигня.

***

Под бинтами оказалось страшно, но не очень. Алик сидел с ним рядом, пока снимали повязку и давали зеркало.       — Это подзатянется. Следы будут вроде как от оспы. Несильно заметные, — утешал его врач.       — Нормально, брат. Прорвемся, — Алик похлопал его по плечу.       Витя позабыл про шрамы и свое развороченное лицо.       Брат.